Война за мир

Глава третья
Вдали от шума городского

Старовск они проскочили за считанные минуты, хоть и сбросили скорость до сорока кэмэ в час, как того требовали суровые правила дорожного движения и почему-то обилие гаишников на дороге. Ольшанский несколько напрягся, но все обошлось, никто их не остановил. Большой протяженностью Старовск похвастать никак не мог, да и обогнули они его по окраине, не заезжая в центр. И вот перечеркнутая табличка «Старовск» осталась позади. Еще какое-то время вдоль дороги тянулись отчего-то не вошедшие в городскую черту обнесенные шаткими заборчиками частные дома с непременными огородами, но и они вскоре пропали за кормой джипа. Слева и справа стеной встала тайга, с каждым километром подступавшая к дороге все ближе.
– Не понял, – сказал Сварог, – мы же должны были что-то забрать в этом Старовске, кого-то захватить, а также отдохнуть, перекусить и насладиться видами этого чудного города. Или я что-то напутал?
– Увы, приходится быть чертовски осторожным, мои колонель, приходится натаптывать ложный след, в такие времена живем, никому нельзя верить, – с деланной скорбью произнес олигарх. – Чем меньше знают друзья, тем меньше знают враги. Что знают двое, то знает и свинья.
– Ну, ну, герр Мюллер, старый лис, – Сварог покачал головой. – А отчего-то я нисколечко не удивлен, представьте.
– Ладно, на сей раз скажу вам истинную правду – ваши расчеты на отдых скоро оправдаются. Часика через два, это ведь скоро?
Ольшанский замолчал. Уточнять насчет отдыха, равно как и продолжать свой рассказ про тибетско-непальские монастыри, он не намеревался, видимо, отложив все это до того самого таинственного места, до которого осталось «часика два»…
Езда пошла насквозь унылая. Пейзаж за окнами не радовал большим разнообразием – деревья и сопки, изредка ручьи и речки. Сопки то подступали вплотную к дороге, то отпрыгивали подальше. Сварог ожидал, что асфальт вот-вот закончится. Ежели закончились обитаемые места, то кому нужен этот ваш асфальт, скажите на милость?
Так оно и вышло. Вскоре они уже катили по грунтовке, дорога становилась все уже, вот-вот и ветки начнут хлестать по стеклу…
На одной из развилок они свернули с грунтовки на еще более узкую и уж совсем, что невооруженным глазом видно, малопроезжую дорогу. С колдобинами не справлялись даже амортизаторы олигархических автомонстров, и пришлось им всем досыта попрыгать на автомобильных сиденьях.
– Блин, куда ты нас завез… – начала было Лана, но тут же утихла, едва не прикусив язык.
– Сейчас увидишь, – пообещал Ольшанский.
И действительно, неизвестность тянулась недолго. Лес расступился, и взорам открылся хуторок в лесу. Бревенчатый дом, дощатые сараи, ухоженный огород – все это обнесено высоким частым стамовником. Дорога упирается в ворота (довольно хилые, видимость, а не ворота). Дальше хутора дорога не ведет.
– Похоже на дом лесника, – сказал Сварог. – Именно так они обычно и выглядят
– Он и есть, – сказал Ольшанский. – Несколько лет здесь работает егерем мой человек. За лесом приглядывает надежно, у него не забалуешь, не забраконьерствуешь. Отсюда и до Аркаима рукой подать… ежели мерить по сибирским меркам, конечно. А за Аркаимом тоже тщательный пригляд нужен.
Машины остановились перед воротами. Из первого джипа выскочил шофер, размотал скрепляющую створки проволоку распахнул ворота.
Машины въехали на просторный двор, остановились у крыльца. Хлопнули дверцы, хлопцы привычно рассредоточились по двору, держа обстановку, Ключник же застыл за спиной олигарха.
Хозяин, вопреки ожиданиям, появился не из дверей дома, а откуда-то из-за сараев. Был он в свитере, непромокаемых охотничьих штанах со множеством карманов, кирзовых сапогах. И с охотничьим карабином в руке. Сварог не сомневался, что, заслышав шум моторов, лесник выскочил из дома, может быть, выпрыгнул из окна, чтобы сперва со стороны поглядеть, кто пожаловал, и в зависимости от этого либо выйти с распростертыми объятьями, либо на партизанский манер уйти в тайгу Значит, есть кого опасаться гражданину отшельнику…
– Осторожен ты, брат, как я погляжу, – такими словами встретил «своего лесника» Ольшанский.
Это был невысокий, худощавый азиат. Как полагается, раскосый и скуластый. К какой именно народности принадлежит хозяин лесного хутора, по лицу Сварог определить не мог даже приблизительно. А помнится, когда-то его учили в этом разбираться, но поскольку навыки по-настоящему ни разу не пригодились, то учение забылось – голая теория, знаете ли, всегда плохо приживается. Да и возраст товарища лесника Сварог не взялся бы угадать. Равно может быть как тридцать, так и все пятьдесят. С этими восточными людьми ни в чем нельзя быть абсолютно уверенным.
– Будешь тут осторожным, – чуть усмехнулся лесник. – Недавно из Старовска приезжали поквитаться любители незаконного отстрела бедных диких животных. Серьезные люди, между прочим.
– Не начальник ли милиции Старовска? – спросил Ольшанский. – Который не единожды обещал навести в лесу порядок и по единственно справедливым таежным законам разобраться с наглым лесником, который никак не может уяснить, кто в районе хозяин и кому все позволено?
– Он, – лесник улыбнулся загадочной восточной улыбкой. – Привез с собой еще две машины дружков.
– И вооружены все были, конечно, что твоя воздушно-десантная дивизия?
– А как же, – лесник мазнул по Сварогу своим загадочным восточным взглядом, и отчего-то Сварогу сделалось от этого взгляда не по себе. Но детектор опасности молчал в тряпочку. – На одни погоны и удостоверения решили не полагаться.
– Сколько уцелело? – деловито спросил Ольшанский.
– Двое рядовых ментов, которые вовремя сообразили, как надо правильно себя вести. Они же и… подчистили все следы.
– Ты их отпустил? Думаешь, они никому не расскажут?
– Расскажут. Но представят дело так: начальник лично возглавил погоню за опасными преступниками и погиб на боевом посту вместе со своими героическими сподвижниками. И я тебя уверяю, этим ментам и в голову не придет рассказать правду хоть кому-то, пусть и под строжайшим секретом. Даже женам и надежнейшим из друзей.
Произнесено это было без всякой патетики, можно сказать, небрежно, но было в словах и взгляде лесника нечто такое, отчего Сварог преисполнился уверенности: все так и есть, эти чудом выжившие менты и под пытками не признаются, что же на самом деле произошло в тайге.
Так вот почему столько гибэдэдэшников на трассе: по случаю геройской гибели начальника Старовского ГУВД от лап злобных рецидивистов наверняка объявлен какой-нибудь там «Перехват» или «Невод»…
– Так кого ж ты еще боишься, сокол мой? – спросил Ольшанский, закуривая. – Разве остались еще какие-то враги?
– Сюда нет-нет, а наезжают еще и из других городов, и из других районов. Приходится вразумлять. А кто-то мог затаить на меня злобу.
– Жаль лишать тайгу такого защитника, – с притворной печалью вздохнул Ольшанский. – Но придется. Тебя как представить моему новому знакомому – твоим настоящем именем или тем, которое у тебя в последнем паспорте?
– А что… – голос лесника как-то странно изменился. – Пришло время… называть имена?
– Пришло, – кивнув, со всей серьезностью сказал Ольшанский. – Пришло это время.
И тут с лесником стали происходить вещи престранные и поразительные. Сварогу крайне редко приходилось видеть, чтобы люди бледнели так молниеносно и качественно. Как стена. Как мел. Лицо азиата враз утратило пресловутую азиатскую непроницаемость. Какое там «утратило»! На его лице явственно проступила полнейшая растерянность. Он прямо-таки задрожал лицом, глаза округлились, а взгляд заметался – с Ольшанского на Сварога и обратно. На миг Сварогу показалось, что сейчас лесник непременно вытянет дрожащий палец в его сторону или в сторону олигарха, сопровождая жест каким-нибудь протяжным нечленораздельным мычанием. Но нет. Лесник все же справился с собой, хотя, похоже, это стоило ему немалых усилий. Помогло, не иначе, врожденное азиатское умение управлять своими эмоциями. Он опустил глаза в землю и произнес довольно ровным голосом:
– Тогда называй меня моим именем.
– Позвольте представить, – повернувшись к Сварогу, с некоторой торжественностью произнес Ольшанский, – мой верный… компаньон Донирчеммо Томба. А это господин Сварог, который прибыл из Африки вместо профессора Беркли, но так пока и не рассказал, что же стало с профессором. Так ты будешь держать нас во дворе или пригласишь в дом?
– Да, конечно. Проходите.
Лесник первым взбежал по лестнице крыльца, распахнул дверь, заглянул внутрь дома, сразу за порогом поднял руку и что-то привычно нащупал у стены. Оказалось – коробок.
Чиркнув спичкой, Томба зажег свечу вставленную в стеклянный фонарь. Светильник сей, надо признать, немногое высветил, разве что дал понять: они находятся в коридоре.
– Забыл предупредить, – наклонившись к Сварогу, отчего-то шепотом проговорил Ольшанский. – Донирчеммо Томба не жалует электричество. Живет при лучине.
– Однако в сарае стоит дизелюшка, и запас топлива имеется, – услышав его слова, сказал лесник. – Ради вас могу запустить.
– Не надо, – отмахнулся Ольшанский. – Может, попозже, когда совсем стемнеет.
– А разве мы здесь заночуем? – спросила Лана.
– По тайге ночью много не наездишь, – сказал олигарх. – Отправимся завтра с рассветом, к десяти будем на месте. В самый раз прибудем.
Без всяких указаний со стороны начальника вся охрана Ольшанского, и Ключник в том числе, осталась внизу.
Повесив светильник на крюк возле двери, лесник жестом пригласил гостей за собой. Через сени Томба провел их в просторную гостиную, тут же стал обходить комнату, зажигая висящие в углах свечные фонари.
Обстановка здесь была воистину аскетическая: циновки на полу, около полудюжины деревянных колодок с набитыми поверху кусками войлока (то ли крохотные табуретки, то ли подголовники, задуманные как замена подушкам). А добрую половину комнаты занимал стол на коротких, сантиметров двадцать, ножках. Стульев, пусть и таких же мелких, к нему не прилагалось. Вот и вся обстановка, не считая стен, потолка и фонарей. Сразу приходили на ум такие выражения, как примат духовного над материальным, отказ даже от мало-мальских плотских радостей во имя укрепления силы духа, во имя самосовершенствования и еще более глубокого проникновения в Истинное Знание… Монастырем попахивает, короче говоря. Вернее, монастырскими привычками.
Случайно ли?
– М-да, не зашикуешь, – тихо проговорила Лана, ни к кому конкретно не обращаясь. – А вокруг безлюдная тайга, точно такая же, как и тысячи тысяч лет назад… Бог мой, даже как-то не верится, что где-то есть компьютеры, Интернет, стереосистемы и реклама. А также биржевые котировки и идиотское шоу Малахова. Не верится, что где-то в офисах люди готовы душу дьяволу продать за повышение из младших клерков в полусредние. И начинаешь думать: а так уж ли важно и необходимо все вышеперечисленное? – она печально вздохнула. – Видишь, Ольшанский, что делает тайга даже с насквозь практичными женщинами…
– Возвращает к истокам, – хмыкнул олигарх. – А может, ты просто завидуешь, а? Потому что закрадывается мыслишка: а вдруг живущие тут счастливее всех нас, так называемых цивилизованных людей?
– А на мой взгляд, философствовать гораздо сподручнее на сытый желудок, – вставил и Сварог свое слово. – Пора бы уж и подкрепиться.
– Эт-то верно, – согласился Ольшанский. – Донирчеммо, сходи потом к машинам. Там у ребят в багажниках кое-что прихвачено с собой…
После чего олигарх опустился на циновки, сел, сноровисто подогнув под себя ноги, и жестом призвал Сварога и Лану последовать его примеру.
– А… – открыла было рот Лана.
– А стульев в этом доме нету, ни одного, – предвосхитил ее вопрос Ольшанский.
– Ну и завез ты меня, – пробурчала Лана и попыталась примоститься на обитых войлоком деревянных колодках, но у нее ничего не получалось, она плюнула и, сев на циновки, заплела ноги каким-то замысловатым способом, едва не морским узлом, продемонстрировав недюжиную гибкость в членах. Ну а Сварог, не мудрствуя, без должной грациозности и без акробатических изысков уселся на пол по-турецки.
– Очень романтическая обстановка, не находишь, прелесть моя бывшая? – с явной подначкой обратился к Лане олигарх.
– Да пошел ты в жопу со своей романтикой, – огрызнулась та.
Обещанной трапезы ждать пришлось не дольше получаса. Беседа за столом как-то не клеилась все это время, они вяло, без всякого энтузиазма обменивались короткими репликами. Вялость, наверное, была от усталости, в общем-то, напрашивалась какая-то встряска. Может, сытный ужин встряхнет?
Наконец лесник с невыговариваемым именем накрыл стол. На молочного цвета скатерть поставил четыре вместительные глиняные миски с чем-то белесо-коричневым и яростно дымящимся, медное блюдо с лепешками, плошку с чищеными лесными орехами и плошку с плавающим в коричневом соусе яством, похожим на груду миниатюрных голубцов. На подносе пускал пары из носика медный чайник, окруженный, как генерал адъютантами, мелкими, на один глоток, чашками. Отдельный угол стола был выделен под яства из багажников машин: копченую колбасу, сыр, ветчину, какие-то жестянки и прочие баночки. А кроме того, из тех же багажников на стол попало три бутылки – водка, коньяк, вино.
Назначение блюда с водой, принесенного лесником в последнюю очередь и водруженного в центр стола, Сварог угадал правильно – омовение. Пример показал Донирчеммо Томба, первым окунув пальцы в чуть теплую, дурманно пахнущую травами воду, после чего несколько раз сильно встряхнул кистями рук. «Сомнительная гигиена, – подумал Сварог, дождавшись своей очереди макнуть конечности. – Надо быть железно уверенном в чистоте рук того, с кем садишься за стол… Ну оно, правда, лучше, чем вовсе никакой гигиены».
– Не знаю, кто как, а я предпочитаю стряпню Донирчеммо Томба, – заявил Ольшанский, вытирая руки льняной салфеткой. И свои слова он подтвердил тем, что вооружился палочками для еды и поднял со стола дымящуюся глиняную миску.
Донирчеммо Томба, закончив все хлопоты, привычно опустился на пол, ловко подвернул ноги. Он, разумеется, тоже предпочел свою стряпню. Да и Сварог, подумав, последовал его примеру.
Вопреки ожиданиям, еда оказалась вполне даже ничего. Правда, ни кусочка мясного на столе и в мисках не отыскалось. В мисках обнаружилась лапша в большом количестве, вареные овощи, крошеные сырые овощи, изюм и какие-то вареные корешки, по вкусу отдаленно напоминающие курятину. Все это было залито неким коричневым отваром и обильно приправлено специями, напрочь изничтожающими изначальный вкус блюда, но создающими новый и, следует признать, недурственный вкус. И никакого, заметьте, яда не подсыпали в угощение – что весьма радовало и обнадеживало.
Некоторое время все молча насыщались. Правда, Лана предпочла продукты, привезенные с собой. Она попробовала лепешки «от Донирчеммо Томба», у которых был медовый привкус, скривилась и перешла на более привычную еду.
Молчание нарушил Ольшанский. Он налил только себе (другие отказались) коньячку, пригубил его, сказал, обращаясь к Сварогу и Лане:
– Пари держу, вы сейчас гадаете, мучаетесь вопросом: а кто таков этот наш хозяин и что за неслыханное у него имя – Донирчеммо Томба? А имя самое что ни на есть тибетское, скажу я вам, хотя… Ну впрочем, надо по порядку…
Он выпил коньяк. Странно, но Ольшанский обвально, лавинообразно трезвел прямо на глазах.
– Итак, мы с алюминиевым Зубковым не сошлись во мнениях по некоторым деловым вопросам. И умные люди мне сказали: «Беги, ежели хочешь еще немножко пожить. И желательно как можно дальше. Пересиди где-нибудь, пока закончится передел». Я внял мудрым советам. Потому как и сам премного был наслышан о господине Зубкове. А ломать голову над тем, где отсидеться, не пришлось. Наконец-то у меня появилось свободное время выбраться в Тибет и в Непал и заняться поисками монастыря из своего видения.
Начал Ольшанский с Тибета. Горных монастырей в тех краях действительно оказалось преогромное множество. Чтобы просто обойти их все, потребовался бы не один год. Ну даже не в этом была главная проблема, а в нем самом. Кто он такой для тибетцев? Белый турист. Или лучше сказать, белый дурачок с деньгами, которого надо на эти деньги развести. Оказалось, эти проклятые ламы великолепно насобачились вешать лапшу на уши и знают, что надо петь туристу. Они довольно много выдоили из Ольшанского, глубокомысленно вещая о тайнах бытия, о «третьем глазе», о прочей ерунде. Так бы и дурили дальше, облегчая кошелек, ежели б однажды к Ольшанскому не пришел… вот он.
Олигарх кивнул в сторону Донирчеммо Томба.
– До него дошел слух, что какой-то русский пристает ко всем с расспросами о горных монастырях и ему нужно всенепременно отыскать какой-то определенный монастырь. «Уж не тот ли самый монастырь ему нужен?» – так подумал вот этот азиатский человек, потому и пришел ко мне… А теперь продолжай ты.
Лесник-азиат поставил на стол недопитую чашку чая и едва заметно поклонился.
– Вы ничего не слышали о Джа-ламе? – спросил он, посмотрев по очереди на Лану и Сварога, и ответом ему было пожатие плечами и разведенные в стороны руки. – Джалама, «святой-разбойник». Знаменитый был человек. Между прочим, по происхождению астраханский калмык. У него был собственный город-крепость на границе китайских провинций Синь-Цзян и Цин-хай. Джа-лама грабил караваны, проходящие поблизости от его владений. Это происходило в конце первой четверти двадцатого века…
– Это легенда? – перебила Лана. Ее вопрос бесспорно был порожден былинным тоном повествования и… вызвал странную реакцию у лесника и олигарха. Оба одновременно засмеялись.
– Нет, это быль, барышня, – сказал Донирчеммо Томба. – Самая что ни на есть. Думаю, еще можно отыскать людей, воочию видевших Джа-ламу. Им, конечно, лет под сто, но в горах хватает долгожителей. А главное доказательство того, что Джа-лама никакая не легендарная выдумка…
– …будет явлено чуть позже, – перебил Ольшанский. – Иначе это нас отвлечет.
– Хорошо, – опять чуть заметно поклонился лесник. – Тот случай, о котором я вам расскажу, произошел в девятьсот двадцать третьем году. Джа-лама напал на монастырь Намчувандан. В иные годы он ни за что не осмелился бы на такую дерзкую выходку, побоялся бы гнева Далай-ламы…
– Подождите, подождите, – сказал Сварог. – Название монастыря… Где-то я его уже слышал. Причем совсем недавно…
– Совершенно верно, именно недавно, – хитро подмигнул ему Ольшанский. – Я же вам говорил, что нет в этом мире случайностей и все взаимосвязано. Так называлась храмовая реликвия, хранившаяся в бурятском дацане. Цветок лотоса. Теперь вы понимаете, что, услышав от пришедшего ко мне незнакомца название монастыря, я враз переменил к нему отношение – поначалу-то я был уверен, что он явился морочить мне голову и деньжат срубить. Кстати, с тибетского слово «намчувандан» переводится как «десять сил».
– Так я продолжу, – дождался своей очереди лесник. – В иные годы Джа-лама ни за что не осмелился бы на такую дерзкую выходку, побоялся бы гнева Далай-ламы. В то время Тибетом правил Далай-лама Тринадцатый…
Далай-лама управлял страной с середины девяностых годов девятнадцатого века и до своей кончины в тридцать третьем году века двадцатого. Его считают человеком, открывшим Тибет для остального мира, хотя точнее будет выразиться «вынужденно приоткрывшим». Далай-лама во внешней политике придерживался, как сейчас говорят, системы сдержек и противовесов. В те годы, о которых вел речь Томба, для Тибета все складывалось очень непросто. Натянутые отношения с Пекином, постоянная готовность войны с Китаем… А тут еще в результате Синьхайской революции на свет появляется Южный Китай и его чрезвычайный президент, основатель партии гоминьдан Сунь Ятсен тоже заявляет о своих притязаниях на Тибет. Вдобавок «красные русские», как в Тибете называли большевиков, заняли Монголию, приблизились к границам Тибета, разом превратившись из угрозы далекой и мифической во вполне реальную и близкую. И тут же, разумеется, активизировались англичане, в том веке главные противники русских на Востоке. Англичан никак не устраивало, чтобы «красные русские» вошли в Тибет и превратили его в плацдарм для дальнейшего проникновения на Восток и, в первую очередь, в Индию. Так англичане стали еще и переворот готовить…
– Простим Донирчеммо его многословие, – усмехнулся Ольшанский, цедя коньяк. – Для него все это крайне важно, и вскоре вы поймете почему. А как потом выяснится, и для нас это не менее важно. Продолжай, Донирчеммо.
Итак, англичане вступают в тайные переговоры с Панчен-ламой, вторым по значимости духовным лидером буддистов: Панчен-лама должен занять место Далай-ламы. Англичанам вести тайные сношения очень удобно – Панчен-лама живет в монастыре Ташил-хумпо в Южном Тибете, его владения лежат на границе Тибета с Индией, главной английской колонии на Востоке. Так же удобно будет англичанам в случае чего ввести из Индии в «Снежную страну» экспедиционный корпус. Заручившись поддержкой англичан, Панчен-лама начинает объединять вокруг себя недовольных нынешним Далай-ламой.
А при дворе самого Далай-ламы тоже все не слава богу. Ссорятся две могущественные партии: консервативная партия высшего духовенства (партия лам) и сторонники преобразований (англофилы во главе с министром обороны Царонгом). Ко всему прочему, некая часть вельмож вынашивает замыслы создания так называемого Великого Тибета с присоединением соседних китайских провинций и за спиной Далай-ламы ведет поиски сильного союзника за пределами страны.
Неспокойно и в монастырях. Крупнейший и влиятельнейший монастырь Дрепунг в открытую недоволен политикой Лхасы, в окраинных монастырях волнения, было даже самое настоящее восстание монахов, придерживающихся прокитайской ориентации.
– Я вам рассказываю обо всем этом так подробно, – размеренно говорил Томба, прикрыв веки, – чтобы вы поняли, почему разбойник Джа-лама решился на столь беспрецедентный для буддиста… нет, это слишком мягкое определение… на столь кощунственный поступок, как нападение на монастырь. Впрочем, слово «поступок» неверное, верное – преступление. Он пошел на это преступление, прекрасно понимая, что сейчас властям Тибета не до какого-то разбойника и все ему преспокойно сойдет с рук… Однако достаточно представить себе карту Тибета, как сразу возникает вопрос: почему для нападения Джа-лама выбрал далеко не самый близкий к его владениям монастырь? И это еще мягко сказано, не самый близкий!
Разное говорят. Кто-то считает, что Джа-лама якобы прослышал о несметных сокровищах, хранящихся в монастыре. Например – о неком артефакте, способном одарить владельца силой древних героев… Но большинство людей объясняло все гораздо проще: Джа-лама оказался в этих краях, преследуя богатый караван, а когда по каким-то причинам караван упустил, то выместил злость нападением на монастырь, оказавшийся на свою беду ближе прочих. К тому же как главарь он не мог допустить, чтобы рядовые члены шайки разуверились в удачливости своего предводителя… Правда, все почему-то упускают из виду одно маленькое, но очень важное обстоятельство. Часть прозвища разбойника переводится как «святой». А это означает, он подавал себя людям как истинно верующий, примерный буддист. Преследования властей он не боялся, но ведь непременно пошла бы молва о том, как он грабит монастыри. Эта молва могла переменить к нему отношение… даже отвратить от него людей. Нет, чтобы просто выместить злость и успокоить своих башибузуков, «святой-разбойник» скорее предпочел бы напасть на какую-нибудь деревню или даже вернуться ни с чем…
– Я тебе всегда говорил, что это никакой не аргумент, – перебил лесника Ольшанский. – Знавал я преступников, которые прикидывались верующими похлеще этого Джа-ламы, что не мешало им проделывать штуки, перед которыми грабеж монастыря – всего лишь веселая детская проказа вроде игры в куличики… – Он повернулся к Сварогу: – Но вообще-то, мне сразу понравилась идея насчет артефакта. А вдруг, подумал я, артефакт существует на самом деле и вдобавок до сих пор находится в монастыре? А вот золоту, сразу сказал я тогда себе и Донирчеммо, в заштатном монастыре взяться неоткуда, это все выдумки.
– Я позволю себе продолжить и рассказать, чем все закончилось, – как ни в чем не бывало сказал Донирчеммо Томба. – Джа-лама привел примерно около сотни своих людей к монастырю. Оружия у него было вдосталь – в придачу к прочим своим подвигам Джа-лама довольно активно приторговывал оружием: ведь его город-крепость находился возле самой границы… Известно, что его люди были вооружены британскими винтовками «Ли Энфилд», что у них с собой было по меньшей мере два пулемета и динамитные шашки в немалом количестве. В монастыре же, разумеется, никакого оружия не было, ибо это табу.
В общем, монастырь был почти разрушен, однако, как ни странно, Джа-лама тоже не победил. Он потерял почти всех своих людей и убрался ни с чем. А вот из монахов в живых остался лишь настоятель хамбо-лама Догпа Кхенчунг и один из послушников – хувараков… О деталях происшедшего мало что известно. Сохранились две легендарные версии событий. Согласно первой, монахи, отступая, заманили разбойников в монастырский дацан, с помощью неких механизмов обрушили здание, похоронив и нападавших, и себя под обломками. А вот вторая легенда гласит, что монахи владели тайным знанием, позволявшим им без оружия противостоять ораве вооруженных до зубов бандитов…
– А в легендах хотя бы намекают на то, что это было за тайное оружие? – заинтересовалась Лана.
– Нет, ничего, – покачал головой Донирчеммо Томба. – Но мы впоследствии учитывали то обстоятельство, что тайное оружие могло сохраниться и по сей день. Раз настоятель остался в живых, он должен был передать знание ученикам, а те – своим ученикам.
– Надо так понимать, что вы оба направились в тот монастырь? – спросил Сварог, задумчиво крутя в руке стакан с вином.
– Ага, – кивнул Ольшанский, доливая в рюмку остатки коньяка. – Я уже почти не сомневался, что монастырь Намчувандан – тот самый, который утопал в тумане в моем видении во время клинической смерти. Слишком много совпадений для простой случайности. И, кстати говоря и забегая вперед – я оказался прав.
Он помолчал, вспоминая, а потом сказал:
– Мы были друг в друге заинтересованы. Донирчеммо знал, где находится монастырь, знал язык и местные обычаи, разбирался и в монашеских делах, потому как одно время и сам был монахом. А у меня были деньги, без которых в нашем предприятии никак не обойтись. Монастырь располагался очень высоко в горах. Чтобы добраться до него, нужно было организовать настоящую экспедицию: запастись провизией на неделю, купить – вы будете смеяться! – мулов, набрать подарков, чтобы было чем расположить к себе монахов, нанять проводника по горным тропам. Да и потом, ежели артефакт и в самом деле существует, кто сказал, что нас подпустят к нему бесплатно!
– Подождите, подождите… Зачем вам понадобился тот монастырь, я понимаю, – сказал Сварог. – Но зачем он понадобился уважаемому Донирчеммо?
– В том-то все и дело! – Ольшанский взмахнул рукой, едва не опрокинув тарелку. – Помните, я вам сказал, что Джа-лама – не выдумка былинных сказителей и тому имеется убедительнейшее доказательство? Это доказательство сидит перед вами. Донирчеммо Томба – внук того самого, знаменитого «святого-разбойника» Джа-ламы!
– Истинная правда, – кивнул лесник. – Разбойник Джа-лама – мой дед. После того как я узнал, чья кровь течет в моих жилах, во мне все перевернулось. Это было самым сильным потрясением в моей жизни. Меня охватила одна-единственная страсть – узнать о моем деде Джа-ламе как можно больше. Страсть была настолько сильной, что я даже испугался этой силы, она раздирала меня на части. Чтобы успокоиться и разобраться в себе, я несколько лет провел в монастыре в Монголии. Именно там я со всей отчетливостью осознал, что мне не уйти от этого проклятия – я должен пройти по следам своего деда Джа-ламы, только так я обрету самого себя. И если Джа-лама зачем-то рвался в монастырь Намчувандан, я тоже должен был побывать там и выяснить, что заставило моего деда напасть на обитель…
– Замечу, что Донирчеммо появился в Тибете одновременно со мной, – Ольшанский повернулся к Сварогу: – Еще одна случайность, скажете?
Сварог в ответ пожал плечами. И был в этом жесте совершенно искренен.
– Вы замечательно говорите по-русски, – Лана вскинула глаза на Донирчеммо Томба, – а как утверждает Ольшанский, и по-тибетски тоже. И имя у вас тибетское. А еще, насколько помню, были какие-то астраханские калмыки, из которых происходил ваш дед. Как все запутано, однако…
– Даже более запутано, чем вы себе представляете, – усмехнулся лесник. – Потому что еще были монголы, благодаря которым я и заговорил по-русски. Дело в том, что мой отец ушел из города-крепости Джа-ламы, забрав всю свою семью. Ушел еще при живом деде. Шаг с его стороны был отчаянный. С одной стороны, он предчувствовал, что век Джа-ламы заканчивается и вот-вот до «святого-разбойника» доберутся если не те, то эти. И тогда всему ближайшему окружению «горного Робин Гуда» придется несладко, а в первую голову достанется, конечно, детям разбойника. С другой стороны, вместо благополучной жизни в городе-крепости мой отец обрекал семью на скитания и неизвестность… Он выбрал последнее.
Лесник на несколько секунд замолчал, глядя на догорающую в фонаре свечу. Его скуластое лицо на миг окаменело, на него легла тень.
– Я не могу обсуждать выбор отца, – заговорил он снова. – Он сделал его, и на этом все… Наша семья долго скиталась, жила в нищете. Я родился уже в Монголии. С детских лет говорил на двух языках, тибетском и монгольском. На первом – дома, на втором – на улице. А потом случилось… В общем, в один день я потерял отца, мать, всех братьев и сестер. И сам должен был сдохнуть, но так уж вышло, что не сдох, а выжил. Меня подобрал, спас и приютил один пастух. Он выучил меня многому и среди прочего русскому языку. Он говорил мне: «Поверь мне, этот язык станет для тебя главным языком». Сам Мэлсдорж знал русский не хуже…
– Кто?! Как звали пастуха, ты сказал?! – вырвалось у Сварога. Он чуть было не вскочил со своего места.
– Мэлсдорж, – удивленно повторил лесник. – Человек, который воспитал меня, заменив отца.
На миг все качнулось перед глазами Сварога…
Имя Мэлсдорж – редкое имя. Оно хоть и имело традиционное для монгольских имен окончание «дорж», но «мэлс» переводилось как Маркс, Энгельс, Ленин. Одно время и в Монголии тоже, как и у нас, была такая мода. Но, как и у нас, мода быстро прошла, поэтому не многие дети успели получить экзотические имена. Разве у нас часто встретишь всяких Октябрин и Велемиров?
Мэлсдорж… Воспоминания нахлынули штормовыми волнами. Военный городок в монгольской степи, раскопки древнего кургана, археологиня Света, слухи, бродившие по части о шаманских способностях Мэлсдоржа, провалы в неизвестность, светлобородый вождь Нохор, золотая пуля. А потом – последний, окончательный провал в мир Талара…
«Может быть, все же совпадение? А что пастух… Так кто в Монголии не пастух». Впрочем, нет ничего проще, чем узнать, тот или не тот Мэлсдорж. Один-два уточняющих вопроса…
– Похоже, вам знакомо это имя? Доводилось встречаться?
Сварог заметил, что Ольшанский пристально на него смотрит. Кстати, чересчур пристально для нетрезвого человека. И голос у олигарха был не так уж и нетверд, как можно было ожидать, исходя из того, сколько он всего выкушал за сегодняшний день и за отдельно взятый вечер.
– Да, имя знакомо, – не стал скрывать Сварог. – Возможно, совпадение…
– Ну конечно! – скептически хмыкнул олигарх. – Я же вам весь день талдычу: нет на этом свете никаких случайностей и совпадений, все взаимосвязано. И вы здесь не случайно, и он, и она, и я. И этот ваш монгол должен был сыграть свою роль, он ее и сыграл. И вообще, пришла пора вам увидеть, что картина, которую пишет неизвестный нам Художник и на которой все мы лишь фигурки, кто помельче, а кто покрупнее, близка к завершению: линии сходятся в одной точке, круги замыкаются, подводятся итоги. Осталось набросать последние штрихи…
– Что ж, возможно, вы и правы, – вынужден был согласиться Сварог.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий