Основание и Земля

XVIII. Музыкальный фестиваль

 

78
Ленч был в той же столовой, где они завтракали. Она была полна альфанцев, и вместе с ними сидели Тревиз и Пилорат, принятые очень хорошо. Блисс и Фоллом ели отдельно, более-менее уединенно, в маленькой пристройке.
Были поданы несколько сортов рыбы вместе с супом, в котором плавали куски мяса, которые могли быть вареной козлятиной. Булки хлеба были порезаны ломтиками и намазаны маслом и вареньем. Салат принесли в конце, а десерта не было вовсе, хотя фруктовые соки наливались из, казалось, неистощимых кувшинов. Людям Основания приходилось быть умеренными после обильного завтрака, но все остальные ели свободно.
– Как они ухитряются не становиться толстыми? – удивленно прошептал Пилорат.
Тревиз пожал плечами.
– Вероятно, помогает большое количество физического труда.
Это было общество, в котором поведение за едой явно не имело значения. Вокруг царил смешанный гул голосов, смех и стук по столу толстыми, явно небьющимися чашками. Женщины вели себя так же громко и грубо, как мужчины, отличаясь от них только высокими голосами.
Пилорат вздрагивал, но Тревиз, который сейчас (по крайней мере временно) не испытывал неудобства, о котором говорил Хироко, чувствовал себя расслабленно и благодушно.
– В конце концов, это имеет и приятные стороны, – сказал он. – Эти люди выглядят вполне довольными жизнью и имеют всего несколько забот. Погоду они делают сами, а пища их невероятно обильна. Для них это золотой век, который все не кончается.
Ему приходилось кричать, чтобы услышать себя, и Пилорат крикнул в ответ:
– Но здесь так шумно!
– Они привыкли к этому.
– Не знаю, как они понимают друг друга в этом гаме.
Разумеется, сами они ничего не понимали. Странное произношение, архаичная грамматика и порядок слов альфанского языка делали его невозможным для понимания в этом шуме. Для людей Основания это звучало как сражение в зоопарке.
Ленч еще не кончился, когда они присоединились к Блисс, которую Тревиз нашел в небольшом здании, выделенном им в качестве временного жилья. Фоллом находилась во второй комнате. По словам Блисс, она испытала огромное облегчение, оставшись одна, и сейчас пыталась поспать.
Пилорат взглянул на дверной проем в стене и неуверенно сказал:
– Здесь так мало уединения… Можем ли мы говорить открыто?
– Уверяю вас, – сказал Тревиз, – как только мы повесим на дверь брезентовый занавес, нас не будут беспокоить. Занавес сделает дверь непроницаемой в силу социальной привычки.
Пилорат посмотрел на высокие, открытые окна.
– Нас могут подслушать.
– Просто не нужно кричать. Альфанцы не подслушивают. Даже стоя у окон во время завтрака, они оставались на порядочном расстоянии.
Блисс улыбнулась.
– Вы так много узнали об альфанских обычаях за время проведенное с маленькой Хироко, и так уверились в их уважении уединения… Что случилось?
– Если вы заметили, что мое настроение изменилось к лучшему и догадываетесь о причине, я могу только попросить вас оставить мой разум в покое, – сказал Тревиз.
– Вы очень хорошо знаете, что Гея не касается вашего разума, если вашей жизни не угрожает опасность, и знаете, почему. Однако, у меня нет ментальной слепоты, и я могу чувствовать, что происходит в километре от меня. Это вошло у вас в привычку во время космических вояжей, мой друг-эротоман?
– Эротоман? Бросьте, Блисс. Дважды за все путешествие. Дважды!
– Мы были только на двух мирах, где имелись женщины. Два из двух, и на каждую вы имели всего несколько часов.
– Вы отлично знаете, что на Компореллоне у меня не было выбора.
– Действительно, я помню, как она выглядела. – На несколько секунд Блисс зашлась смехом, потом сказала: – Однако, не думаю, чтобы Хироко своей мощной хваткой захватила вас или непреодолимой волей подействовала на ваше раболепствующее тело.
– Разумеется, нет. Я был волен в своих поступках. Однако, предложила она, а не я.
– Это случается с вами каждый раз, Голан? – спросил Пилорат с едва уловимой дрожью зависти в голосе.
– Должно быть, да, Пил, – сказала Блисс. – Женщины бессильны против него.
– Хотел бы я, чтобы было так, – вздохнул Тревиз. – Но увы. И я рад этому… Есть другие дела, которые мне нужно сделать в своей жизни. Однако в данном случае это Я был неотразим. В конце концов, мы первые люди с другого мира, которых видит Хироко, а возможно, и все прочие, живущие сейчас на Альфе. Я сделал такой вывод из ее случайного замечания, что ее возбуждает мысль, будто я могу отличаться от альфанцев и анатомически, и своей техникой. Бедняжка! Боюсь, ее постигло разочарование.
– О? – сказала Блисс. – Вы были таким?
– Нет, – ответил Тревиз. – Я был на многих мирах и имею богатый опыт. Все, что я при этом узнал, это то, что люди – это люди, а секс – это секс, где бы им ни занимались. Если и есть заметные отличия, они обычно или неприятны или тривиальны. Чего стоят хотя бы духи, с которыми я сталкивался! А однажды молодая женщина была ни на что не способна, если не играла громкая музыка, состоявшая из отчаянно пронзительных звуков. Но когда она включила эту музыку, тут уж ни на что не способен оказался я.
– Кстати, о музыке, – сказала Блисс. – После обеда мы приглашены на музыкальный фестиваль. Видимо, он будет устроен в нашу честь. По-моему, альфанцы очень гордятся своей музыкой.
Тревиз скривился.
– Их гордость не сделает звуки их музыки приятными для наших ушей.
– Выслушайте меня, – сказала Блисс. – По-моему, эта их гордость заключается в том, что они искусно играют на очень древних инструментах. ОЧЕНЬ древних. Этим путем мы можем получить какую-нибудь информацию о Земле.
Тревиз поднял брови.
– Интересная мысль. Это напоминает мне, что оба вы уже получили информацию. Яков, вы видели этого Моноли, о котором говорила Хироко?
– Да, – ответил Пилорат. – Я провел с ним три часа, и Хироко ничуть не преувеличивала. Фактически это был монолог с его стороны, а когда я собрался идти на ленч, он вцепился в меня и не отпускал, пока я не пообещал вернуться, когда смогу, чтобы еще послушать его.
– И он сказал что-то интересное?
– Ну, он тоже – как и все – утверждает, что Земля полностью и смертельно радиоактивна; что предки альфанцев были последними, покинувшими ее, и что не сделай они этого – все бы вымерли… Кстати, Голан, он был так убедителен, что я не смог не согласиться с ним. Я убежден, что Земля мертва, и что все наши поиски бесполезны.

 

79
Тревиз вновь сел на стул, глядя на Пилората, сидевшего на узкой детской кровати. Блисс, вставшая со своего места рядом с Пилоратом, переводила взгляд с одного на другого.
Наконец, Тревиз сказал:
– Яков, позвольте мне самому решать, полезны наши поиски или нет. А сейчас изложите, что сказал вам этот болтливый старик… возможно покороче.
– Я делал заметки, пока он говорил, – сказал Пилорат. – В своем рассказе он следовал потоку сознания. Все, о чем он говорил, напоминало ему о чем-то другом, но, разумеется, я провел свою жизнь пытаясь упорядочить информацию в поисках относящейся к делу, так что моей второй натурой стала способность сокращать длинные и бессвязные речи…
– В нечто такое же длинное и бессвязное? – мягко сказал Тревиз. – Переходите к делу, Яков.
Пилорат беспокойно откашлялся.
– Да, конечно, старина. Я попытаюсь объединить и расставить в хронологическом порядке сказанное им. Земля была домом человечества и миллионов видов растений и животных. Так продолжалось бесчисленные годы, пока не были изобретены гиперпространственные путешествия. После этого возникли миры космонитов. Они отделились от Земли, развили собственные культуры и начали презирать и угнетать планету-мать.
– Спустя пару веков после этого Земля ухитрилась вернуть себе свободу, хотя Моноли не объяснил, каким образом это было сделано, а я не посмел задать вопроса – впрочем, у меня и не было такой возможности – который мог увести его далеко в сторону. Он упоминал о каком-то кумире по имени Илайдж Бейли, но это упоминание было такой характерной иллюстрацией обычая приписывать отдельной личности достижения поколений, что имеет малую ценность для…
– Пил, дорогой, – сказала Блисс, – мы поняли тебя.
И вновь Пилорат замолчал на середине фразы.
– Да, конечно. Прошу прощения. Земля организовала вторую волну переселенцев и открыла множество новых миров. Новая группа колонистов оказалась более сильной, чем космониты, поставила их на место, нанесла поражение, а затем и пережила, образовав в конце концов Галактическую Империю. В течение войн между колонистами и космонитами – впрочем, он употреблял слово «конфликт», будучи очень осторожным в этом вопросе – Земля стала радиоактивной.
Тревиз раздраженно заметил:
– Это смешно, Яков. Как может мир СТАТЬ радиоактивным? Каждый мир с момента образования в той или иной степени радиоактивен, и эта радиоактивность постепенно исчезает. Планеты не СТАНОВЯТСЯ радиоактивными.
Пилорат пожал плечами.
– Я просто повторяю его слова. А он рассказал мне то, что слышал от кого-то, кто просто передал ему услышанное… и так далее. Это фольклор, передаваемый из поколения в поколение, и кто знает, сколько искажений вкрадывается при каждом пересказе.
– Я понимаю это, но неужели нет книг или документов, которые запечатлели бы раннюю историю и могли дать нам более точные сведения, чем современные сказки?
– Вообще-то я сумел задать этот вопрос, но в ответ получил – нет. Он туманно заметил, что здесь были книги о древней истории, но они уже давно потеряны, однако то, что он рассказывает мне, было в этих книгах.
– Да, только в искаженном виде. Опять та же история. На каждом мире, куда мы приходим, записи о Земле тем или иным образом утрачены… Ну хорошо, а как, по его словам, началась радиоактивность Земли?
– Он не вдавался в детали. По его словам, за это были ответственны космониты, но я пришел к выводу, что космониты были демонами, которых люди Земли обвиняли в своих несчастьях. Эта радиоактивность…
– Блисс, я космонит? – прервал его высокий голос.
В узкой двери между двумя комнатами стояла Фоллом. Волосы ее были взъерошены, а ночная рубашка, которую она надела (сшитая для более крупных пропорций Блисс), спустилась с одного плеча, открыв неразвитую грудь.
– Мы беспокоились о подслушивании снаружи и забыли о том, что внутри, – сказала Блисс. – Почему ты спрашиваешь об этом, Фоллом? – Она поднялась и направилась к ней.
– У меня нет того, что есть у них, – ответила Фоллом, указывая на мужчин, – или у тебя, Блисс. Я другая. Это потому, что я космонит?
– Да, Фоллом, – успокаивающе сказала девушка, – но мелкие отличия не в счет. Ступай ляг.
Фоллом безропотно повиновалась, как делала всегда, когда с ней говорила Блисс. Повернувшись, она сказала:
– Я демон? И что такое демон?
– Подождите немного, – сказала Блисс через плечо. – Я скоро вернусь.
Она появилась спустя минут пять, качая головой.
– Она будет спать, пока я не разбужу ее. Нужно было сделать это раньше, но любое изменение разума должно совершаться только в случае необходимости. – Потом добавила, как бы защищаясь: – Я не могла позволить ей размышлять об отличиях ее гениталий от наших.
– Однажды, – сказал Пилорат, – она узнает, что является гермафродитом.
– Однажды, – согласилась Блисс, – но не сейчас. Продолжай свой рассказ, Пил.
– Да, – сказал Тревиз. – Пока еще что-нибудь не помешало нам.
– Так вот, Земля стала радиоактивной, или по крайней мере ее оболочка. К этому времени Земля имела огромное население, сосредоточенное в гигантских городах, которые в основном находились под землей…
– Все наверняка было не так, – сказал Тревиз. – Это просто местный патриотизм, прославляющий золотой век планеты, а детали взяты с Трантора с его золотым веком, когда он был столицей Империи, раскинувшейся на всю Галактику.
Пилорат помолчал, потом произнес:
– Тревиз, вам незачем учить меня моему делу. Мы – мифологи – очень хорошо знаем, что мифы и легенды содержат заимствования, мораль и сотни других искажений и наша работа заключается в том, чтобы отсечь их, оставив зерно правды. Фактически, эти же методы должны применяться ко всем историям, в которых нет явной и чистой правды… если такая вещь вообще существует. До сих пор я говорил вам только то, что рассказал мне Моноли, хотя, полагаю, мог добавлять свои собственные искажения, пытаясь этого не делать.
– Хорошо, хорошо, – сказал Тревиз. – Продолжайте, Яков. Я не хотел вас обидеть.
– А я и не обиделся. Эти огромные города, если они существовали, стали разрушаться и сжиматься по мере усиления радиоактивности, пока от населения остались жалкие остатки, судорожно цепляющиеся за относительно свободные от радиоактивности районы. Численность населения поддерживалась на низком уровне жестким контролем за рождаемостью и эвтаназией людей старше шестидесяти.
– Ужасно, – с отвращением сказала Блисс.
– Несомненно. Но так они делали, по словам Моноли, и это может быть правдой, ибо это явно не комплимент землянам, а в данном случае ложь не содержащая комплимента, возникнуть не могла. Земляне, презираемые и угнетаемые космонитами, были теперь презираемы и угнетаемы Империей, хотя здесь возможно преувеличение от жалости к себе, которая очень соблазнительна. Это случай…
– Да, да, Пилорат, в другой раз. Пожалуйста, продолжайте о Земле.
– Извините. Империя в порыве благосклонности согласилась заменить радиоактивную почву и удалить зараженную. Нужно сказать, что эта огромная задача скоро утомила ее, особенно в этот период (если мои предположения верны), совпавший с падением Кандара V, после которого у Империи появилось много более важных дел, чем Земля.
– Радиоактивность продолжала расти более интенсивно, численность населения продолжала падать и наконец Империя в очередном приступе благосклонности предложила перевезти уцелевших на один из своих миров… короче говоря, СЮДА.
В ранний период, кажется, была экспедиция, снабдившая планету океаном, так что ко времени планируемой перевозки землян здесь была кислородная атмосфера и богатые запасы пищи. Ни один из миров Галактической Империи не хотел получить эту планету из-за естественной антипатии к планетам, вращающимся вокруг звезды из двойной системы. Даже если бы в такой системе было несколько подходящих планет, их все равно отвергли бы, считая что с ними что-то не в порядке. Это обычный образ мыслей. Например, есть хорошо известный случай…
– Потом этот хорош известный случай, Яков, – сказал Тревиз. – Сейчас о перевозке.
– Это потребовало, – сказал Пилорат, произнося слова слегка торопливо, – подготовки наземной базы. Была обнаружена самая мелкая часть океана, из более глубоких частей подняты осадки и добавлены в это место, так что в итоге получился остров Новая Земля. Скалы и кораллы были подняты со дна и добавлены к нему, а затем здесь посадили наземные растения, чтобы их корневые системы помогали удерживать новую сушу. И вновь Империя взяла на себя непосильную задачу. Возможно, сначала планировались континенты, но ко времени, когда был создан один остров, благосклонность Империи кончилась.
Остатки населения Земли были перевезены сюда. Имперский флот забрал своих людей и технику и больше никогда не вернулся. Земляне, оказавшиеся на Новой Земле, остались в полной изоляции.
– В полной? – переспросил Тревиз. – Моноли говорил, что до нас никто и никогда не прилетал сюда?
– Почти полной, – уточнил Пилорат. – Полагаю, сюда незачем лететь, даже если оставить в стороне суеверное отвращение к двойным системам. Время от времени, через большие промежутки времени прилетали корабли, но в конце концов это кончилось, и так продолжается до сих пор.
– Вы спросили Моноли, где расположена Земля?
– Конечно, спросил. Он не знает.
– Как он может знать так много о истории Земли, если не знает, где она расположена?
– Я специально спросил его, Тревиз, не является ли звезда, расположенная в парсеке или около того от Альфы, солнцем, вокруг которого вращалась Земля. Он не знал, что такое парсек, и я объяснил, что это небольшое расстояние, если судить по астрономическим меркам. Тогда он сказал, что большое оно или малое, а он не знает, где находится Земля, не знает никого, кому это было бы известно и, по его мнению, не стоит пытаться искать ее. Пусть бесконечно и спокойно движется в космосе, сказал он.
– И вы согласны с ним? – спросил Тревиз.
Пилорат скорбно покачал головой.
– Не совсем. Но он сказал, что при таком темпе увеличения уровня радиоактивности, планета должна была стать совершенно необитаемой вскоре после перевозки людей и к настоящему времени должна быть обжигающе горячей, так что никто не может к ней приблизиться.
– Ерунда, – резко сказал Тревиз. – Планета не может стать радиоактивной и к тому же постоянно увеличивать радиоактивность. Она может только уменьшаться.
– Но Моноли уверен в этом. Многие люди, с которыми мы беседовали на разных мирах, сходятся в том, что Земля радиоактивна. Наверняка бесполезно продолжать поиски.

 

80
Тревиз глубоко вздохнул, а затем сказал, внимательно следя за своим голосом:
– Глупости, Яков. Это неправда.
– Но нельзя же верить во что-то, старина, только потому, что хочется в это верить, – ответил Пилорат.
– Мои желания тут ни при чем. Посещая один мир за другим, мы обнаруживаем, что все записи о Земле исчезли. Почему же они исчезли, если там нечего прятать, если Земля – мертвый радиоактивный мир, к которому невозможно приблизиться?
– Не знаю, Голан.
– Нет, знаете. Когда мы достигли Мельпомении, вы сказали, что радиоактивность может быть другой стороной монеты. Уничтожение записей убирают точную информацию, а рассказы о радиоактивности подменяют ее ложной. И то и другое призвано помешать любым попыткам обнаружить Землю и не должно вводить нас в заблуждение.
– Но ведь вы, кажется, думаете, что ближайшая звезда является солнцем Земли, – сказала Блисс. – Зачем в таком случае спор о радиоактивности? Какое он имеет значение? Почему бы просто не отправиться к ближайшей звезде и посмотреть, есть ли там Земля и на что она похожа?
– Потому, – ответил Тревиз, – что обитатели Земли должны быть сверхмогущественными, и я предпочитаю сначала узнать кое-что об этом мире и его жителях. Пока же я ничего не знаю, приближение к ней остается опасным. Я предполагаю оставить вас на Альфе и отправиться к Земле в одиночку. Одной жизни вполне достаточно для риска.
– Нет, Голан, – нетерпеливо ответил Пилорат. – Блисс и этот ребенок могут остаться здесь, но я должен лететь с вами. Я искал Землю еще до вашего рождения, и не могу оставаться в стороне, когда цель так близка, какая бы опасность ни ждала там.
– Блисс и ребенок не останутся здесь, – сказала девушка. – Я – Гея, а Гея может защитить себя даже от Земли.
– Надеюсь, что вы правы, – мрачно ответил Тревиз. – Впрочем, Гея не смогла сохранить воспоминаний о роли Земли в ее возникновении.
– Это случилось в ее ранний период, когда она еще не была хорошо организована. Сейчас дела обстоят иначе.
– Надеюсь… Кстати, узнали вы о Земле что-то такое, чего мы не знали прежде? Я просил вас поговорить с какой-нибудь старой женщиной.
– Что я и сделала.
– И что вы узнали?
– О Земле ничего. В этом вопросе – полное невежество.
– О…
– Но они развивают биотехнологию.
– Да?
– На этом маленьком острове они выращивают и изучают многочисленные виды растений и животных, создавая экологическое равновесие, стабильное и независимое от тех видов, с которых они начинали. Они улучшили виды океанской жизни, которые нашли, прибыв сюда несколько тысячелетий назад, увеличили их пищевую ценность и улучшили вкусовые качества. Своей биотехнологией они превратили этот мир в рог изобилия. Сейчас у них есть планы относительно самих себя.
– Какие планы?
– Они отлично понимают, что не могут рассчитывать на значительное расширение площади своего обитания, поскольку ограничены этим маленьким клочком суши, и потому задумали стать амфибиями.
– Стать КЕМ?
– Амфибиями. Они планируют развить жабры в дополнение к легким, чтобы быть способными проводить значительные промежутки времени под водой – для поисков мелких участков и строительства зданий на дне океана. Мой информатор была совершенно захвачена этой идеей, но согласна, что эта цель для альфанцев на несколько столетий.
– Итак, – сказал Тревиз, – есть две области, в которых они более развиты, чем мы: управление погодой и биотехнология. Интересно, как они это делают.
– Можно найти специалистов, – сказала Блисс, – но они могут отказаться говорить с нами об этом.
– Это не главное, что интересует нас здесь, – напомнил Тревиз, – но мы можем заплатить Основанию, попытавшись изучить этот миниатюрный мир.
– Но ведь на Терминусе мы управляем погодой не хуже, чем здесь, – напомнил Пилорат.
– Управление ею есть на многих мирах, – заметил Тревиз, – но это всегда управление для всего мира в целом. Здесь же альфанцы контролируют погоду в малой части планеты и должны иметь технологию, которой нет у нас… Что-то еще, Блисс?
– Приглашения. Здесь, кажется, есть отдыхающие люди, которые свободны от работы на фермах и рыбалки. Сегодня после обеда состоится музыкальный фестиваль. Вдоль границ острова соберутся те, кто может уйти с полей, чтобы наслаждаться водой и прославлять солнце, поскольку следующие день или два будет дождь. На следующее утро вернется рыболовецкий флот, подгоняемый дождем, а вечером будет пир с дегустацией улова.
Пилорат застонал.
– Но ведь еды и так достаточно! На что будет похож этот пир?
– По-моему, его будет характеризовать не количество, а разнообразие. Как бы то ни было, мы четверо приглашены на все фестивали, и особенно на музыкальный сегодня ночью.
– На древних инструментах? – спросил Тревиз.
– Да.
– Кстати, что делает их древними? Примитивные компьютеры?
– Нет, нет. Здесь вообще нет электронной музыки, только механическая. Они описали это мне. Они будут дергать струны, бить по плоскостям и дуть в трубы.
– Надеюсь, вы это придумали, – испуганно сказал Тревиз.
– Вовсе нет. Я поняла так, что ваша Хироко будет дуть в одну из труб – забыла ее название – и вам придется терпеть это.
– Что касается меня, – сказал Пилорат, – то я пойду с удовольствием. Я очень мало знаю о примитивной музыке, и мне это должно понравиться.
– Она не «моя Хироко», – холодно сказал Тревиз. – Кстати, вы думаете, инструменты такого типа когда-то использовались на Земле?
– Да, – ответила Блисс. – По крайней мере альфанская женщина сказала, что они были созданы задолго до того, как их предки пришли сюда.
– В таком случае, – сказал Тревиз, – может оказаться полезно послушать все это дерганье, дуденье и хлопанье. Возможно, это даст нам какую-то информацию о Земле.

 

81
Несколько неожиданно сообщение о вечере музыки больше всего подействовало на Фоллом. Она вместе с Блисс вымылась в небольшом сарайчике возле их жилища. Там была ванна с проточной водой – холодной и горячей (или точнее, прохладной и теплой) – таз и стульчик. Все было идеально чисто и удобно, а лучи послеполуденного солнца довольно хорошо освещали помещение.
Как всегда, Фоллом была восхищена грудью Блисс, и девушка объяснила ей, что на ее мире это обычное явление. На это Фоллом спросила: «Почему?», а Блисс, немного подумав и не найдя подходящего объяснения, прибегла к универсальному: «Потому!».
Когда они вымылись, Блисс помогла Фоллом надеть нижнее белье, предоставленное альфанцами и показала, как надеть поверх него юбку. То, что Фоллом будет обнажена выше пояса, показалось ей вполне разумным. Сама она, воспользовавшись предложенной одеждой (довольно тесной в бедрах), поверх нее надела свою блузку. Вообще, казалось довольно глупым прятать груди в обществе, где все женщины показывали их, особенно, учитывая то, что ее собственные были невелики и сформированы не хуже, чем у остальных, но… пусть будет так.
Следом за ними пошли мужчины, и Тревиз при этом бубнил обычные мужские жалобы о том, как много времени нужно женщинам, чтобы помыться.
Блисс повертела Фоллом перед собой, чтобы убедиться, что юбка держится на ее мальчишеских бедрах и ягодицах. Потом сказала:
– Очень миленькая юбка, Фоллом. Тебе она нравится?
Фоллом взглянула в зеркало и ответила:
– Да. А я не замерзну так? – и она провела руками по обнаженной груди.
– Думаю, что нет, Фоллом. Это довольно теплый мир.
– Но у ТЕБЯ что-то есть.
– Верно, но только потому, что так ходят в моем мире. Кстати, Фоллом, сегодня за обедом и после него мы будем среди большого количества альфанцев. Ты сможешь вынести это?
Фоллом огорченно взглянула на нее, и Блисс продолжала:
– Я сяду справа и буду держать тебя. Пил сядет слева, а Тревиз напротив тебя. Мы не позволим никому говорить с тобой, и тебе ни с кем не придется говорить.
– Я попробую, Блисс, – тонким голосом ответила Фоллом.
– После обеда, – сказала Блисс, – некоторые альфанцы будут играть для нас музыку. Ты знаешь, что такое музыка? – Она как могла попыталась напеть электронную мелодию.
Лицо Фоллом осветилось.
– Ты имеешь в виду ……? – Последние слова она произнесла на своем собственном языке, а потом запела.
Блисс смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Это была красивая мелодия, хоть и несколько сумасбродная.
– Все правильно. Это музыка, – сказала она.
Фоллом возбужденно продолжала:
– Джемби всегда играл для меня, – она заколебалась, но все-таки произнесла это слово на Галактическом, – музыку. Он играл на …… – еще одно слово на ее языке.
Блисс неуверенно повторила:
– На фифул?
Фоллом рассмеялась.
– Не фифул, а ……
Когда оба слова следовали друг за другом, Блисс улавливала разницу, но была бессильна воспроизвести второе.
– А на что это похоже?
Словарь Галактического у Фоллом был еще ограничен, и его не хватало для точного описания, а ее жесты ничего не объяснили Блисс.
– Он показал мне, как пользоваться ….. – гордо сказала Фоллом. – Я пользовалась пальцами, как это делал Джемби, но он сказал, что скоро это будет мне не нужно.
– Это замечательно, дорогая, – сказала Блисс. – После обеда мы посмотрим: так ли хороши альфанцы, как был хорош Джемби.
Глаза Фоллом сверкнули и приятные мысли об этом помогли ей выдержать обильный обед, несмотря на толпы, смех и шум вокруг. Только однажды, когда недалеко от нее случайно упало блюдо, Фоллом испугалась, и Блисс немедленно привлекла ее под защиту своего теплого объятия.
– Интересно, не готовят ли нас самих в пищу? – шепнула Блисс Пилорату. – В таком случае нужно спасаться с этого мира. Очень плохо поедать все эти изолянтские белки, но если уж делать это, то хотя бы в тишине.
– Это просто приподнятое настроение, – сказал Пилорат, который готов был вынести все ради наблюдения за первобытным поведением и верованиями.
…А потом обед кончился, и было объявлено, что скоро начнется музыкальный фестиваль.

 

82
Зал, в котором должен был состояться музыкальный фестиваль, был примерно таким же как столовая, и вмещал складные стулья (довольно неудобные, как решил Тревиз) для полутора сотен человек. Как почетных гостей, пришельцев провели в первый ряд, и по дороге альфанцы комментировали их одежду.
Оба мужчины были обнажены выше пояса, и Тревиз напрягал мускулы живота каждый раз, как вспоминал о них, и с благодушным самодовольством поглядывал на поросшую темными волосами грудь. Пилорат, в своем горячечном стремлении увидеть все вокруг, был равнодушен к своему внешнему виду. Блузка Блисс привлекала к себе удивленные взгляды, но замечаний относительно нее не было.
Тревиз заметил, что зал заполнен только наполовину, а собравшиеся – в основном женщины, поскольку многие мужчины, вероятно, в море.
Толкнув Тревиза локтем, Пилорат прошептал:
– У них есть электричество.
Тревиз взглянул на вертикальные трубки на стенах и другие на потолке. Они мягко светились.
– Флуоресценция, – сказал он. – Довольно примитивно.
– Да, но они делают это, и такие же штуки есть в наших комнатах и сарае во дворе. Я думал, что это просто украшение. Если бы мы знали, как это работает, то не сидели бы в темноте.
Блисс раздраженно заметила:
– Они могли бы сказать нам.
– Они думали, что мы знаем, – сказал Пилорат. – Что это должны знать все.
Из-за занавесей появились четыре женщины и сели все вместе перед зрителями. Каждая держала инструмент из покрытого лаком дерева. Все они были похожи и отличались главным образом размерами. Один был совсем маленький, два немного побольше, а четвертый – значительно больше. Кроме того, каждая женщина держала в руке длинный прут.
Когда они вышли, собравшиеся засвистели, а женщины в ответ поклонились. Груди каждой были плотно перетянуты куском марли, как будто для того, чтобы исключить нежелательное воздействие на инструмент.
Тревиз, расценив свист как выражение одобрения или предвкушение удовольствия, засвистел сам, а Фоллом издала такую трель, что все начали оборачиваться, и только нажим руки Блисс остановил ее.
Трое женщин безо всякой подготовки приложили свои инструменты ниже подбородков, а самый крупный остался стоять на полу, между ног четвертой женщины. Длинные прутья в правых руках каждой из них задвигались по струнам, натянутым почти по всей длине инструментов, тогда как пальцы левых рук быстро перебирали верхние концы этих струн.
Это, подумал Тревиз, и было «дерганье», которого он ждал, но звучало это совсем не как дерганье. Это была гладкая и мелодичная последовательность нот, причем каждый инструмент вносил что-то свое, а целое звучало удивительно едино.
Звучанию недоставало бесконечной сложности электронной музыки («настоящей музыки», как думал о ней Тревиз), но в то же время было отчетливое сходство с ней. По мере того как шло время, и его ухо привыкало к этой странной системе звуков, он начал улавливать оттенки. Это было довольно утомительно, и ему страстно захотелось математической точности и чистоты настоящей музыки, но потом пришла мысль, что если бы он слушал музыку этих простых деревянных инструментов достаточно долго, то мог бы полюбить ее.
Концерт длился уже сорок пять минут, когда вышла Хироко. Она сразу заметила Тревиза, сидевшего в первом ряду, и улыбнулась ему, а он от всего сердца присоединился к общему выражению одобрения. Она выглядела великолепно в длинной, тщательно сшитой юбке и с большим цветком в волосах. Выше пояса на ней не было ничего, и грудь была открыта, видимо, никак не мешая инструменту.
Инструмент ее был темной деревянной трубкой около двух третей метра длинной и почти два сантиметра толщиной. Она поднесла его к губам и дунула в отверстие у одного конца, издав тонкую чистую ноту, которая становилась все выше по мере того, как ее пальцы перебирали металлические предметы, размещенные по всей длине трубки.
При первом же звуке Фоллом вцепилась в руку Блисс и сказала:
– Блисс, это …… – Она вновь употребила слово, показавшееся Блисс похожим на «фмфул».
Та резко покачала головой, а Фоллом сказала, понизив голос:
– Но это она!
Люди начали поглядывать в сторону Фоллом, Блисс положила руку на ее губы и еле слышно произнесла на ухо:
– Тише!
После этого Фоллом слушала игру Хироко тихо, но ее пальцы спазматически двигались, как будто перебирая предметы, размещенные на инструменте.
Завершал концерт пожилой мужчина, инструмент которого имел изрезанные края и висел у него на плечах. Он сжимал и растягивал его, а одна его рука при этом бегала по рядам белых и темных предметов, размещенных на одном краю, вдавливая их вниз.
Тревиз решил, что это звучит особенно утомительно, почти варварски и неприятно напоминает лай собак с Авроры. Не то, чтобы эти звуки походили на лай, но чувства, которые они вызывали, были схожи. Блисс выглядела так, будто ей очень хочется закрыть уши руками, а Пилорат молча хмурился. Только Фоллом, казалось, наслаждается, притопывая ногой, и Тревиз, заметивший это, к своему удивлению понял, что музыка гармонирует с этим притопыванием.
Наконец, все кончилось и разразилась целая буря свиста, среди которого отчетливо выделялись трели Фоллом.
Затем собравшиеся разбились на небольшие беседующие группы и стало так же шумно, как было за обедом. Исполнители, игравшие в концерте, стояли в передней части зала, говоря с людьми, которые подошли поблагодарить их.
Фоллом освободилась от хватки Блисс и подбежала к Хироко.
– Хироко, – воскликнула она, запыхавшись, – дай мне посмотреть…
– Что, дорогая? – спросила Хироко.
– Ту вещь, которой ты делала музыку.
– О! – Хироко рассмеялась. – Это флейта, маленькая.
– Можно я посмотрю ее?
– Хорошо. – Хироко открыла ящик и вынула инструмент. Он состоял из трех частей, но она быстро собрала их и протянула Фоллом, так что мундштук оказался возле ее губ. – А теперь дунь сюда, – сказала она.
– Я знаю, знаю, – нетерпеливо ответила Фоллом, потянувшись за флейтой.
Хироко машинально отдернула ее и подняла повыше.
– Дуй, но руками не трогай.
Фоллом разочарованно посмотрела на нее.
– Можно мне просто взглянуть? Я не буду ее трогать.
– Конечно, дорогая.
Она вновь протянула флейту, и Фоллом нетерпеливо уставилась на нее.
А потом флуоресцентные огни в комнате слегка потускнели, и все услышали неуверенную и дрожащую ноту.
От удивления Хироко едва не уронила флейту, а Фоллом воскликнула:
– Я сделала это! Сделала! Джемби говорил, что однажды я смогу сделать это.
– Это ты издала звук? – спросила Хироко.
– Да, я. Это я.
– Но как ты сделала это?
Вмешалась Блисс, красная от смущения:
– Извини, Хироко, я сейчас уведу ее.
– Нет, – воспротивилась та. – Я хочу, чтобы она сделала это снова.
Несколько ближайших альфанцев собрались посмотреть. Фоллом нахмурила брови, как будто напрягшись. Освещение пригасло больше, чем в первый раз, и снова послышалась нота, на этот раз чистая и ровная. Потом она стала меняться по мере того как металлические предметы, размещенные вдоль флейты, задвигались, ставя аккорды.
– Это немного отличается от …… – сказала Фоллом, слегка запыхавшись, как будто это ее дыхание оживило флейту, а не поток воздуха.
Пилорат прошептал Тревизу: «Она получает энергию от электрических цепей, подходящих к лампам».
– Попробуй еще раз, – предложила Хироко сдавленным голосом.
Фоллом закрыла глаза. Теперь нота была нежнее и устойчивее. Флейта играла сама, без бегающих по ней пальцев, управляемая энергией, которую преобразовывали неразвитые доли мозга Фоллом. Ноты, которые сначала звучали разрозненно, теперь объединились в музыкальный ряд, и все, находившиеся в зале, собрались вокруг Хироко и Фоллом. Хироко осторожно держала флейту большими и указательными пальцами каждой руки, а Фоллом, закрыв глаза, управляла движением воздуха и нажимала на клавиши.
– Это кусок, который я играла, – прошептала Хироко.
– Я запомнила его, – сказала Фоллом, кивая головой и стараясь не сбиться.
– Ты не спутала ни одной ноты, – сказала Хироко, когда все кончилось.
– Но это неправильно, Хироко. Ты играла не так.
– Фоллом! – сказала Блисс. – Это невежливо. Ты не должна…
– Пожалуйста, не вмешивайся, – властно сказала Хироко. – Почему это неправильно?
– Потому что я могу играть это по-другому.
– Тогда покажи мне.
Фоллом заиграла снова, но более сложным образом, как будто силы, нажимавшие на клавиши, делали это быстрее и тщательнее, чем прежде. Музыка была более сложной и бесконечно эмоциональной. Хироко стояла замерев, а в зале не было слышно больше ни звука.
Даже после того, как Фоллом закончила, все молчали, пока Хироко глубоко вздохнула и сказала:
– Маленькая, ты играла когда-нибудь прежде?
– Нет, – ответила Фоллом, – до этого я могла пользоваться только моими пальцами, а пальцами я так сделать не могу. – Она помолчала и добавила безо всякого хвастовства: – Никто не может.
– Можешь ты сыграть что-нибудь еще?
– Я могу что-нибудь придумать.
– Ты хочешь сказать – сымпровизировать?
Фоллом нахмурилась на этом слове и посмотрела на Блисс. Та кивнула, и Фоллом ответила:
– Да.
– Пожалуйста, сделай это, – попросила Хироко.
Фоллом задумалась на минуту или две, затем медленно начала очень простую последовательность нот, звучавшую почти мечтательно. Флуоресцентные лампы становились тусклее и ярче по мере того как поступление энергии уменьшалось или увеличивалось. Никто, казалось, не замечал, что это не случайность, а вызвано музыкой, как будто призрачные духи электричества повиновались диктату звуковых волн.
Потом комбинация нот повторилась чуть более громко, став чуть более сложнее и продолжала варьировать не теряя ясно слышимой основной темы, становясь более резкой и возбуждающей. Под конец накал понизился более резко, чем возрастал, вернув слушателей на землю, но оставив чувство, что они все еще высоко в небе.
Зал взорвался одобрительным ревом, и даже Тревиз, обычно признававший совершенно иной вид музыки, печально подумал: «Больше я никогда этого не услышу».
Когда все с большой неохотой утихомирились, Хироко протянула флейту Фоллом.
– Возьми, это твое!
Фоллом потянулась за ней, но Блисс перехватила протянутую руку ребенка и сказала:
– Мы не можем взять ее, Хироко. Это ценный инструмент.
– У меня есть другой, Блисс. Он не такой хороший, но так и должно быть. Этот инструмент принадлежит тому, кто играет лучше. Я никогда не слышала такой музыки и не могу владеть инструментом, если не использую всех его тональностей. Зато теперь я знаю, как может играть флейта, если не касаться ее.
Фоллом взяла флейту и, с выражением глубокого удовлетворения, прижала к груди.

 

83
Каждая из комнат их жилища освещалась одной флуоресцентной лампой. Третья была в сарае. Свет был тусклый, и читать при нем было бы неудобно, но по крайней мере комнаты были не темными.
Однако сейчас они задержались снаружи. Небо было полно звезд и это всегда поражало уроженцев Терминуса, где ночное небо было почти беззвездным и где слабо просматривались только облака Галактики.
Хироко провожала их домой, боясь, что они могут заблудиться в темноте. Всю дорогу она держала Фоллом за руку, а затем, выключив свет, вышла с ней наружу, по-прежнему не отпуская ребенка.
Блисс сделала еще одну попытку, поскольку ей было ясно, что Хироко испытывает противоречивые чувства.
– В самом деле, Хироко, мы не можем взять твою флейту.
– Нет, Фоллом должна иметь ее. – Впрочем, казалось, что она почти убеждена.
Тревиз продолжал смотреть на звезды. Ночь была совершенно темной, и темноту едва разгоняли огни в их комнатах, а также крошечные искры других домов где-то вдалеке.
– Хироко, – сказал он, – ты видишь эту яркую звезду? Как вы называете ее?
Хироко рассеянно взглянула и ответила без особого интереса.
– Это Спутник.
– Почему она названа так?
– Каждые восемь стандартных лет она совершает оборот вокруг нашего Солнца. В это время года это вечерняя звезда, но ее можно увидеть и днем, когда она висит над горизонтом.
Хорошо, подумал Тревиз. Она не полный невежа в астрономии.
– А ты знаешь, – сказал он, – что Альфа имеет и другой спутник, очень маленький и тусклый, который гораздо дальше, чем эта яркая звезда? Его нельзя увидеть без телескопа. (Сам он его не видел, но в памяти корабельного компьютера имелась информация о нем).
– Нам говорили об этом в школе, – равнодушно ответила она.
– А что ты скажешь об этом? Видишь шесть звезд, вытянутых ломаной линией?
– Это Кассиопея, – сказала Хироко.
– В самом деле? Какая из них?
– Все вместе. Весь зигзаг. Это Кассиопея.
– А почему это названо так?
– Не знаю. Мне ничего не известно об астрономии, уважаемый Тревиз.
– Видишь самую нижнюю звезду зигзага, ту, что ярче других звезд? Как она называется?
– Это просто звезда. Я не знаю ее имени.
– За исключением двух спутников, это ближайшая к Альфе звезда. Она всего в парсеке от вас.
– Правда? Этого я не знала.
– Не может ли она быть звездой, вокруг которой вращается Земля?
Хироко взглянула на звезду с большим интересом.
– Не знаю. Я никогда и ни от кого не слышала такого.
– Но ты думаешь, что это может быть?
– Откуда мне знать? Никому не известно, где может быть Земля. Я… я должна уже идти. Завтра утром до берегового фестиваля я должна отвести свою смену на поля. Мы увидимся здесь сразу после ленча. Да?
– Конечно, Хироко.
Она почти бегом скрылась в темноте. Тревиз смотрел ей вслед, затем пошел в тускло освещенный коттедж.
– Блисс, – попросил он, – не могли бы вы сказать, лгала она о Земле или нет?
Блисс покачала головой.
– Не думаю. Ее что-то гнетет, что-то, чего я не чувствовала пока не кончился концерт. Но это возникло до того, как вы заговорили о звездах.
– Значит потому, что она отдала флейту?
– Возможно. Я не могу сказать. – Она повернулась к Фоллом. – Фоллом, иди в свою комнату, а перед сном сходи на двор. Потом вымой руки, лицо и почисть зубы.
– Я хочу поиграть на флейте, Блисс.
– Хорошо, но недолго и ОЧЕНЬ тихо. Ты поняла Фоллом? Ты закончишь, когда я тебе скажу.
– Да, Блисс.
Трое взрослых остались одни: Блисс на единственном стуле, мужчины – каждый на своей койке.
– Есть ли смысл оставаться на этой планете дольше? – спросила Блисс.
Тревиз пожал плечами.
– Мы не поговорили о Земле в связи с этими древними инструментами, а это может что-то дать. Может, также стоит подождать возвращения рыбаков. Мужчины могут знать что-то, чего не знают оставшиеся дома.
– По-моему, это весьма сомнительно, – сказала Блисс. – Вы уверены, что не темные глаза Хироко удерживают вас здесь?
Тревиз раздраженно ответил:
– Не понимаю, Блисс, какое вам дело до того, что я выберу? Почему вы присвоили себе право диктовать мне мою мораль?
– Меня не интересует ваша мораль, однако это влияет на нашу экспедицию. Вы хотите найти Землю, чтобы решить в конце концов, были вы правы, предпочтя Галаксию изолированным мирам, или нет. Я тоже хочу, чтобы вы это решили. Вы говорите, что вам нужно посетить Землю, чтобы принять это решение, и, кажется, убеждены, что Земля вращается вокруг этой яркой звезды, видной на небе. В таком случае, доставьте нас туда. Я согласна, что неплохо получить какую-то информацию до того, как отправиться туда, но мне ясно, что здесь этой информации не будет. Я не хочу оставаться просто потому, что вам нравится Хироко.
– Возможно, мы улетим, – сказал Тревиз. – Предоставьте мне думать об этом и, уверяю вас, Хироко никак не повлияет на мое решение.
– Я считаю, – сказал Пилорат, – что мы должны отправиться на Землю хотя бы для того, чтобы узнать: радиоактивна она или нет. Не вижу смысла ждать дольше.
– Вы уверены, что вами движут не темные глаза Блисс? – со злостью спросил Тревиз, однако тут же добавил: – Я беру это обратно, Яков. Это слишком по-детски. И все-таки… это очаровательный мир, даже не говоря о Хироко, и при других обстоятельствах я был бы склонен оставаться здесь неопределенно долго… Вам не кажется, Блисс, что Альфа рушит вашу теорию об изолянтах?
– Каким образом? – спросила Блисс.
– Вы утверждали, что каждый действительно изолированный мир становится опасным и враждебным.
– Даже Компореллон, – спокойно сказала Блисс, – который лежит в стороне от главных путей галактической активности, хотя теоретически входит в Федерацию Основания.
– Это НЕ АЛЬФА. Этот мир совершенно изолирован, но разве вы можете пожаловаться на его дружелюбие и гостеприимство? Они накормили нас, одели и укрыли, устроили фестивали в нашу честь, чтобы побудить остаться. Какие недостатки видите вы в этом?
– Видимо, никаких. Хироко даже отдает вам свое тело.
– Блисс, какое вам дело до этого? – гневно спросил Тревиз. – Не она отдает мне свое тело, а мы отдаем свои тела друг другу. Это приятно нам обоим. Нельзя сказать, что вы колеблетесь отдавать свое тело, когда это вас устраивает.
– Пожалуйста, Блисс, – сказал Пилорат. – Голан совершенно прав. Незачем возражать против его личных удовольствий.
– До тех пор, пока они не воздействуют на всех нас, – упрямо сказала Блисс.
– Они не воздействуют на нас, – сказал Тревиз. – Уверяю вас, мы уйдем. Задержка для поисков информации не будет долгой.
– И все же я не доверяю изолянтам, – заметила Блисс. – Даже, когда они приносят подарки.
Тревиз взмахнул руками.
– Достигнуть соглашения, а затем исказить все, как угодно…
– Не говорите так, – сказала Блисс. – Я не женщина, а Гея. Это Гея беспокоится.
– Нет никаких причин для… – И в этот момент что-то заскребло по двери.
Тревиз замер.
– Что это? – сказал он, понизив голос.
Блисс пожала плечами.
– Откройте дверь и увидите. Вы уверяли нас, что это дружественный мир, в котором нет опасностей.
И все же Тревиз колебался, пока мягкий голос с другой стороны входа не произнес:
– Пожалуйста, это я!
Это был голос Хироко. Тревиз распахнул занавес, и Хироко быстро вошла. Щеки ее были мокрыми.
– Закройте вход, – попросила она.
– В чем дело? – спросила Блисс.
Хироко схватила Тревиза за руку.
– Я не могу стоять в стороне. Я пыталась, но не могу этого выдержать. Уходите отсюда… все вы, и заберите с собой ребенка. Уводите корабль… уводите его с Альфы, пока еще темно.
– Но почему? – спросил Тревиз.
– Потому что иначе вы умрете. Все вы.

 

84
Трое пришельцев оцепенев смотрели на Хироко. Наконец, Тревиз сказал:
– Ты говоришь, что ваш народ убьет нас?
– Ты уже на пути к смерти, уважаемый Тревиз, – ответила Хироко, и слезы покатились по ее щекам. – И все остальные тоже… Когда-то давно у нас изобрели вирус, безвредный для нас, но смертоносный для пришельцев. У нас к нему иммунитет. – Она подергала Тревиза за руку. – Ты заражен.
– Как?
– Когда мы доставляли друг другу удовольствие. Это единственный способ.
– Но я чувствую себя хорошо, – сказал Тревиз.
– Вирус еще не активен. Его должны активировать, когда вернется рыболовецкий флот. По нашим законам это должны решать все… даже мужчины. Все, конечно, решат, что это должно быть сделано, и мы продержим вас здесь до тех пор, пока это не начнется. Уходите сейчас, пока темно и никто ничего не подозревает.
– Почему ваши люди делают так? – резко спросила Блисс.
– Ради нашей безопасности. Нас немного и мы имеем многое. Мы не хотим, чтобы жители Внешних Миров вторглись к нам. Если кто-то из них придет, а затем расскажет о нас, за ним придут другие, поэтому сейчас, когда впервые за долгое время прибыл корабль, мы должны быть уверены, что он уже не уйдет.
– Но тогда почему ты предупредила нас? – спросил Тревиз.
– Не спрашивай об этом… Впрочем, я скажу тебе, потому что услышала это снова. Слушай…
Из другой комнаты доносилась игра Фоллом на флейте – нежная и бесконечно приятная.
– Мне невыносимо уничтожение этой музыки, – сказала Хироко, – и то, что этот ребенок тоже умрет.
Тревиз сурово спросил:
– Так вот почему ты отдала флейту Фоллом? Ты знала, что получишь ее обратно, когда она умрет?
Хироко испуганно посмотрела на него.
– Нет, об этом я не думала. А когда это пришло мне в голову, я подумала, что это не должно случиться. Уходите вместе с ребенком и заберите флейту, чтобы я больше никогда не видела ее. Ты будешь в безопасности, вернувшись в космос, а вирус в твоем теле, оставшись неактивным, через некоторое время умрет. Я же прошу, чтобы никто из вас не говорил об этом мире, чтобы никто больше не знал о нем.
– Мы не будем говорить об этом, – сказал Тревиз.
Хироко подняла голову и, понизив голос, спросила:
– Можно мне еще раз поцеловать тебя, прежде чем ты уйдешь?
– Нет, – ответил Тревиз. – Я уже был заражен, и этого мне достаточно.
– Потом добавил более мягко: – Не плачь. Люди спросят, почему ты плачешь, а тебе нечего будет сказать… Я забуду о том, что ты сделала со мной, зная о твоих усилиях спасти нас.
Хироко выпрямилась, старательно вытерла щеки тыльной стороной ладони, глубоко вздохнула и сказала:
– Спасибо тебе за это. – После этого она быстро ушла.
– Мы погасим свет и будем ждать, – сказал Тревиз, – а потом уйдем… Блисс, скажите Фоллом, чтобы кончала игру на флейте. И, конечно, не забудьте инструмент… Затем мы пойдем к кораблю, если сумеем найти его в этой темноте.
– Я найду его, – сказала Блисс. – Моя одежда, оставшаяся на борту, хоть и слабо, но тоже является Геей. – И она скрылась во второй комнате.
– Как вы думаете, они могут повредить корабль, чтобы вынудить нас остаться на планете? – спросил Пилорат.
– У них нет нужной технологии, чтобы сделать это, – мрачно ответил Тревиз. Когда вошла Блисс, державшая за руку Фоллом, он погасил свет.
Они тихо сидели в темноте какое-то время, которое показалось им половиной ночи, но могло оказаться и всего получасом. Затем Тревиз медленно и осторожно открыл полог. Небо казалось чуть более облачным, но звезды сияли по-прежнему. Высоко в небе виднелась Кассиопея, и яркая звезда на нижнем ее конце могла быть солнцем Земли. Воздух был неподвижен и вокруг не раздавалось ни звука.
Тревиз осторожно вышел, пригласив остальных следовать за собой. Одна его рука почти автоматически опустилась на рукоять нейронного хлыста. Он был уверен, что пускать его в ход не придется, но все-таки…
Блисс повела их, держа за руку Пилората, который держал Тревиза. Второй рукой Блисс держала Фоллом, а та несла в другой руке флейту. В почти полной темноте Блисс вела остальных туда, где очень слабо ощущала присутствие Геи – в виде своей одежды – на борту «Далекой Звезды».
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий