Карта и территория. Риск, человеческая природа и проблемы прогнозирования

ГЛАВА 6

ОТ ШХУН ДЛЯ ПЕРЕХВАТА ИНФОРМАЦИИ И ДАЛЕЕ

Наверное, мало кто из американцев в XIX в. задумывался о более широком экономическом развитии, но те, кто задумывался, скорее всего, руководствовались общепринятой мудростью Адама Смита и его последователей: рынки саморегулируются, и всплески безработицы — явление временное. Экономические силы неизбежно толкали к максимальному использованию ресурсов страны. Если предложение избыточно, цены должны падать, а низкие цены должны стимулировать рост спроса. Разумеется, большое внимание уделялось бумам и крахам, но обсуждение состояния экономики в целом велось с качественной точки зрения: «активность понижена» или «деньги очень дороги». Столетие спустя исследователи докапывались до «анналов», восходящих еще к 1790 г.1 Появились точные данные: результаты регулярной переписи населения, которая с каждым разом включала в себя все больше экономических сведений, дали исследователям общее представление о размере и состоянии экономики в годы проведения переписи. Но актуальные данные по американской экономике в целом оставались скудными вплоть до XX в.

Практически все полагали, что роль правительства в экономике очень мала, за исключением защиты от преступности и военных действий, а также обеспечения верховенства закона с особым акцентом на защите права собственности. До Гражданской войны источником средств для финансирования этих функций были исключительно таможенные пошлины, а изредка еще и продажа государственных земель. Подоходный налог появился только с принятием Шестнадцатой поправки к Конституции США в 1913 г.

Официальной налоговой и денежно-кредитной политики в современном понимании не существовало. Правительство не воспринималось как субъект, управляющий макроэкономическим развитием. Конечно, были отдельные случаи, когда Министерство финансов США и, в частности, Второй банк Соединенных Штатов Америки участвовали в том, что сегодня называют налоговой или денежно-кредитной политикой. Но их действия не были систематическими и не шли ни в какое сравнение с сегодняшней реакцией на отклонение от экономических результатов, считающихся оптимальными.

Экономическое прогнозирование как частное дело

В течение первых полутора столетий американской истории экономическое прогнозирование было делом частных компаний и до Гражданской войны имело отношение в основном к сельскому хозяйству и морским перевозкам. Бизнесмены искали прежде всего информацию об их непосредственном конкурентном окружении. В последние десятилетия мы настолько привыкли получать новости в реальном времени, что воспринимаем это как само собой разумеющееся. Но в первой половине XIX в. своевременная информация была таким драгоценным и дорогим ресурсом, что сегодня сложно в это поверить. Информационный голод, особенно на финансовых рынках, в эти ранние годы республики был неутолим. Поток импорта в густонаселенные штаты Восточного побережья был непредсказуем и нередко менял цены и предложение в неожиданном направлении. Чтобы решить эту острую проблему The Journal of Commerce2, основной источник последних новостей о морских перевозках, отправил две шхуны для перехвата прибывающих кораблей и получения торговой информации раньше рынка. Сбор информации с помощью шхун был высокой технологией того времени. Напрасные усилия, порожденные отсутствием своевременной информации, были обычным делом. Когда, например, до 1850 г. одни и те же товары торговались на разных рынках, и участники одного рынка не знали, что происходит на других, процесс ценообразования был далек от оптимального.

Крупнейший информационный прорыв в США произошел после того, как в 1844 г. Сэмюэль Морзе продемонстрировал промышленно приемлемый телеграф3. В течение десятилетия телеграф Морзе охватил большую часть страны к востоку от Миссисипи, а затем и значительную часть густонаселенной Калифорнии. Но центр страны оставался белым пятном. В конце 1850-х гг. по-прежнему требовалось более трех недель, чтобы доставить, используя телеграф и почтовый дилижанс, сообщение с одного побережья на другое. Начиная с 1860 г., короткий маршрут, проложенный знаменитой Pony Express, сократил это время до 10 дней4. Но коммуникационная инновация Pony Express потеряла смысл 15 ноября 1861 г., когда появился трансконтинентальный телеграф, и бизнес получил возможность обмениваться сообщениями в течение считаных минут.

Вряд ли кто усомнится в том, что за 17 лет, с 1844 по 1861 г., система информационного обмена внесла огромный вклад в повышение производительности в масштабах страны. С точки зрения финансовых рынков, однако, плохое состояние трансатлантических коммуникаций по-прежнему оставалось проблемой. Текст первой полосы New York Times 18 сентября 1850 г., до прокладки трансатлантического телеграфного кабеля, был очень характерным для того времени. Times сообщала, что «Пароход Королевской почтовой службы Europa прибыл в Бостон вчера, [и] письма, отправленные 8 сентября, были доставлены в город вечером… Прибытие почты вызвало большой интерес».

Американо-европейский канал связи появился (после нескольких фальстартов) 28 июля 1866 г., когда был запущен в эксплуатацию трансатлантический кабель. В этот день участники рынка в Нью-Йорке, Сан-Франциско и Лондоне получили возможность общаться практически в реальном времени. Эти информационные потоки значительно повысили эффективность ценообразования в географически удаленных друг от друга районах и, без сомнения, улучшили распределение глобальных ресурсов5.

Вследствие этих знаменательных технологических нововведений, распространение финансовой информации наконец стало национальным и глобальным впервые после Гражданской войны. Wall Street Journal, появившаяся в 1889 г., стала образцом преподнесения бизнес-новостей и, конечно, создателем индекса DJIA.

Расположение имеет значение

Информирование участников финансового рынка в реальном времени о возможностях инвестирования сбережений людей поднимает производительность и уровень жизни. Более качественное информирование не только способствует улучшению экономического результата, но и позволяет сократить транспортные издержки. Расположение имеет значение. В середине XX в. стальные листы, выходящие из прокатного стана неподалеку от Питтсбурга, имели меньшую экономическую стоимость, чем та же сталь, поступающая на сборочную линию автозавода в Детройте. Минимизация ресурсов, требующихся для доставки товаров конечному потребителю повышает чистую добавленную стоимость.

Распространение железных дорог и закон о гомстедах6 во время и после Гражданской войны открыли Великие равнины для массовой миграции, что, в свою очередь, более чем удвоило производство пшеницы. Производство стали, фундамент американского промышленного развития в последней четверти XIX в., совершило прорыв с изобретением в 1856 г. конвертера Бессемера и открытием в 1866 г. железорудного месторождения Месаби в Миннесоте. К 1890 г. добыча железной руды в США выросла в четыре раза. Шлюзы в Су-Сент-Мари, Северный Мичиган, открытые в 1855 г., соединили озера Гурон и Верхнее и позволили наладить доставку железной руды по воде из Месаби к быстро растущим металлургическим предприятиям Среднего Запада и перевозку существенной части национального объема зерна через канал Эри в населенные районы Восточного побережья.

Столетием ранее, кроме прибрежного и речного судоходства, основным транспортным средством была лошадь. Лошади в то время составляли львиную долю основных средств. Они, вместе с волами и мулами, были ключевым средством передвижения до тех пор, пока их не вытеснили железные дороги и автомобили. В самом конце XIX в. средства передачи оперативной экономической информации и транспорт развивались невероятными темпами, и это обеспечивало существенное сокращение себестоимости национального продукта. Строительство трансконтинентальной железной дороги (завершено в 1869 г.) сократило время поездки через континент с шести месяцев до шести дней. А появление телеграфа стало для коммуникации тем же, чем и появление железных дорог для перевозки товаров и людей.

В сегодняшнем мире глобальной коммуникации в реальном времени и перелетов на реактивных самолетах мы рискуем потерять из виду то, что было очевидным для наших предков: стоимость производства зависит от своевременного определения местонахождения товаров и скорости, с которой информация о ценах, процентных ставках и обменном курсе становится доступной производителям. Эти основополагающие отношения будут рассмотрены в главе 8.

Рождение эры данных

К XX в. было уже достаточно данных, чтобы делать оценки объема и изменений в национальном производстве. Загрузка железнодорожных вагонов стала популярным показателем (я до сих пор использую эти данные, чтобы отслеживать промышленную активность на еженедельной основе). К 1920-м гг. экономические аналитики начали ссылаться на еженедельные данные об объеме безналичных расчетов между банками (за исключением данных по преимущественно финансовому Нью-Йорку) в целях оценки нефинансовых экономических трендов в национальном масштабе. Регулярные «финансовые бюллетени» стали главным источником информации для интерпретации текущей экономической активности, предшественниками сегодняшних пространных комментариев по экономическим трендам. Наибольшую известность приобрел бюллетень National City Bank, издание которого Джордж Робертс начал в 1914 г., а также бюллетень Chase National Bank, издаваемый под руководством Бенджамина Андерсона в 1920 г. Журнал Economist, выходивший в Лондоне, все чаще стал публиковать статьи о бизнесе в США. В 1919 г. ФРС начала публиковать показатели экономической активности. Последовательные улучшения привели к появлению в 1927 г. чего-то близкого к современной практике.

В 1930-х гг. Саймон Кузнец, профессор экономики Пенсильванского университета, удовлетворил потребность в более всесторонних показателях национального экономического развития. Финансируемый Национальным бюро по экономическим исследованиям, Кузнец построил временные ряды по национальному доходу вплоть до 1869 г. с разбивкой по отраслям, продуктам и использованию — метод, значительно более детальный, чем использовавшиеся во всех предыдущих исследованиях. Его работа установила стандартную процедуру определения валового национального продукта (ВНП), которую затем взяло на вооружение Министерство торговли. В конечном итоге появились текущие оценки национального дохода и ВНП. Попытки найти показатели, характеризующие состояние национальной экономики, подкреплялись сначала желанием лучше понять глубину и характер падения экономической активности во время Великой депрессии, а потом потребностями планирования в период Второй мировой войны.

Вплоть до вклада Кузнеца в развитие национальной системы учета большинство макроэкономических оценок были направлены на получение качественной картины экономического цикла. Эта работа тесно связана с Уэсли Клэром Митчеллом, первым директором Национального бюро по экономическим исследованиям, основанного в 1920 г. Позднее, в 1946 г., Митчелл в соавторстве с Артуром Бернсом издал книгу «Оценка экономических циклов», в которой идентифицировалось множество статистических индикаторов экономического роста и падения, позволявших определять поворотные точки экономических циклов. Это стало кульминацией изучения Митчеллом экономических циклов, которое растянулось на 36 лет и началось с его широко признанной монографии на эту тему, написанной еще в 1913 г.

Артур Бернс, у которого я учился в Колумбийском университете в 1950 г., был одним из моих предшественников на постах председателя ФРС (с 1970 по 1978 г.) и председателя Экономического совета (с 1953 по 1956 г.). Нас связывали очень тесные взаимоотношения, которые длились более четырех десятилетий. Так совпало, что в 1946 г. я выбрал университетский курс по статистике Джеффри Мура, коллеги Бернса по Национальному бюро по экономическим исследованиям. Мур впоследствии формализовал работу Бернса и Митчелла и представил ее в виде «Опережающих индикаторов экономического цикла», которые до сих пор публикуются организацией Conference Board7. Поворотные точки экономических циклов и сейчас являются «официальными» датами, которые объявляются (нередко задним числом) комитетом Национального бюро по экономическим исследованиям. Они принимаются практически всеми правительственными и независимыми экономистами.

Еще в 1947 г. 18% населения США все еще проживало на фермах (сегодня эта доля равна 2%). Экономическое прогнозирование, соответственно, было сильно сфокусировано на оценке урожаев и поголовья скота — ожидаемая урожайность зависела от слабо прогнозируемых погодных условий, а прогнозы по поголовью скота, в свою очередь, зависели от цен на кормовое зерно. Сельскохозяйственное производство продолжало оставаться значительным, несмотря на то, что промышленное производство все больше и больше увеличивало свою долю в ВНП в конце XIX в. по мере того, как США отбирали роль главной экономической державы у Великобритании. Повседневная экономическая деятельность, тем не менее, для большинства жителей США была по-прежнему связана с сельскохозяйственными культурами, скотом и погодой — исключительно локальными факторами.

Активное расширение железнодорожной сети (достигшее пика в 1930 г.) способствовало углублению разделения труда и утрате локального характера американской экономики, который она имела на протяжении большей части XIX в. Развитие автомобильной индустрии стало еще одним импульсом к развитию промышленности. Автомобилестроение, поддерживаемое активно развивающейся нефтехимической промышленностью, переносит нас в послевоенную Америку. Конечно, стоимость, создаваемая все ускоряющимися перевозками, всегда должна оцениваться относительно денежной и неденежной себестоимости ее получения. Наша недолгая забава со сверхзвуковыми пассажирскими самолетами показала, что далеко не все доступные нам технологические новшества экономически или политически приемлемы.

Послевоенные годы

Огромная бюрократическая система, занимавшаяся сбором статистических данных, которая разрослась в период Нового курса и особенно во время Второй мировой войны, приобрела в послевоенный период форму бесчисленных статистических агентств. Системы сбора данных частных организаций вроде Совета национальной промышленной конференции и Национального бюро по экономическим исследованиям (обе в 1920-х гг. занимали доминирующее положение), отслеживающие тренды в американском бизнесе, были постепенно вытеснены государственными статистическими службами, которые ранее ограничивались в основном сбором данных в ходе периодической (раз в 10 лет) переписи населения. А сама перепись, первоначально ориентированная на определение численности населения страны (обязательное по Конституции), постепенно, в течение десятилетий, стала включать все больше вопросов, связанных с экономикой. Появление компьютеров, а позже Интернета чрезвычайно расширили детальное описание жизни в Америке.

Первый опыт

Моя карьера в прогнозировании в течение последних шести десятилетий примерно совпала с его растущей ролью и в частном, и в государственном секторах. Я был среди основателей Национальной ассоциации по экономике бизнеса в 1959 г. и занял пост ее президента в 1970 г. Я также стал председателем Конференции бизнес-экономистов в 1974 г. и занял бы пост председателя Нью-Йоркского экономического клуба в 1987 г., если бы не назначение в ФРС. Если бизнес-экономисты в те годы занимались макропрогнозированием, то большинство из нас фокусировались на микропрогнозировании — для отраслей и отдельных компаний. Макропрогнозирование в основном оставалось уделом ученых и государства.

Макропрогнозирование

Мой первый опыт макропрогнозирования был скорее сбивающим с толку, чем поучительным. С приближением конца Второй мировой войны специалисты по макропрогнозированию кейнсианского толка стали трубить, что сокращение военных расходов ввергнет «зрелую» Америку (как выражался видный гарвардский экономист-кейнсианец Элвин Хансен) в «вековую стагнацию», которая царила перед войной после Великой депрессии8. Тезис Хансена был широко поддержан, и я, студент колледжа, тоже считал его аргументы убедительными. Первые сомнения у меня зародились после прочтения не менее убедительной книги Джорджа Терборга, специалиста из неакадемических кругов, чистого практика в области микроэкономики из Института машиностроения и смежных отраслей промышленности. Его книга «Призрак экономической зрелости» (The Bogey of Economic Maturity) была опубликована сразу после войны. Американская экономика росла взрывными темпами в те годы. Причины бума были, пожалуй, более сложными, чем это представлял Терборг, и менее компрометирующими точку зрения Хансена, чем это кажется при первом взгляде. Но тогда я понял, что, когда речь заходит о макроэкономическом прогнозировании, даже самые умные люди могут сильно ошибаться.

На работу

Моим первым работодателем после колледжа в 1948 г. была очень уважаемая исследовательская организация, ныне известная как Conference Board. Я покинул ее в 1953 г. и присоединился к Уильяму Таунсенду, ветерану Уолл-стрит, который был на 41 год старше меня, чтобы поучаствовать в создании небольшой консалтинговой фирмы, Townsend-Greenspan & Company. У нас были замечательные отношения в течение пяти лет, до самой его смерти в 1958 г. Я продолжил работу, слабо представляя, что будет дальше. Меня еще нельзя было назвать специалистом по макропрогнозам, но я уже имел опыт прогнозирования на отраслевом уровне.

Я с умилением смотрю на 1950–1960-е гг., когда я специализировался на отраслевом (микро) прогнозировании с небольшим финансовым контекстом. Погружение в тонкости отдельных рынков доставляло мне огромное удовольствие, такая детализация была недоступна для макромоделей. В начале моей работы, когда сталь была еще дефицитным товаром, я проштудировал все восемь сотен страниц отраслевой библии — «Производство, прокатка и обработка стали» (The Making, Shaping and Treating of Steel). Годы спустя, в 1997 г., во время встречи с членами Американского института сталелитейной промышленности я без ложной скромности заявил, что являюсь единственным председателем ФРС США, который прочел эту книгу от корки до корки. Возражений не последовало.

Шли годы, Townsend-Greenspan превратилась в довольно диверсифицированную компанию, использовавшую микромоделирование для анализа разных, иногда глобальных, рынков — нефтяных, газовых, угольных, фармацевтических и автомобильных, всех, кроме высоких технологий — их развитие все еще было делом будущего. Наш успех шел по нарастающей в течение 1960-х гг., мы стали брендом в микроэкономике, и компания процветала.

Широкий спектр отраслей, которыми мы занимались, неотвратимо подводил нас все ближе к прогнозированию макроэкономического развития. Но использование тех же методик, которые мы привыкли применять для микроэкономического анализа, не всегда давало хорошие результаты при расширении до глобального уровня. Мы, например, считали, что при глобальном спросе на нефтепродукты, исторически демонстрировавшим ценовую неэластичность (т.е. не реагировавшим на колебания цен), быстрый рост цен на нефть вследствие эмбарго ОПЕК 1973–1974 гг. может продолжаться годами. Однако спрос на нефть, к моему удивлению, быстро падал с увеличением цен, показывая, что он имеет более высокую ценовую эластичность, чем я и многие другие эксперты предполагали. Уровень потребления нефти на доллар реального ВВП неожиданно пошел вниз, ослабляя свое давление на инфляцию. Я со своим прогнозом, очевидно, попал пальцем в небо.

Конкуренты

Наши конкуренты по цеху также время от времени совершали грубые ошибки. В ретроспективе видно, что некоторые из наших самых серьезных коллективных ошибок были связаны с недостаточным пониманием растущей сложности финансовой сферы. Даже экономисты банков и других финансовых институтов не блистали успехами в прогнозировании финансовых рынков и экономики. Две, как мне кажется, самые продвинутые фирмы, занимавшиеся макроэкономическим прогнозированием с использованием компьютерных технологий, Data Resource Inc. (широко известная как DRI) и Wharton Econometric Forecasting Associates (обе основаны в 1969 г.), имели определенную долю неудач, но в целом были очень успешными.

DRI и Wharton Econometrics оставались на переднем крае рынка макроэкономического прогнозирования десятилетиями. Во главе DRI стоял Отто Экштайн, заслуженный профессор Гарварда и член Экономического совета при президенте Джонсоне. Корни Wharton Econometrics были более академическими, чем у их конкурента. Основанная Лоуренсом Клейном9 из Школы бизнеса Уортона, фирма выросла из исследовательского подразделения школы. Это подразделение получало такую финансовую поддержку от американских компаний в предыдущие годы, что ему потребовалась более четкая структура для управления проектами. DRI росла вплоть до окончательного слияния с Wharton Econometrics в 200110.

DRI и Wharton продолжали развиваться; то же самое происходило и с Townsend-Greenspan и нашей работой по микропрогнозированию.

Годы с Фордом11

Я не расстался со статистикой и после ухода в сентябре 1974 г. из Townsend-Greenspan на должность председателя Экономического совета при президенте Джеральде Форде. Вскоре после моего назначения в экономике начались сложности. Объем новых заказов на продукцию компаний снижался, производство резко падало, а безработица скачкообразно росла. Экономика, бесспорно, входила в рецессию (если еще не погрузилась в нее на тот момент).

Ближе к концу 1974 г. розничные продажи и строительство домов были вялыми, и спрос, который мы называем конечным, забуксовал. К Рождеству 1974 г. ключевым для экономической политики стал вопрос о том, испытываем ли мы рецессию, связанную с затовариванием, для которой характерно резкое, но временное падение производства и занятости, пока не сократятся избыточные запасы, или же мы имеем дело с гораздо более опасным замедлением экономики, вызванным устойчивым ослаблением конечного спроса. Это была животрепещущая проблема для президента Форда. Ответ нужно было получить как можно быстрее, поскольку от него зависел выбор экономических инициатив.

Для краткосрочной рецессии, связанной с затовариванием, оптимальной политикой, с нашей точки зрения, было невмешательство, позволяющее работать естественным рыночным силам. Если же на дне оказался конечный спрос, то требовались более жесткие варианты политики. Проблема состояла в том, что, на мой взгляд, существующих данных не хватало для адекватного мониторинга стремительно слабеющей экономики.

Политическая рекомендация, предложенная администрации, была недвусмысленной. Джордж Мини, президент АФТ-КПП, дал типичный для него комментарий. «Американская экономика находится в самом ужасном состоянии со времен Великой депрессии, — безапелляционно заявил он в марте 1975 г. — Положение дел, и без того плачевное, ухудшается с каждым днем. Это не просто очередной спад — по своим масштабам он не идет ни в какое сравнение с теми пятью спадами, которые мы пережили после Второй мировой войны. Страна давно перешагнула ту черту, до которой ситуация могла выправиться сама собой. Правительство должно принять немедленные и решительные меры».

Экономический совет поначалу не располагал даже месячными данными о ВНП для формулирования политики, но в декабре 1974 г. мы разработали то, что превратилось в программу еженедельного расчета ВНП. Возможно, она и не отвечала жестким статистическим стандартам Бюро экономического анализа Министерства торговли, но была крайне полезной для ответа на вопрос, имеем мы дело с затовариванием, падением конечного спроса или и с тем, и с другим.

Хотя Министерство торговли потом отказалось от еженедельного расчета объемов розничных продаж, оно, тем не менее, очень сильно помогло в тот период показать, что расходы на личное потребление не падали катастрофическим образом. Другие секторы экономики нужно было оценивать более опосредовано. Отраслевые источники в сочетании с последними данными по разрешениям на строительство давали нам информацию по сектору жилья на еженедельной основе. Обзорные прогнозы по основным средствам, ежемесячным заказам и поставкам машинного оборудования, данные по строительству нежилых зданий и, с задержкой, по импорту капитального оборудования — все это давало приблизительную информацию по капиталовложениям. Данные по страхованию от безработицы служили индикатором количества отработанных часов, которые, в сочетании с расчетной почасовой выработкой (являвшейся не более чем обоснованным предположением) давали грубую оценку реального ВНП, сопоставляемою затем с суммой составляющих.

В совокупности эти статистические данные определенно показали то, что на деле мы увидели намного позже: уровень затоваривания — разрыв между ВВП и конечным спросом — был невероятно высок по историческим меркам. Разрыв был результатом падения производства намного ниже уровня конечного спроса с тем, чтобы ликвидировать накопленный избыток запасов. Из этого следовало, если конечный спрос останется стабильным, а именно это наблюдалось в первые недели 1975 г., то рецессия достигла дна, и высока вероятность разворота. Затоваривание не может продолжаться бесконечно. Оно в конце концов должно исчезнуть, а вместе с ним должен исчезнуть разрыв между конечным спросом и производством. Вскоре по еженедельным данным о численности застрахованных безработных стало понятно, что худшее позади.

Итак, мы пришли к выводу, что дополнительные меры по стимулированию роста не требуются и в долгосрочной перспективе они могут даже дать обратный эффект12. В оперативном антикризисном мониторинге больше не было необходимости, и короткая история еженедельного расчета ВНП подошла к концу13.

Политика

Оглядываясь назад, я понимаю, что президент Форд проявил недюжинную смелость в 1975 г., одобрив лишь мягкую программу стимулирования, в то время как по «традиционным представлениям» того времени требовались гораздо более агрессивные действия. Форд, тем не менее, выдержал. Примерно так же поступил Рональд Рейган, поддержавший Пола Волкера и жесткую политику ФРС в 1980–1982 гг., когда политическое противодействие усилиям ФРС было наиболее сильным.

В демократическом обществе президентам, конгрессменам, руководителям центральных банков и другим игрокам, определяющим экономическую политику, очень сложно идти наперекор общепринятым представлениям, нередко подкрепляемым стадным поведением. Управление рынками требует убежденности, которая редко встречается среди публичных должностных лиц, поскольку опережение рынков предполагает точку зрения, отличную от мнений участников рынка, инвестирующих реальные деньги. По моему опыту, если политики примыкают к меньшинству и при этом не правы, они обречены. Если же они идут с большинством и не правы, то к ним относятся более толерантно, а политические последствия не столь ужасны. Президенты Форд и Рейган обладали большей политической смелостью, чем я думал в то время.

Оказавшись в роли публичного должностного лица, я остро почувствовал политическую ангажированность. Политики всегда стремятся занять одну из двух позиций: 1) перспективы хорошие (результат проводимой политики), и ситуация не требует изменения политической позиции (оптимистическое допущение, которое всегда приемлемо, даже если оказывается неправильным) или 2) ситуация не слишком хороша, и требуются только решительные действия, поскольку, если положение станет катастрофическим, половинчатые меры будут (политически) такими же неэффективными, как и полное бездействие.

Большинство невыборных публичных должностных лиц, по моему опыту, могут бороться с такого рода ангажированностью, но победа никогда не бывает полной. Став председателем Экономического совета в 1974 г., я постарался держать дистанцию. Я сказал Дональду Рамсфелду, главе администрации президента Форда, что не смогу продолжить практику совмещения ролей главы Экономического совета и представителя администрации по экономическим вопросам, поскольку наверняка соглашусь не со всеми экономическими инициативами президента, например со значками с надписью «Остановим инфляцию немедленно!». В результате эти обязанности вернули министру финансов. К моему удивлению и удовольствию, инициатив, которые я решительно не мог принять, но на которых настаивал президент Форд, оказалось совсем немного.

Обратно в частный бизнес

Президентский срок Форда заканчивался в полдень 20 января 1977 г., и ровно в этот момент я находился в автобусе, направлявшемся в Нью-Йорк, а в 14:00 уже сидел в своем старом офисе Townsend-Greenspan, глядя на воды Нью-Йоркской бухты. Я немедленно погрузился в рутину своего «доправительственного» периода: отслеживание и прогнозирование американской — а позднее и мировой — экономики. Фактически моя повседневная деятельность мало отличалась от того, чем я занимался два с половиной года в Вашингтоне. Единственное новшество заключалось в том, что теперь я посвящал свое время построению макроэконометрической модели и впервые создавал компьютерную систему прогнозирования. Townsend-Greenspan продолжала активно заниматься отраслевым микропрогнозированием, а мои попытки создать макроэконометрическую модель стали результатом стремления понять принципы работы экономики в целом и получить дополнительные выгоды для нашей отраслевой работы.

Я вошел в советы директоров компаний Mobil, JPMorgan, Alcoa, General Foods, Capital Cities-ABC и ADP. Большинство из них были или стали клиентами Townsend-Greenspan. После избрания Рональда Рейгана президентом я был назначен членом Консультативного совета по внешней разведке, где большую часть времени консультировал по вопросам точности внешней статистики, особенно по Советскому Союзу. Помимо этого, в годы правления Рейгана я участвовал в работе множества президентских комиссий, самой важной из которых была Комиссия по реформе системы социальной защиты (1983).

В Федеральной резервной системе

Моя работа в ФРС началась в августе 1987 г. за два месяца до обвала фондового рынка. В октябре 1987 г. рынок потерял более пятой части стоимости. Соответственно, ФРС на полную открыла денежный кран. Меня сильно озадачило то, что потери капитала так мало повлияли на экономическую активность. Лишь после краха доткомов и схлопывания пузыря на рынке жилья я понял, что невосприимчивость экономики к шоку 19 октября 1987 г. объяснялась полным отсутствием долговой нагрузки у инвесторов, получивших огромные убытки в то время14.

Став председателем совета управляющих ФРС, я обнаружил, что в этой организации работают примерно 250 самых компетентных в США, а может быть, и в мире, экономистов. Руководили ими в течение всех 18 лет моего пребывания в должности председателя Майк Прелл и Дэвид Стоктон, занимавшие должности глав департамента исследований и статистики, а также Тед Труман и Карен Джонсон как главы международного департамента. Я не могу себе представить вопрос, для ответа на который не было бы эксперта внутри организации. Для прогнозирования на общенациональном уровне так или иначе использовалась макроэкономическая модель экономики США, разработанная ФРС, хотя ее результаты и приходилось корректировать для отражения неучтенных факторов. Несмотря на то, что эта модель, как и все прочие, упустила коллапс 2008 г., ее исторические результаты были лучше, чем у большинства других.

Несмотря на то, что решения Комитета по операциям на открытом рынке ФРС по закону не могут изменяться никакими другими правительственными агентствами, всегда существовала вероятность того, что Конгресс и/или президент, разгневанные проводимой денежно-кредитной политикой, изменят законодательным путем степень независимости ФРС и подорвут ее эффективность. За восемнадцать с половиной лет во главе совета управляющих ФРС я получил, в фигуральном смысле, вагон требований Конгресса смягчить денежно-кредитную политику. Я не припоминаю ни одного запроса, который требовал бы от ФРС ее ужесточения15.

ФРС очень обеспокоило, когда в августе 1991 г. сенатор Пол Сарбейнс внес законопроект, предлагающий предоставить право голоса в Комитете по операциям на открытом рынке только управляющим. Это стало бы необратимым шагом к смягчению денежно-кредитной политики, поскольку, по моему опыту, и реальность это доказывает, президенты федеральных резервных банков более «воинствующие», чем назначенные президентом (и одобренные Сенатом) управляющие. Законопроект не получил необходимой поддержки, чтобы стать законом. Экономика стала развиваться в разы быстрее, и угроза независимости ФРС с середины 1991 г. по 2008 г. была минимальной.

Вместе с тем, как я отмечаю во введении, ФРС попала под усиленное давление и пристальное внимание Конгресса, когда во время финансового краха 2008 г. она прибегла к редко применяемому положению закона о ФРС, позволявшему предоставить практически любую сумму кому угодно в США или за пределами страны. ФРС выделила $29 млрд JPMorgan для приобретения Bear Stearns в марте 2008 г. Я рассматривал это как выполнение ФРС роли налогового агента Министерства финансов США и предпочел бы, чтобы Министерство финансов как можно скорее обменяло требования ФРС к JPMorgan на казначейские ценные бумаги.

Когда я предложил Министерству финансов немедленно взять на себя обязательства центрального банка, мне сказали, что для этого администрация должна запросить необходимые средства в Конгрессе (это действительно так), который является политическим тормозом. Это была самая досадная неудача, поскольку речь шла не о вопросе по существу, а о закорючке в налоговом учете. Налогоплательщикам и рынкам все равно, являются ли права требования активом центрального банка или подразделения Министерства финансов США. Обязательства Министерства финансов и ФРС являются взаимозаменяемыми суверенными обязательствами американского правительства.

После финансового кризиса какое-то время казалось, что независимость ФРС может быть существенно ограничена. На деле, однако, Конгресс из уважения к ФРС все спустил на тормозах. Основная структура и функционирование системы остались прежними, включая право голоса президентов банков.

Показать оглавление

Комментариев: 1

Оставить комментарий

  1. bfxElock
    software for payday loan payday loans bad credit telecheck payday loans