Приход ночи

Глава 27

Они спустились вниз по грохочущей винтовой лестнице. Там мало что изменилось, только зажгли факелы, как и наверху. Биней работал сразу на трех компьютерах, на которые поступала информация с телескопов. Прочие астрономы занимались чем-то столь же непонятным. Ширин бродил между них один, как неприкаянный. Фолимун поставил себе стул под самым факелом и продолжал чтение – губы его безмолвно шевелились, произнося воззвания к Звездам.
В уме у Теремона слагались фразы и абзацы статьи, которую он собирался поместить в завтрашней «Хронике». Уже несколько раз за вечер пишущая машинка у него в голове принималась стучать – это был очень методический, вполне сознательный и, как ясно понимал Теремон, совершенно бессмысленный процесс. Нелепо было даже воображать, что «Хроника» завтра выйдет.
Он встретился глазами с Сиферрой.
– Небо, – шепнула она.
– Да, вижу.
Небо изменило цвет. Теперь оно стало еще темней и приобрело жуткий густо-багровый оттенок словно где-то из открытой раны в небесах фонтаном хлестала кровь.
Воздух как бы сгустился. Сумрак вошел в комнату, как нечто осязаемое, и пляшущий круг желтого света все резче отделялся от собирающихся вокруг теней. Запах дыма душил так же, как и наверху. Теремона раздражало все: и легкое потрескивание факелов, и Приход Ночи, и мягкая поступь Ширина, который все кружил и кружил вокруг стола в центре комнаты.
Становилось все хуже видно – даже факелы не помогали.
«Вот так оно и начинается, – думал Теремон. – Наступление полной Тьмы – и появление Звезд».
На мгновение он задумался, не разумнее ли будет найти какой-нибудь чуланчик и отсидеться в нем, пока все не кончится. Уйти в укрытие, не видеть этих Звезд, затаиться и подождать, пока все не придет в норму. Но он тут же понял, что это неудачная мысль. В чулане – в любом закрытом пространстве – тоже будет темно, и вместо убежища его ждет камера ужасов, еще страшнее, чем залы обсерватории.
Да и не желал он прятать голову под крыло, когда в мире происходит великое событие, призванное изменить его историю. Это было бы трусливым и глупым поступком, о котором Теремон сожалел бы потом всю жизнь. Он никогда не принадлежал к тем, кто прячется от опасности – был бы только интересный материал для газеты. Кроме того, он достаточно полагался на себя, чтобы верить, что вынесет все предстоящее – и в нем сохранилось достаточно скептицизма, чтобы сомневаться, а так ли уж это будет страшно.
Теремон стоял тихо, слушая прерывистые вздохи, порой вырывавшиеся у Сиферры – дыхание человека, который пытается сохранить власть над собой в мире, который слишком быстро погружается во мрак.
Потом он услышал другой звук, новый – не звук, а смутный намек на него, которого не услышал бы, если бы не мертвая тишина в комнате и не его сверхъестественно обострившаяся накануне полного затмения чувствительность.
Журналист затаил дыхание и стал прислушиваться. Потом осторожно подошел к окну и выглянул.
Тишина разлетелась на куски от его испуганного вопля:
– Ширин!!!
В комнате поднялся гомон – все смотрели на Теремона. Психолог тут же подбежал к нему, Сиферра следом. Даже Биней, согнувшийся над своим компьютером, оглянулся посмотреть.
От Довима остался едва тлеющий осколок, еще глядящий в последнем усилии на Калгаш. Восточный горизонт, где лежал город, скрывала Тьма, а дорога из Саро превратилась в тускло-красную полосу. Деревья, окаймлявшие ее, перестали отличаться друг от друга и слились в сплошную смутную массу.
Но внимание Теремона было приковано к самой дороге, по которой двигалась другая, бесконечно грозная смутная масса, лезущая, словно неуклюжий зверь, вверх по склону Обсерваторной Горы.
– Скажите кто-нибудь Атору, – хрипло закричал Теремон. – Безумцы из города! Люди Фолимуна! Они идут!
– Сколько еще до полного затмения? – спросил Ширин.
– Пятнадцать минут, – выдавил Биней. – Но они будут здесь через пять.
– Ничего, продолжайте работать, – сказал Ширин спокойным, ровным, неожиданно властным голосом, словно в нем в этот критический момент открылся кран некоего глубинного резервуара внутренней силы. – Мы выстоим. Это здание построено, как крепость. Вы, Сиферра, идите наверх и скажите Атору о том, что происходит. Ты, Биней, присматривай за Фолимуном. Повали его на пол и сядь сверху, если надо, но не спускай с него глаз. Теремон, пойдемте со мной.
Теремон последовал за Ширином из комнаты. Лестница, ведущая вниз, вилась тугой спиралью вокруг центрального пролета, падая в промозглый тоскливый сумрак.
По инерции они спустились футов на пятьдесят; дрожащий желтый отсвет, падавший из двери, остался позади, и сумрак хлынул на них и сверху, и снизу.
Ширин остановился, стиснув пухлой рукой грудь. Глаза его лезли из орбит, голос превратился в сухой кашель. Он весь трясся от страха. Решимость, которую он только что обрел, покинула его.
– Не могу дышать… идите вниз… один. Убедитесь, что все двери заперты.
Теремон спустился еще на несколько ступенек и обернулся.
– Погодите! Можете постоять тут минуту? – Он и сам задыхался. Воздух входил в легкие и выходил из них, словно патока, и червячок паники шевелился в мозгу при одной только мысли, что дальше придется спускаться одному.
Что, если охранники не заперли главную дверь? Но он боялся не толпы. Он боялся… Тьмы.
Теремон убедился, что, оказывается, все-таки боится, когда темно!
– Оставайтесь тут, – непонятно зачем сказал он Ширину, который и так сидел скрючившись на лестнице в том месте, где оставил его Теремон. – Я вернусь через секунду. – Он кинулся вверх через две ступеньки с сердцем, колотящимся не от одного физического усилия, влетел в главный зал и схватил со стены факел. Сиферра растерянно посмотрела на него.
– Мне пойти с вами?
– Идемте. Нет, не надо! – И Теремон снова убежал. От факела воняло, дым ел глаза, но Теремон сжимал рукоятку, словно самое дорогое в жизни. Пламя отнесло назад, когда журналист снова помчался вниз по лестнице.
Ширин так и не двинулся с места. Он открыл глаза и застонал, когда Теремон наклонился над ним. Журналист грубо потряс его.
– Ну-ка, возьмите себя в руки. Я принес свет. – Он высоко поднял факел на вытянутой руке и, поддерживая дрожащего психолога за локоть, снова направился вниз, на этот раз под защитой трескучего светового круга.
На нижнем этаже было совершенно черно. Теремон почувствовал, как в нем снова поднимается ужас. Но факел пробивал ему путь во Тьме.
– Где же охрана? – сказал Ширин.
Да, где они все? Разбежались? Похоже на то. Нет – двое часовых, назначенных Атором, жались в углу вестибюля, дрожа, словно студень. Глаза их лишились всякого смысла, языки заплетались. Остальных не было видно.
– Держите, – Теремон сунул факел Ширину. – Их уже слышно.
Их в самом деле было слышно – хриплые, бессвязные крики.
Но Ширин был прав: обсерваторию действительно построили, как крепость. Ее воздвигли в прошлом веке, когда неогавоттианский стиль находился в расцвете своего безобразия, и архитектура отличалась скорее прочностью и надежностью, нежели красотой.
Окна защищали решетки из прутьев дюймовой толщины, глубоко утопленных в бетон. Солидная кладка стен могла выдержать даже землетрясение, а входная дверь представляла собой массивную дубовую глыбу, окованную железом в наиболее уязвимых местах. Теремон проверил засовы – они держались крепко.
– Во всяком случае, им не удастся войти сюда просто так, как Фолимуну, – сказал он, тяжело дыша. – Но вы слышите? Они уже за дверью!
– Надо что-то делать.
– Что верно, то верно. Стоять незачем. Помогите мне загородить дверь музейными витринами – и не тычьте факелом мне в глаза. Этот дым меня доконает.
В витринах было полно книг, приборов и прочего – настоящий астрономический музей. Одни боги знали, сколько они весили. Но в Теремоне пробудилась какая-то сверхъестественная сила, и он двигал и таскал их, словно подушки. Маленькие телескопы со звоном бились, когда он переворачивал ящики.
«Биней убьет меня, – подумал Теремон. – Он так трясется над всем этим».
Но сейчас не время было деликатничать. Теремон громоздил у двери ящик на ящик и через несколько минут воздвиг баррикаду, способную, как он надеялся, удержать толпу, если она прорвется в дверь.
Смутно, будто в отдалении, слышалось, как в дверь бьют кулаками. Визг… вопли…
Точно в кошмарном сне.
Толпа вышла из Саро, гонимая жаждой спасения, которое предлагали Апостолы и которое, как говорили они, может быть достигнуто лишь после разрушения обсерватории. Но с приближением Тьмы безумный страх почти лишил людей способности соображать. Они не подумали ни о транспорте, ни об оружии, ни о предводителях, ни о том, как будут действовать. Они двинулись на обсерваторию пешком и штурмовали ее голыми руками.
А последний проблеск Довима, последняя рубиновая капля солнечного света, мерцал над людским скопищем, объединенным голым, всепоглощающим страхом.
– Пошли наверх! – простонал Теремон.
В комнате наверху никого не осталось. Все поднялись на верхний этаж, в купол. Теремон, ворвавшись туда, был поражен странной тишиной, которая там царила. Это было похоже на живую картину. Йимот сидел на стульчике за пультом гигантского соляроскопа, словно в обычный рабочий вечер. Остальные собрались у более мелких телескопов, и Биней отдавал им распоряжения напряженным, отрывистым голосом.
– Внимание всем. Очень важно заснять Довим перед самым затмением и сменить пластинку. Давайте-ка, ты и ты – по одному к каждой камере. Нам понадобятся все руки, какие есть. Ну, время экспозиции вы все знаете… – Ему ответили согласным гулом. Биней провел рукой по глазам. – А что факелы, горят? Да-да, вижу. – Он тяжело оперся о спинку стула. – И помните – никаких эффектных кадров. Когда появятся Звезды, не теряйте времени, пытаясь поймать в объектив сразу две. Достаточно будет и одной. И… и если почувствуете, что вам худо, отойдите от камеры.
Ширин шепнул Теремону:
– Проводите меня к Атору. Я не вижу его. Журналист ответил не сразу. Фигуры астрономов колебались и расплывались у него перед глазами, а факелы над головой превратились в желтые размытые пятна. В зале стоял смертельный холод. Теремон почувствовал на руке мимолетное прикосновение Сиферры – и тут же потерял ее из виду.
– Темно, – простонал он. Ширин вытянул руки вперед:
– Атор. Атор!
Теремон подхватил его под руку.
– Погодите. Я отведу вас. – И они побрели через комнату. Теремон закрыл глаза, не пуская в них Тьму, не пуская в мозг хаос, грозящий его поглотить.
Никто не слушал их и не обращал на них внимания. Ширин наткнулся на кого-то.
– Атор!
– Это вы, Ширин?
– Да. Атор!
– Что, Ширин? – Это явно был голос Атора.
– Я только хотел сказать вам – не опасайтесь толпы: двери достаточно крепки, чтобы сдержать ее.
– Да. Конечно. – Теремон подумал, что Атор говорит точно через много миль. Через много световых лет.
Внезапно между ними вклинилась еще одна фигура, бешено машущая руками. Теремон подумал было, что это Йимот или даже Биней, но грубая ткань рясы подсказала ему, что это Фолимун.
– Звезды! – кричал он. – Звезды выходят! Прочь с дороги!
Он рвется к Бинею, понял Теремон. Хочет разбить его нечестивые камеры.
– Осторожней, – крикнул журналист. Но Биней, не слыша, сидел перед компьютерами, которые управляли камеями, снимая кадр за кадром пришествие Тьмы.
Теремон схватил Фолимуна за полу, дернул, удержал. Тот вцепился ему в горло. Журналист зашатался. Он не видел ничего, кроме мрака, и даже пол под ногами терял устойчивость. Чужое колено двинуло его в живот, он взвыл от ослепившей его боли и едва не упал.
Но после вспышки невыносимой боли сила вернулась к нему. Он ухватил Фолимуна за плечи, развернул, зацепил его за горло согнутым локтем. В тот же миг Биней прохрипел:
– Есть! Все к своим камерам!
Теремон сознавал все, что происходило вокруг, как единое целое. Целый мир струился через его болезненно трепещущий мозг – и все было хаосом, все выло от ужаса.
Он со странной четкостью отметил, как прорвался и погас последний солнечный луч.
В тот же миг Фолимун сдавленно ахнул, Биней изумленно взревел, Ширин тоненько вскрикнул и рассмеялся истерическим смешком, перешедшим в хрип.
А потом вокруг настала полная, мертвая тишина.
Фолимун обмяк в ослабшей хватке Теремона. Журналист заглянул ему в глаза. Они были пусты и смотрели вверх, отражая слабый желтый огонь факелов. На губах у Апостола вздулась пена, и он тихонько заскулил.
Завороженный страхом, Теремон приподнялся на руке и поднял глаза к леденящему кровь черному небу.
На нем сияли Звезды!
Не десяток и не два, как в жалкой теории Бинея. Их были тысячи, светящих с неимоверной мощью одна за другой, одна за другой, бесконечная стена, ослепительное поле устрашающего света, заполонившее все небо. Тысячи мощных солнц пылали в опаляющем душу величии, более холодном в своем страшном равнодушии, чем резкий ветер, несущийся по остывшему, бесконечно тоскливому миру.
Они потрясали самые основы существа. Они били в мозг, словно цепы. Их чудовищный ледяной свет был подобен звуку миллиона гонгов, грянувших разом.
«Бог мой, – подумал Теремон, – Бог мой, Бог мой, Бог мой!»
Но он не в силах был отвести глаз от адского зрелища. И все смотрел, оцепенев, в отверстие купола, застыв каждым мускулом, смотрел в беспомощном трепете и ужасе на этот щит гнева, заслонивший небо. Ум его сжимался в крошечный холодный комок перед этим непрестанным натиском. Мозг колотился, не больше мраморного шарика, в пустой тыкве черепа. Легкие отказывались служить. Кровь в жилах повернула вспять.
Теремону наконец удалось закрыть глаза. Он упал на колени, задыхаясь, бормоча что-то, пытаясь овладеть собой.
Потом кое-как взгромоздился на ноги. Горло стиснуло до потери дыхания, мышцы свела судорога ужаса и острого, невыносимого страха. Он смутно отметил, что Сиферра где-то рядом, но ему стоило труда вспомнить, кто она такая. И кто такой он. Снизу слышались страшные равномерные удары, сотрясающие дверь – какой-то тысячеголовый зверь рвался внутрь…
Ну и пусть.
Теперь все равно.
Теремон сходил с ума и чувствовал это, и где-то глубоко в нем верещал остаток разума, безуспешно пытаясь сдержать напор черного ужаса. Очень страшно сходить с ума и сознавать это – знать, что через минуту твое тело останется на месте, но та истинная суть, которая и была тобой, потонет в черном безумии. Ибо это – Тьма, Тьма, и Холод, и Рок. Яркие стены вселенной рухнули, и их жуткие черные обломки пали вниз, чтобы сокрушить, раздавить и уничтожить его, Теремона.
Кто-то наткнулся на него, ползя на четвереньках. Теремон отодвинулся. Он охватил руками свое измученное горло и побрел на свет факелов, застилавший его обезумевший взгляд.
– Свет! – завопил он.
Где-то плакал Атор, заливаясь, как напуганный ребенок.
– Звезды – все Звезды – мы их не знали. Мы ничего не знали. Мы думали, что шесть солнц и есть вселенная, а Звезд не замечали, и теперь Тьма на веки вечные, а стены рушатся, а мы не знали и знать не могли…
Кто-то схватился за факел, он упал и погас. И страшное величие равнодушных Звезд придвинулось к ним еще ближе.
Снизу донеслись крики, вопли и звон разбитого стекла. Обезумевшая, неуправляемая толпа ворвалась в обсерваторию.
Теремон посмотрел вокруг и в жутком свете Звезд увидел застывшие фигуры ученых. Он выбрался в коридор. В открытое окно врывался холодный ветер.
Теремон подставил ему лицо и стоял так, смеясь его леденящей свирепости.
– Теремон! – позвал кто-то. Он продолжал смеяться.
– Смотри-ка, – произнес он. – Вон Звезды. А вот и Пламя.
На горизонте над городом занималось багровое зарево, становясь все ярче – но это было не солнце.
На Калгаше вновь настала долгая ночь.
Назад: Глава 26
Дальше: ЧАСТЬ III. РАССВЕТ
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий