Приход ночи

Книга: Приход ночи
Назад: Глава 31
Дальше: Глава 33

Глава 32

Теремон никогда не был особым любителем природы. Он считал себя горожанином до мозга костей. Трава, деревья, свежий воздух, открытое небо были не то что противны ему, а просто оставляли равнодушным. Его жизнь годами шла по одной и той же треугольной орбите, одним углом которой была его квартира, другой – редакция «Хроники», а третьим – «Клуб Шести солнц».
И вот он внезапно сделался лесным жителем.
Странное дело, но ему это даже нравилось.
То, что у жителей Саро называлось «лесом», было, собственно, широкой лесополосой, начинавшейся к юго-востоку от города и тянувшейся примерно на дюжину миль вдоль южного берега реки Сеппитан. Только это и осталось от дремучих лесов, покрывавших некогда всю провинцию и доходивших до самого моря. Их постепенно вырубали под пашню, разрастались пригороды, да и университет лет пятьдесят назад отхватил себе приличный кусок для теперешнего городка. А затем, опасаясь, что растущий город вновь поглотит лес, ученые стали хлопотать о том, чтобы его объявили заповедником. А поскольку городские власти Саро старались, как правило, удовлетворять все требования университета, последняя полоса древнего лесного массива осталась нетронутой.
В ней-то и поселился Теремон.
Первых два дня прошли скверно. В голове еще стоял вызванный Звездами туман, и Теремон неспособен был составить хоть какой-нибудь план. Главное было просто выжить.
Город горел – отовсюду несло дымом, в воздухе стоял удушливый жар, и с разных возвышенных мест видно было пляшущее над крышами пламя. Стало быть, возвращаться туда не имело смысла. Сразу же после затмения, как только хаос в голове чуть-чуть прояснился, Теремон просто пошел вниз по склону и шел до тех пор, пока не оказался в лесу.
Точно так же поступили и многие другие. Некоторые, похоже, пришли из университета, другие принадлежали к тем, что штурмовали обсерваторию в ночь затмения, а третьи, как догадывался Теремон, были жители пригорода, которых пожар лишил крова.
Все, кого он встречал, пострадали душевно не меньше, чем он, а большинство – гораздо больше. Некоторые совершенно свихнулись, и с ними невозможно было совладать.
Они не сбивались в большие шайки, а блуждали по лесу одним только им ведомыми путями или в одиночку, или по двое, по трое; самая большая группировка из тех, что встречались Теремону, насчитывала восемь человек, которые, судя по внешности и одежде, были членами одной семьи.
С настоящими сумасшедшими встречаться было страшно: пустые глаза, слюнявые рты, отвисшие челюсти, испачканная одежда. Они шатались по лесу, словно ходячие мертвецы, говорили сами с собой, отдирали куски дерна и отправляли в рот. На них можно было наткнуться где угодно. Не лес, а сплошной сумасшедший дом, думал Теремон. Возможно, и весь мир теперь такой.
Умалишенные этой категории, больше всех пострадавшие от Звезд, были в основном безобидны, во всяком случае не опасны. Они понесли слишком тяжелый умственный ущерб, чтобы думать о насилии, и координация движений у них была настолько нарушена, что они не могли кому-то повредить.
Но были другие, не совсем обезумевшие – на первый взгляд почти нормальные – и вот эти-то представляли собой серьезную опасность.
Они, как быстро сообразил Теремон, делились на две разновидности. В первую входили субъекты, не имеющие дурных намерений, но одержимые истерической боязнью возвращения Тьмы и Звезд. Это были поджигатели.
До катастрофы они, скорее всего, вели размеренную, правильную жизнь – семейные люди, старательные работники, доброжелательные соседи. Пока на небе был Онос, они сохраняли полное спокойствие; но как только главное светило начинало клониться к закату и приближался вечер, их охватывал страх перед Тьмой, и они лихорадочно принимались искать, что бы такое поджечь. Годилось все – лишь бы горело. Пусть на небе после захода Оноса оставалось еще два или три солнца – их было недостаточно, чтобы разогнать неистовый страх этих людей.
Это они сожгли свой собственный город, в отчаянии поджигая книги, бумагу, мебель, крыши домов. Теперь, изгнанные пожарами в лес, они и его пытались поджечь. Но тут им пришлось потруднее. Лес был густой, зеленый, его пронизывали мириады ручьев, впадавших в текущую вдоль опушки реку. Зеленые ветки не давали хорошего огня. Что же до хвороста и опавших листьев, устилавших почву, то их основательно промочили недавние дожди. То, что оставалось сухим, сразу пошло в костер, не вызвав обширного пожара, и на другой же день запас такого горючего материала истощился.
Так что поджигатели, которым мешали природные условия и собственные поврежденные головы, пока еще не добились своего. Но в лесу все-таки возникло несколько очагов пожара, которые, к счастью, погасли сами собой, поглотив по соседству все, что могло гореть. И если сухая и жаркая погода простоит хотя бы несколько дней, эти чокнутые, чего доброго, спалят-таки лес, как спалили Саро.
Вторая разновидность не совсем нормальных обитателей леса казалась куда более грозной. В нее входили те, что лишились всякого сдерживающего начала – бандиты, хулиганы, головорезы, психопаты, маниакальные убийцы. Они подкарауливали на мирных лесных тропинках, словно обнаженные клинки – нанося удар когда вздумается, забирая что захочется, убивая всех, кто имел несчастье вызвать их раздражение.
А поскольку у всех обитателей леса глаза были одинаково стеклянные – у кого от усталости, у кого от отчаяния, а у кого от помрачения ума – трудно было судить, насколько опасен каждый встречный. Невозможно было определить с первого взгляда, кто приближается к тебе – безобидный тихопомешанный или субъект, одержимый бешенством и кидающийся на всех без разбора и видимой причины.
Здесь быстро постигалась наука быть начеку с теми, кто идет по лесу, не скрываясь. Любой незнакомец представлял собой угрозу. Казалось бы, заводишь с ним вполне дружеский разговор, сравниваешь свои впечатления в ночь затмения, и вдруг его обижает какое-то твое слово, или он загорается интересом к какому-нибудь предмету твоего туалета, или ему просто перестает нравиться твое лицо – и он с воем, ни с того ни с сего, бросается на тебя.
Некоторые из таких, безусловно, и в прошлом были преступниками, а крушение общества освободило их от всякой узды. Но другие, как подозревал Теремон, вели вполне мирную жизнь, пока Звезды не лишили их ума и с них внезапно не слетели все ограничения, накладываемые цивилизацией. Они забыли правила, делающие возможным цивилизованный образ жизни, и вновь стали малыми детьми – антиобщественными существами, признающими только свои прихоти, сохранив при этом силу взрослых и обретя злобную волю умалишенных.
Тем, кто надеялся выжить, оставалось одно – избегать всех, в ком подозреваешь опасных сумасшедших. И молиться, чтобы они все поскорей перебили друг друга, оставив мир менее хищным особям.
В первые два дня Теремон трижды сталкивался с представителями этой страшной породы. Первый, здоровенный мужик с дьявольской усмешкой, шатался по берегу ручья, который Теремон хотел перейти, и потребовал с журналиста плату за проход: «Ботинки, скажем. Или часы».
В ответ Теремон предложил ему убраться с дороги, и тот взбесился.
Взмахнув дубиной, которую журналист сначала не заметил, он испустил боевой клич и бросился на Теремона. Спасаться бегством было поздно: Теремон едва успел нырнуть под палицу, метившую ему в голову.
Он услышал, как она свистнула в нескольких дюймах над ним и грохнула по стволу дерева. Отдача была так сильна, что враг взвыл от боли и выронил дубинку из парализованных пальцев.
Теремон тут же кинулся на него, безжалостно вывернув ему поврежденную руку, – тот зарычал, согнулся пополам и рухнул на колени. Теремон подтащил его к ручью и сунул головой в воду. И держал. Держал. Держал.
До чего просто, изумленно подумал он. Погружаешь человека головой в воду и держишь, пока он не умрет.
Какая-то часть его разума активно выступала за. Он убил бы тебя не задумавшись. Покончи с ним. Что ты будешь с ним делать, если отпустишь? Снова драться? А если он погонится за тобой, чтобы свести счеты? Топи его, Теремон. Топи.
Искушение было велико. Но та часть Теремона, что с такой легкостью приняла закон джунглей, осталась в меньшинстве – все остальное его существо восстало против. В конце концов он выпустил руку врага и отступил назад. Поднял с земли дубину и стал ждать.
Но его противнику больше не хотелось биться. Он, задыхаясь, вылез из ручья – вода текла у него изо рта и ноздрей – и уселся на берегу, трясясь, кашляя и ловя ртом воздух. Он мрачно и пугливо поглядывал на Теремона, но не пытался встать и уж тем более лезть в драку.
Теремон обошел его, перескочил через ручей и поскорее углубился в лес.
Осознание того, чего он чуть было не совершил, пришло к нему только минут через десять. Теремон внезапно остановился, обливаясь потом, с подступившей к горлу тошнотой, и его вывернуло так, что он не сразу смог подняться.
В тот же день он обнаружил, что беспорядочные блуждания вывели его почти на самый край леса. Между деревьями виднелась дорога, совершенно безлюдная, а у дороги, на широкой площади, громоздились развалины высокого кирпичного здания.
Теремон узнал это здание. Это был Пантеон, Собор Всех Богов.
Немного же от него осталось. Теремон перешел через дорогу и уставился на развалины, не веря своим глазам. Пожар, по-видимому, занялся изнутри – что они там поджигали, скамьи, что ли? Потом огонь поднялся по узкой башенке за алтарем и охватил деревянные балки. Башня рухнула, увлекая за собой стены. По всей площади валялись кирпичи. Под обломками кое-где виднелись трупы.
Теремон никогда не был особенно религиозным человеком. Как и все его знакомые. Он, как и все, то и дело говорил: «Бог мой», или «боги», или «боги великие», но идея того, что бог, или боги, в зависимости от очередного религиозного течения, существуют на самом деле, всегда была глубоко чужда ему. На религию он смотрел как на нечто средневековое, замшелое и архаическое. Он посещал церковь, когда женился кто-нибудь из его друзей – такой же неверующий, как и он сам – или когда нужно было представить для газеты отчет о каком-нибудь официальном обряде. С чисто религиозной целью он не бывал в храме со времен своей конфирмации, то есть с десятилетнего возраста.
Тем не менее вид разрушенного собора глубоко тронул его. Он присутствовал при его освящении лет десять тому назад, будучи еще молодым репортером. Он знал, сколько миллионов ушло на строительство, восхищался собранными там произведениями искусства, чувствовал трепет, когда под высокими сводами звучал дивный «Гимн богам» Гиссималя. Даже он, ни во что не верующий, не мог не ощущать, что если и есть на Калгаше место, где воистину обитают боги, то это здесь.
И боги допустили, чтобы этот храм был разрушен! Боги послали Звезды, зная, что вызванное ими безумие разрушит их собственный пантеон!
Что это может означать? Доказывает ли это, что боги непознаваемы и пути их неисповедимы – если допустить, что они существуют?
Теремон знал, что этот собор никто больше не восстановит. Ничто уже не будет таким, как раньше.
– Помогите, – позвал кто-то. Слабый голос прервал размышления Теремона, и он стал оглядываться по сторонам. – Я здесь. Здесь.
Слева. Верно. Теремон увидел, как блеснул на солнце край золотой одежды. Человек был наполовину погребен под обломками – один из священников, судя по его облачению. Ниже пояса его придавила тяжелая балка, и он махал Теремону – как видно, из последних сил.
Теремон направился к нему. Но не успел он сделать и нескольких шагов, в дальнем проломе обрушенной стены возникла другая фигура. Маленький, верткий человечек рванулся вперед и с обезьяньей ловкостью полез по груде кирпичей прямо к засыпанному священнику.
Вот и хорошо, подумал Теремон. Вдвоем мы авось и сумеем снять с него балку.
И тут же застыл на месте, обомлев от ужаса. Человечек уже добрался до священника, нагнулся над ним, перерезал ему горло маленьким ножиком – совершенно спокойно, словно конверт вскрыл – и начал резать завязки богатого облачения. На Теремона злобно глянули бешеные, жуткие глаза.
– Мое – прорычал убийца, словно дикий зверь. – Мое! – и взмахнул ножом.
Теремон содрогнулся. Он долго стоял на месте, словно зачарованный ловкой работой грабителя, обирающего мертвое тело. Потом печально отвернулся и поскорей пошел прочь – через дорогу и в лес. Предпринимать что-то еще не имело смысла.
Вечером, когда Тано, Сита и Довим озарили мир своим меланхолическим светом, Теремон позволил себе поспать несколько часов, забравшись в самую чащу; но то и дело просыпался – ему казалось, что сумасшедший с ножом крадется к нему, чтобы стащить у него башмаки. Сон окончательно оставил его задолго до восхода Оноса. Когда утро наконец настало, Теремон почти удивился тому, что еще жив.
Полдня спустя он встретился с новоявленной породой убийц в третий раз. Он шел через зеленый луг, примыкавший к одному из рукавов реки, и увидел двух мужчин – они сидели в тени как раз у него на дороге и играли в кости. Вид у них было довольно спокойный и мирный. Но когда Теремон подошел поближе, они как раз заспорили, и один из них с невероятной быстротой схватил с одеяла, на котором они сидели, хлебный нож и с убийственной силой вонзил его в грудь другому. А потом улыбнулся Теремону.
– Он меня надул. Знаешь, как это бывает. Страсть как меня это злит. Не выношу, когда меня норовят надуть. – Для него все было ясно и просто. Он ухмылялся и тряс костями в стаканчике. – Эй, хочешь сыграть?
Теремон взглянул в безумные глаза и сказал как можно непринужденнее:
– Извини, я ищу свою подружку. – И прошел мимо.
– Потом найдешь! Пошли сыграем!
– Мне кажется, я ее вижу, – сказал Теремон, ускоряя шаг, и ушел, не оглядываясь.
После этого он уже не так бесшабашно разгуливал по лесу. Он облюбовал относительно необитаемую поляну и устроил себе уютную берлогу под небольшим пригорком. Рядом рос куст, обильно усыпанный съедобными красными ягодами, а дерево напротив, когда он его потряс, обрушило на него град крупных желтых орехов с вкусным темным ядрышком. Теремон обследовал близлежащий ручеек – не водится ли там что-нибудь такое, что можно поймать; но там ничего не было, кроме крохотных мальков, да и тех, как сообразил Теремон, придется есть сырыми, если наловишь: ему нечем было разжечь костер.
Жить на одних ягодах и орехах Теремону не слишком улыбалось, но пару дней можно было потерпеть.
Он уже значительно постройнел – единственный положительный эффект вселенского бедствия. Лучше переждать здесь, пока все не уляжется.
В том, что все как-то уляжется, Теремон был почти уверен. Разум вернется к людям, рано или поздно. По крайней мере, он надеялся на это, помня, как далеко продвинулся сам по сравнению с первыми моментами хаоса, вызванными Звездами в его мозгу.
С каждым днем он чувствовал себя все устойчивее, все пригоднее для жизни. Ему казалось, что он почти полностью обрел свое прежнее «я» – еще немного шаткое, немного нервное, но тут уж ничего не поделаешь. Главное, что он в здравом уме. Он убедился, что в ту Ночь получил менее жестокую встряску, чем большинство других: оказалось, что он сильнее прочих, крепче рассудком, более способен выдержать опасный для психики опыт. Но возможно, и другие, даже те, кто пострадали гораздо сильнее его, теперь начнут оправляться, и вскоре можно будет без опаски выйти и посмотреть, делается ли что-нибудь ради восстановления прежнего мира.
А пока что надо затаиться и не дать какому-нибудь психопату убить себя. Пусть они покончат друг с другом как можно скорее, а там он выглянет и посмотрит, что творится вокруг. План не особенно мужественный, зато разумный.
Он постоянно думал о том, что стало с теми, кто был с ним в обсерватории, когда настала Тьма. С Бинеем, с Ширимом, с Атором. С Сиферрой.
Особенно с Сиферрой.
Теремона все время тянуло пойти поискать ее. В долгие часы одиночества он воображал себе, как встретится с ней в лесу. Как они будут странствовать вдвоем по этому изменившемуся, опасному миру, оберегая друг друга…
Его влекло к Сиферре с самого начала, хотя он и понимал, что здесь ему ничего не светит: Сиферра, несмотря на свою красоту, принадлежала к тем людям, которые полностью довольствуются собой, и не нуждалась в мужском обществе – да и в женском тоже. Порой ему удавалось уговорить ее пойти с ним куда-нибудь, но она неизменно и хладнокровно удерживала его на безопасном расстоянии.
Теремон обладал достаточным жизненным опытом, чтобы понять, что никакими разговорами столь прочный барьер не пробьешь. Он давно уже пришел к выводу, что женщину, которая чего-то стоит, соблазнить нельзя: остается предоставить всю инициативу ей, и если она не собирается этим воспользоваться, мало что может настроить ее иначе. А за последний год его отношения с Сиферрой окончательно испортились. Она ополчилась на него – и не без причины, покаянно сознавал Теремон, – как только он начал свою злосчастную сатирическую кампанию против Атора и его сторонников.
Однако ближе к концу он стал чувствовать, что Сиферра слабеет, что она становится к нему неравнодушна вопреки самой себе. Зачем в противном случае было приглашать его в обсерваторию смотреть затмение, невзирая на категорический запрет Атора? В тот вечер был момент, когда между ними возникла настоящая близость.
Но потом все пришло разом: Тьма, Звезды, толпа, хаос. И все оборвалось. Но он мог бы разыскать ее…
Мы бы хорошо спелись, думал он. Мы были бы отличной парой – наблюдательной, умелой, нацеленной на выживание. Мы нашли бы себе место в будущей цивилизации, какой бы она ни была.
И если между нами раньше существовал какой-то психологический барьер, сейчас он, скорее всего, перестанет быть препятствием для Сиферры. Мир стал другим, и нужно жить по-новому, если хочешь выжить.
Но как найти Сиферру? Никакие средства связи больше не работают, насколько ему известно. Она – одна из миллионов людей, рассеянных по округе. В одном только этом лесу, должно быть, скрываются многие тысячи – и ничто не указывает на то, что Сиферра именно здесь. Она вполне может находиться в пятидесяти милях отсюда. А может быть, уже мертва. Искать ее – безнадежная затея: легче найти пресловутую иголку в стоге сена. Стог – это добрые несколько округов, а иголка, может быть, с каждым часом уходит все дальше и дальше. Только по чистой случайности может он отыскать Сиферру – как и любого из своих знакомых.
Однако чем более Теремон раздумывал над этим, тем менее невозможной казалась ему эта задача, и наконец он стал считать ее вполне осуществимой.
Возможно, этот растущий оптимизм проистекал из его отшельнической жизни. Теремону нечего было делать, кроме как часами сидеть у ручья, следя за юркими мальками – и думать. И в процессе этих бесконечных размышлений задача розыска Сиферры превратилась из невозможной в невероятную, из невероятной в трудную, из трудной в непростую, из непростой в выполнимую, из выполнимой в легкую.
Нужно просто-напросто, сказал себе Теремон, вернуться в лес и заручиться помощью сравнительно нормальных. Сказать им, кого он ищет, описать Сиферру. Пустить по лесу слух. Применить свои журналистские навыки. Использовать свою славу. Сказать: «Я Теремон 762-й. Тот самый, из „Хроники“. Помогите мне – и вы не пожалеете. Хотите, чтобы ваше имя появилось в газете? Хотите прославиться? Это в моих силах. Ничего, что газета пока не выходит. Рано или поздно она выйдет, я снова начну в ней работать, и вы прочтете о себе прямо на первой полосе. Можете на это рассчитывать. Только помогите мне найти женщину, которую я разыскиваю».
– Теремон?
Знакомый голос, высокий и жизнерадостный. Теремон остановился, прищурясь от яркого полуденного солнца, и стал вглядываться в лес, отыскивая того, кто его окликнул.
Он уже два часа провел в поисках добровольцев, готовых оказать помощь знаменитому Теремону 762-му из «Хроники Саро», но пока встретил только шестерых. Двое пустились наутек, завидев его. Третий остался сидеть, тихонько напевая, устремив взгляд на свои босые ноги. Четвертый сидел на ветке и с маниакальным пылом точил один нож о другой. Двое последних только таращились на него, когда он заговорил с ними: один как видно, вообще ничего не понимал, другой разразился диким хохотом. Надеяться на какую-то помощь от них вряд ли стоило.
И вот похоже, кто-то нашел его самого.
– Теремон! Я здесь. Вот же я. Ты что же, не видишь? Смотри сюда!
Назад: Глава 31
Дальше: Глава 33
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий