Основание и Земля

XIV. Мертвая планета

 

60
Тревиз чувствовал себя подавленно. Успехи, достигнутые после начала поисков, никогда не были окончательными – они только временно отсрочивали поражение.
Он откладывал Прыжок к третьему миру космонитов до тех пор, пока его беспокойство не передалось остальным. Когда же он наконец решил, что просто обязан дать команду компьютеру вести корабль через гиперпространство, Пилорат стоял в дверях в пилотскую рубку, а Блисс была за его спиной, сбоку. Даже Фоллом стоял там же, по-совиному глядя на Тревиза и крепко держась за руку Блисс.
Тревиз взглянул на них поверх компьютера и сказал довольно грубо:
– Какая семейная группа! – впрочем, это только отразило его сомнения.
Он проинструктировал компьютер таким образом, чтобы тот вывел корабль в обычное пространство на большем расстоянии от звезды, чем это было необходимо. Тревиз говорил себе, что это потому, что он научился осторожности в результате событий на первых двух мирах космонитов, но сам не верил в это. На самом деле он рассчитывал оказаться достаточно далеко от звезды, чтобы не иметь возможности сразу определить: есть ли у нее пригодная для жизни планета. Это должно было дать несколько дополнительных дней полета в пространстве, прежде чем он узнает это и – возможно – встретит горечь поражения лицом к лицу.
Поэтому сейчас, с «семейной группой», следящей за ним, он глубоко вздохнул, на мгновение замер, а затем свистнул, тем самым давая компьютеру последнее указание.
Рисунок звезд изменился, и экран стал более пустым, поскольку они оказались в районе, где звезды были значительно более редкими. И почти в самом центре экрана мерцала яркая звезда.
Тревиз резко хмыкнул, поскольку это была своего рода победа. В конце концов третьи координаты могли оказаться ошибочными и в пределах поля зрения могло не оказаться звезды типа G. Он глянул на остальную троицу и сказал:
– Вот она. Звезда номер три.
– Вы уверены? – мягко спросила Блисс.
– Смотрите, – сказал Тревиз. – Я помещу на экран компьютера карту Галактики и если эта яркая звезда в центре исчезнет, значит, в памяти ее нет, и это то, что нам нужно.
Компьютер выполнил его команду, и звезда исчезла, как будто ее и не было, но все остальное поле осталось прежним в своем величественном равнодушии.
– Мы нашли ее, – сказал Тревиз. И все-таки он направил «Далекую Звезду» вперед на скорости, лишь немного превышающей половину того, что она могла с легкостью делать. Вопрос наличия или отсутствия пригодной для жизни планеты по-прежнему оставался открытым, и Тревиз не торопился решать его. Даже после трех дней такого полета, нельзя было сказать ничего определенного.
Впрочем, не совсем ничего. Вокруг звезды вращался огромный газовый гигант. Он был очень далеко от звезды и его дневная поверхность, которую они видели как толстый полумесяц, светилась бледно-желтым цветом.
Тревизу это не понравилось, но он постарался не показать виду и заговорил сухо, как путеводитель:
– Перед вами большой газовый гигант. Довольно эффектно, не правда ли? Имеет пару колец и два крупных спутника, видимых в данный момент.
– Большинство систем содержат газовые гиганты, разве не так? – сказала Блисс.
– Да, но этот очень велик. Судя по расстоянию до его спутников и их периоду вращения, этот газовый гигант почти в две тысячи раз массивнее пригодной для жизни планеты.
– А какая разница? – спросила Блисс. – Газовый гигант это газовый гигант и не все ли равно, какие размеры он имеет? Они всегда находятся на больших расстояниях от звезды, вокруг которой вращаются, и из-за своих размеров никогда не бывают пригодны для жизни. Чтобы найти обитаемую планету, нужно подойти к звезде поближе.
Тревиз заколебался, но потом решил объяснить.
– Дело в том, что газовые гиганты, – сказал он, – имеют тенденцию к очистке пространства между планетами. Материал, который они не могут поглотить в себя, будет объединяться в достаточно крупные тела, которые образуют систему спутников. Эти гиганты мешают объединению других обломков даже на значительных расстояниях от себя, так что наиболее вероятно останутся единственными крупными планетами системы. Там будут только газовый гигант и астероиды.
– Вы хотите сказать, что здесь нет пригодной для жизни планеты?
– Чем крупнее газовый гигант, тем меньше шанс найти обитаемую планету, а этот гигант так массивен, что фактически является карликовой звездой.
– Можем мы увидеть его? – спросил Пилорат.
Все трое уставились на экран. (Фоллом находился в комнате Блисс с книгой).
Зрелище было величественное. Пересекая яркий полумесяц примерно на его середине, тянулась темная линия – тень от системы колец, которая сама была видна на небольшом расстоянии за поверхностью планеты, как мерцающая дуга, уходившая за темную сторону.
– Ось вращения планеты, – сказал Тревиз, – наклонена на 35 градусов к плоскости вращения, а кольцо расположено в экваториальной плоскости планеты, так что звездный свет приходит к нему снизу, и тень кольца ложится выше экватора.
– Кольца довольно жидкие, – сказал Пилорат.
– Пожалуй, их размер выше среднего, – сказал Тревиз.
– Согласно легенде, кольцо, окружающее газовый гигант в системе Земли, гораздо шире, ярче и более плотное, чем это. Эти кольца фактически карлики по сравнению с газовым гигантом.
– Ничего удивительного, – сказал Тревиз. – Если история тысячелетиями передается от человека к человеку, можно представить, во что она превратится под конец.
– Это великолепно, – сказала Блисс. – Полумесяц как будто корчится и извивается под нашими взглядами.
– Атмосферные бури, – сказал Тревиз. – Их можно увидеть гораздо яснее, если выбрать свет, подходящей длины волны. Сейчас я попробую. – Он положил руки на панель и отдал компьютеру приказ пройтись по спектру, остановившись на подходящей длине волны.
На слабо освещенный полумесяц обрушилось буйство красок, которые менялись так быстро, что глаза почти не успевали следить за ними. Наконец, он стал красно-оранжевым и в пределах полумесяца стали видны движущиеся спирали, которые сходились и расходились по мере движения.
– Невероятно, – пробормотал Пилорат.
– Восхитительно, – сказала Блисс.
Вполне вероятно, подумал Тревиз, и что угодно, только не восхитительно. Ни Пилорат, ни Блисс, глядя на эту красоту, не думали, что планета, которой они восхищались, уменьшала шансы на разгадку тайны, над которой бился Тревиз. Да и зачем им это было? Оба были довольны тем, что решение Тревиза верно, и сопровождали его в его поисках безо всякой эмоциональной связи с ним. Обвинять их в этом было бесполезно.
– Ночная сторона выглядит темной, – сказал он, – но если бы наши глаза могли видеть более широкий спектр волн, мы увидели бы ее как мрачно-темно-гневно-красную. Планета в огромных количествах излучает в пространство инфракрасные лучи, потому что достаточно велика, чтобы раскалиться докрасна. Это более, чем газовый гигант, это суб-звезда.
Он сделал паузу, затем сказал:
– А сейчас забудем о ней и поищем пригодную для жизни планету, которая МОЖЕТ существовать.
– Возможно, так оно и есть, – улыбаясь сказал Пилорат. – Не сдавайтесь, старина.
– Я и не сдаюсь, – ответил Тревиз без особой уверенности. – Формирование планет слишком сложный процесс, чтобы быть быстрым. Мы говорим только о вероятностях. С этим монстром, висящим в пространстве, вероятность уменьшается, но не до нуля.
– А почему бы не представить это иначе? – сказала Блисс. – Поскольку первые двое координат дали нам две обитаемые планеты космонитов, значит и третьи, уже давшие подходящую звезду, дадут и пригодную к жизни планету. К чему тогда разговоры о вероятностях?
– Я искренне надеюсь, что вы правы, – сказал Тревиз, которого вовсе не утешили слова девушки. – Сейчас мы войдем в плоскость системы и направимся к звезде.
Компьютер выполнил этот маневр почти тотчас как только Тревиз сказал о нем. Он уселся в свое пилотское кресло и в который уже раз решил, что единственный недостаток пилотирования гравитационного корабля с таким совершенным компьютером заключается в том, что ты уже никогда – НИКОГДА – не сможешь управлять кораблем любого другого типа.
Сможет ли он вновь взять на себя все расчеты? Сможет ли вновь принимать во внимание ускорение и ограничивать его до некоторого разумного предела?.. Скорее всего, он забудет об этом и рванет вперед с такой скоростью, что все находящиеся на борту размажутся по внутренним переборкам.
Что ж, в таком случае он будет продолжать пилотировать этот корабль – или другой подобный ему, если такое изменение окажется возможным – всегда.
Чтобы отвлечься от вопроса о наличии или отсутствии в системе пригодной для жизни планеты, он принялся размышлять о том, что направляет корабль над плоскостью системы, а не под ней. Если не было какой-то определенной причины лететь под плоскостью, пилоты почти всегда выбирали полет над ней. Почему?
Кстати, почему одно направление считается верхом, а другое низом? В симметрии космоса это было совершенно условно.
Сам он всегда определял направление, в котором планета вращается вокруг своей оси и вокруг солнца. Если и то и другое было против часовой стрелки, значит поднятая рука указывала на север, а ноги на юг. А по всей Галактике север ассоциировался с верхом, а юг – с низом.
Это была чистая условность, уходящая в туманное прошлое, и все рабски следовали ей. Если бы человек взглянул на знакомую карту с южной стороны, он бы не узнал ее. Чтобы она обрела смысл, ее следовало повернуть.
Тревиз вспомнил о сражении, проведенном Бенн Риозом, императорским генералом, жившим триста лет назад, который в критический момент повел свою эскадру под плоскостью системы и захватил врага не готовым к схватке. Потом были жалобы, что он сманеврировал нечестно, разумеется, со стороны побежденных.
Такой могучий и такой изначально старый обычай мог зародиться только на Земле, и это внезапно вернуло мысли Тревиза к вопросу об обитаемой планете.
Пилорат и Блисс продолжали смотреть на газовый гигант, который медленно вращался на экране. Солнечные лучи коснулись его, и шторм на поверхности стал еще более безумным и гипнотизирующим.
А потом пришел Фоллом, и Блисс решила, что ему нужно поспать, да и ей это тоже не помешает.
Пилорат остался, и Тревиз сказал ему:
– Я подойду к газовому гиганту, Яков. Мне хочется, чтобы компьютер изучил гравитационное пятно с его правой стороны.
– Конечно, старина, – сказал Пилорат.
Однако, все было сложнее. Дело было не только в пятне, которое должен был изучить компьютер. Тревиз хотел получить еще несколько дней, прежде чем обретет уверенность.

 

61
Тревиз вошел в свою комнату – мрачный и хмурый – и вздрогнул. В комнате его ждала Блисс вместе с Фоллом, набедренная повязка и туника которого распространяли безошибочный запах паровой и вакуумной обработки. В этом наряде он выглядел лучше, чем в одной из ночных рубашек Блисс.
– Я не хотела отрывать вас от компьютера, – сказала Блисс. – А сейчас послушайте. Давай, Фоллом.
И Фоллом заговорил своим высоким музыкальным голосом:
– Приветствую вас, Протектор Тревиз. Это большая радость для меня, что я по… па… путешествую с вами на вашем корабле. Я также доволен добротой моих друзей, Блисс и Пила.
Фоллом закончил, мило улыбнулся, и Тревиз снова подумал: воспринимаю я его как мальчика или девочку, а может, как то и другое вместе?
Он кивнул.
– Очень хорошая память. Произношение почти совершенное.
– Это вовсе не заучено, – сказала Блисс. – Фоллом сочинил это сам, и спросил меня, можно ли высказать все это вам. Я даже не знала, что Фоллом может говорить, пока не услышала сама.
Тревиз с усилием улыбнулся.
– В таком случае это действительно хорошо. – Он заметил, что Блисс избегает пользоваться местоимениями.
Блисс повернулась к Фоллому и сказала:
– Я говорила тебе, что Тревизу это понравится… А сейчас иди к Пилу и можешь немного почитать, если хочешь.
Фоллом выбежал, а Блисс сказала:
– Просто удивительно, как быстро Фоллом схватывает Галактический. У соляриан явная склонность к языкам. Вспомните, что Бэндер заговорил на Галактическом послушав разговоры по гиперсвязи. Их мозги должны быть хороши не только для преобразования энергии.
Тревиз хмыкнул, а Блисс добавила:
– Только не говорите, что вам не нравится Фоллом.
– Я ни к кому не испытываю ни любви, ни ненависти. Просто это существо заставляет меня беспокоиться. Это страшное ощущение – иметь дело с гермафродитом.
– Бросьте, Тревиз, это смешно, – сказала Блисс. – Фоллом – идеально приспособленное к жизни существо. Для общества гермафродитов должны казаться отвратительными вы и я – вообще мужчины и женщины. Каждый является половиной целого и для воспроизведения должен основывать временный и нелепый союз.
– А вы против этого, Блисс?
– Не делайте вид, что не понимаете. Я пытаюсь взглянуть на нас с точки зрения гермафродитов. То, что для них отвратительно, для нас совершенно нормально. Поэтому Фоллом кажется отвратительным вам, но это просто близорукая, ограниченная реакция.
– Честно говоря, – сказал Тревиз, – меня раздражает, что непонятно, какое местоимение использовать применительно к этому существу. Это мешает разговору и мыслям о нем.
– Но это недостаток нашего языка, – сказала Блисс, – а не Фоллома. Ни в одном человеческом языке не предусмотрен гермафродитизм. Но я рада, что вы заговорили об этом, потому что сама думала на эту тему… Говорить «оно», как хотел того Бэндер, не выход. Это местоимение применимо к объектам, для которых пол не имеет значения, а для тех, которые сексуально активны в обоих смыслах, местоимения вообще нет. Почему бы просто не выбрать произвольно одно из местоимений? Я думаю о Фоллом, как о девушке. Во-первых, у нее высокий голос, а во-вторых, она способна произвести на свет ребенка, что является определяющим для женственности. Пилорат согласен со мной, так почему бы не согласиться и вам? Будем говорить «она» и «ее».
Тревиз пожал плечами.
– Хорошо. Правда довольно странно называть ОНА того, кто имеет яички… Но пусть будет.
Блисс вздохнула.
– У вас дурная привычка обращать все в шутку, но я знаю, что вам тяжело сейчас и мирюсь с этим. Пожалуйста, используйте для Фоллом местоимение женского рода.
– Я буду делать так, – Тревиз заколебался, но не в силах сдержаться, сказал: – Фоллом выглядит вашим ребенком каждый раз, как я вижу вас вместе. Может, это потому, что вы хотите ребенка и думаете, что Яков не сможет вам его дать?
Глаза Блисс широко раскрылись.
– Он со мной не ради детей! По-вашему, я пользуюсь им как удобным приспособлением для производства детей? Просто время иметь детей для меня еще не пришло, а когда придет, это будет ребенок Геи, и тут Пил ничем не сможет мне помочь.
– Вы имеете в виду, что Яков будет отвергнут?
– Вовсе нет. Просто он временно отойдет в сторону. Кстати, все может быть сделано искусственным осеменением.
– Полагаю, вы будете иметь ребенка только тогда, когда Гея решит, что он необходим, когда появится брешь, проделанная смертью в рядах человеческой части Геи.
– Бесчувственно думать так, но это близко к истине. Гея должна быть хорошо уравновешена во всех частях и отношениях.
– То же самое условие соблюдается и у соляриан.
Губы Блисс сжались, а лицо слегка побледнело.
– Ничего подобного. Соляриане производят больше, чем им нужно, и уничтожают избытки. Мы производим только то, что нам нужно, и у нас никогда не возникает потребности в уничтожении. Точно так же вы заменяете отживший слой кожи, производя нужное количество клеток и ни одной больше.
– Я понял, что вы имели в виду, – сказал Тревиз. – Кстати, надеюсь, вы учитываете чувства Якова.
– В связи с возможностью ребенка для меня? Разговора об этом не было и никогда не будет.
– Нет, я думал о другом… Я замечаю, что вы все больше и больше интересуетесь Фоллом. Яков может решить, что им пренебрегают.
– Никто им не пренебрегает, и он так же интересуется Фоллом, как и я. Она даже еще больше сближает нас. Скорее уж это ВЫ решите, что вами пренебрегают.
– Я? – он был искренне удивлен.
– Да, вы. Я понимаю изолянтов не больше, чем вы понимаете Гею, но чувствую, что вам нравится быть в центре внимания на этом корабле, и вы можете видеть в Фоллом соперника.
– Ерунда!
– Не большая, чем ваше предположение, что я пренебрегаю Пилом.
– Тогда давайте объявим перемирие и кончим на этом. Я попытаюсь взглянуть на Фоллом, как на девушку и не буду чрезмерно тревожиться о чувствах Якова.
Блисс улыбнулась.
– Спасибо. Тогда это все.
Тревиз отвернулся, и тут Блисс сказала:
– Подождите!
– Да? – спросил он слегка устало.
– Тревиз, мне совершенно ясно, что вы грустны и печальны. Я не собираюсь зондировать ваш мозг, но может, вы расскажете мне, в чем дело? Вчера вы сказали, что в этой системе есть подходящая планета и были вполне довольны… Надеюсь, она никуда не делась. Ошибки в определении не было, не так ли?
– В системе есть подходящая планета, и остается здесь по-прежнему, – сказал Тревиз.
– И она нужного размера?
Тревиз кивнул.
– Поскольку она подходящая, значит, размер у нее тот, что нужен. И она на нужном расстоянии от солнца.
– Тогда что же неладно?
– Мы достаточно близки к ней, чтобы анализировать атмосферу, однако у нее нет ничего, о чем стоило бы говорить.
– Никакой атмосферы?
– Ничего, о чем стоило бы говорить. Это необитаемая планета, а других, хотя бы немного пригодных для заселения, здесь нет. Третья попытка дала нулевой результат.

 

62
Мрачный Пилорат никак не мог решиться нарушить молчание Тревиза. Он смотрел сквозь дверь в пилотскую рубку, видимо, надеясь, что Тревиз сам начнет разговор.
Однако тот молчал.
Наконец, не в силах выносить это, Пилорат довольно робко сказал:
– Что мы теперь будем делать?
Тревиз поднял голову, на мгновение глянул на Пилората, отвернулся и сказал:
– Садиться на планету.
– Но раз там нет атмосферы…
– Компьютер ГОВОРИТ, что ее там нет. До сих пор он всегда говорил то, что я хотел услышать, и я принимал это. Сейчас он сказал мне такое, чего я слышать не хотел, и я собираюсь проверить это.
– Вы думаете, с ним что-то не в порядке?
– Нет, не думаю.
– А может, по какой-то причине он испортился?
– Едва ли.
– Тогда почему вы беспокоитесь, Голан?
После этих слов Тревиз повернулся с креслом к Пилорату и с лицом, выражавшим почти отчаяние, сказал:
– Разве вы не видите, Яков, что я не могу думать ни о чем другом? Мы не нашли ничего, касающегося нахождения Земли, на первых двух мирах, а теперь и третий оказался осечкой. Что мне теперь делать? Бродить от мира к миру, осматривать их и спрашивать: «Простите, где находится Земля?» Земля слишком хорошо скрыла свои следы. Нигде не осталось даже намека. Мне начинает казаться, что мы не можем заметить эти следы, даже если они существуют.
Пилорат кивнул и сказал:
– Я и сам думал об этом. Может, поговорим немного? Я знаю, старина, что вам очень плохо и вы не хотите разговаривать, поэтому, если скажете, я могу уйти и оставить вас одного.
– Давайте поговорим, – сказал Тревиз, издав звук, очень похожий на стон. – Что еще я могу делать, кроме как слушать?
– Непохоже, чтобы вы действительно хотели разговаривать, – сказал Пилорат, – но, может, это пойдет нам на пользу. Пожалуйста, остановите меня, если решите, что больше не можете выдержать… Мне кажется, Голан, что Земле нужны не только пассивные отрицательные сведения, чтобы укрыть себя. Ей недостаточно просто уничтожить все упоминания о себе. Может, она не насаждает фальшивые доказательства, а активно работает в другом направлении?
– Что вы имеете в виду?
– В нескольких местах мы слышали, что Земля радиоактивна, и это может предназначаться для того, чтобы отбить желание искать ее. Если она действительно радиоактивна, достичь ее совершенно невозможно. По всей вероятности, на нее даже невозможно высадиться. Даже роботы-исследователи, если бы у нас был хоть один, не смогут выстоять против радиации. Зачем же тогда искать? А если же на самом деле она не радиоактивна, то сможет жить спокойно, исключая визиты случайных пришельцев, но даже на этот случай у нее могут быть какие-то способы маскировки.
Тревиз с трудом улыбнулся.
– Довольно странно, Яков, но эта мысль посетила и меня. Мне пришло в голову, что этот невероятно огромный спутник был выдуман и вставлен в легенды многих миров. Что касается газового гиганта с чудовищной системой колец, то он так же невероятен, и точно так же мог быть вставлен. Возможно, все это предназначено для того, чтобы мы искали нечто несуществующее, так что мы можем пролететь через искомую систему, смотреть на Землю и не узнать ее, потому что фактически нет ни огромного спутника, ни окруженного кольцами соседа, ни радиоактивной оболочки. Следовательно, мы не узнаем ее, и у нас не возникнет даже мысли, что мы видели Землю… Впрочем, все может быть еще хуже.
Пилорат подавленно посмотрел на него.
– Что может быть еще хуже?
– Это возможно, если ваш разум погружается в глубины ночи и начинает изучать обширное королевство фантазии. Что если способности Земли прятаться неисчерпаемы? Что если наш разум может быть затуманен? Что если мы можем двигаться мимо Земли с ее огромным спутником и окруженным кольцами газовым гигантом и не видеть ничего этого? Что если мы уже проделали это?
– Но если вы верите в это, почему вы…
– Я не сказал, что верю в это. Я говорю о больной фантазии. Мы будем продолжать искать.
Пилорат заколебался, затем сказал:
– Но как долго, Тревиз? В какой-то момент нам все равно придется сдаться.
– Никогда, – яростно сказал Тревиз. – Если мне придется провести остаток жизни бродя от планеты к планете, осматривая их и спрашивая: «Простите, сэр, где находится Земля?», я буду заниматься этим. Однако вас с Блисс и даже Фоллом я в любой момент могу вернуть обратно на Гею и продолжать поиски в одиночку.
– О, нет! Вы же знаете, что я не покину вас, Голан, так же как и Блисс. Если нужно, мы будем искать планету вместе с вами. Только ЗАЧЕМ?
– Потому что я должен найти Землю и сделаю это. Не знаю как, но сделаю… А сейчас я попытаюсь занять положение, с которого можно изучать солнечную сторону планеты, так что прервемся на время.
Пилорат замолчал, но не ушел. Он продолжал наблюдать как Тревиз изучает на экране изображение планеты, более чем наполовину освещенной солнцем. Для Пилората в нем не было ничего особенного, но он знал, что Тревиз, соединенный с компьютером, видит ее с большей детальностью.
– Там туман, – прошептал Тревиз.
– Значит, должна быть атмосфера, – буркнул Пилорат.
– Но не обязательно плотная. Ее слишком мало для поддержания жизни, но достаточно для возникновения ветров, которые поднимают пыль. Это хорошо известная особенность планет с разряженной атмосферой. Они могут даже иметь небольшие ледяные шапки на полюсах. Как вы знаете, на полюсах постепенно отлагается водяной лед. Этот мир слишком теплый для твердой двуокиси углерода… А сейчас я хочу отключить радар. Без него работать на ночной стороне будет проще.
– В самом деле?
– Да. Конечно, сначала я попробую, но на фактически безвоздушных и, следовательно, безоблачных планетах, попытка использовать видимый свет вполне естественна.
Довольно долго Тревиз молчал, пока экран был заполнен радарными отражениями, создающими нечто подобное тому, что мог бы создать художник Клеонского периода. Потом он произнес:
– Ну… – и снова замолчал.
Выдержав паузу, Пилорат спросил:
– Что значит это «ну»?
Тревиз взглянул на него.
– Я не вижу никаких кратеров.
– Никаких кратеров? А это хорошо?
– Это совершенно неожиданно, – сказал Тревиз. Лицо его исказила усмешка. – И ОЧЕНЬ хорошо. Точнее, это просто великолепно.

 

63
Фоллом прижималась носом к корабельному иллюминатору, в котором большая часть Вселенной была видна так, как видит ее глаз, без увеличения компьютером.
Блисс, пытавшаяся объяснить ей все это, вздохнула и вполголоса сказала Пилорату:
– Я не знаю, много ли она понимает, дорогой. Для нее Вселенной был особняк ее отца и небольшая часть поместья, куда она выходила. Не думаю, чтобы она выходила наружу ночью и видела звезды.
– Ты действительно считаешь так?
– Да. Я не осмеливалась показать ей хотя бы часть этого, пока ее запас слов не увеличится настолько, чтобы она хотя бы немного понимала меня. К счастью, ты можешь говорить с ней на ее языке.
– Увы, не очень-то хорошо, – сказал Пилорат извиняющимся тоном. – А Вселенную тяжело понять, если ты входишь в нее внезапно. Она сказала мне, что если эти маленькие огоньки являются огромными мирами, похожими на Солярию – а конечно, они гораздо больше Солярии – они не могут висеть ни на чем. Они должны упасть, сказала она.
– Для уровня своих знаний она права. Она задает разумные вопросы и мало-помалу все поймет. По крайней мере она любопытна и не боится.
– Я тоже любопытен, Блисс. Ты видела, как изменился Голан после того, как обнаружил, что на планете под нами нет кратеров. Я понятия не имею, в чем тут дело. А ты?
– Ни малейшего. Однако, он знает планетологию гораздо лучше нас. Мы можем только надеяться, что он знает, что делает.
– Я бы и сам хотел это знать.
– Тогда спроси его.
Пилорат скривился.
– Я вечно боюсь помешать ему. Мне кажется, он думает, что я должен знать это и без его объяснений.
– Это глупо, Пил, – сказала Блисс. – Он же не колеблясь спрашивает тебя о различных аспектах галактических легенд и мифов, которые могут оказаться полезными для него. Ты всегда соглашаешься ответить ему и объясняешь все, так почему бы ему не сделать того же? Иди спроси у него. Если это помешает ему, у него будет возможность попрактиковаться в общительности, а это пойдет ему на пользу.
– Ты пойдешь со мной?
– Ну, конечно, нет. Я останусь с Фоллом и продолжу попытки вдолбить концепцию Вселенной в ее голову. Ты всегда можешь объяснить мне это потом… после того, как объяснит тебе.

 

64
Пилорат неуверенно вошел в пилотскую рубку и восхитился, обнаружив, что Тревиз насвистывает и явно пребывает в хорошем настроении.
– Голан, – сказал он так весело, как только мог.
Тревиз поднял голову.
– Яков! Вы всегда входите на цыпочках, как будто думаете, что отвлекать меня противозаконно. Закройте дверь и садитесь. Садитесь и посмотрите на это!
Он указал на планету, видневшуюся на экране, и сказал:
– Я нашел всего два или три кратера, да и те довольно маленькие.
– Это имеет какое-то значение, Голан?
– Значение? Конечно. А почему вы спрашиваете?
Пилорат беспомощно махнул рукой.
– Все это для меня загадка. В колледже я в основном изучал историю. Ее дополняли социология и психология, а также языки и литература, главным образом древняя, а в университете я специализировался на мифологии. Я никогда не занимался планетологией или какими-либо физическими науками.
– Это не преступление, Яков. Меня вполне устраивает то, что вы знаете. Ваши способности в древних языках и мифологии очень помогли нам, и вам это известно… Что же касается вопросов планетологии, то я беру это на себя.
Понимаете, Яков, – продолжал он, – планеты формируются при объединении вместе мелких обломков. Последние обломки сталкиваются с целым, оставляя следы в виде кратеров. Так должно быть. Если планета достаточно велика, чтобы быть газовым гигантом, она в основном жидкая под газовой атмосферой и последние столкновения не оставляют никаких следов, кроме брызг.
На меньших планетах, остающихся твердыми – ледяных или каменных – возникают кратеры, существующие неопределенно долго, если нет причин, уничтожающих их. Имеется три типа таких причин.
Во-первых, мир может иметь ледяную поверхность, покрывающую жидкий океан. В этом случае любой сталкивающийся предмет пробивает лед и разбрызгивает воду. Через некоторое время лед смерзается и, так сказать, залечивает шрам. Такие планеты или спутники должны быть холодными и не пригодными для обитания.
Во-вторых, планета может быть вулканически активна, и кратеры постоянно заполняются лавой или пеплом. Однако, такая планета или спутник также не пригодны для обитания.
И тут мы подходим к обитаемым мирам, как третьему типу. Такие миры могут иметь полярные ледяные шапки, но большая часть океана должна быть жидкой. Они могут иметь действующие вулканы, но разбросанные по всей площади. Такие миры могут и не залечивать кратеров и не заполнять их. Однако на них могут проявляться процессы эрозии. Ветры и текущая вода будут эродировать кратеры, а если на планете есть жизнь, воздействие живых существ тоже сыграет свою роль. Понимаете?
Пилорат задумался, потом сказал:
– Нет, Голан, я не понял вас. Эта планета, к которой мы приближаемся…
– Мы сядем на нее завтра, – весело сказал Тревиз.
– Планета, к которой мы приближаемся, не имеет океана.
– Только небольшие ледовые шапки на полюсах.
– И плотной атмосферы тоже.
– Всего одна сотая плотности атмосферы Терминуса.
– Да и жизни здесь нет.
– Ничего, что я смог бы обнаружить.
– Тогда что могло эродировать кратеры?
– Океан, атмосфера и жизнь, – ответил Тревиз. – Видите ли, если бы эта планета не имела воздуха и воды с самого начала, любые образовавшиеся кратеры существовали бы до сих пор, и вся поверхность была бы покрыта ими. Отсутствие кратеров доказывает, что она не была безвоздушной и безводной с самого начала, и может, даже имела плотную атмосферу и океан в недалеком прошлом. Кроме того, на ней видны огромные бассейны, которые явно вмещали моря и океаны, не говоря уже о руслах рек, которые сейчас высохли. Поэтому здесь была эрозия и эта эрозия перестала действовать настолько недавно, что новые кратеры еще не успели появиться.
– Я, конечно, не планетолог, – с сомнением сказал Пилорат, – но мне кажется, что если планета достаточно велика, чтобы удерживать плотную атмосферу в течение миллиардов лет, она не потеряет ее внезапно. Разве не так?
– Этого я не говорил, – сказал Тревиз. – Но этот мир несомненно имел жизнь до того, как исчезла атмосфера, и вероятно, человеческую жизнь. Мне кажется, это был мир, приспособленный для человека, как почти все населенные людьми миры Галактики. Плохо только то, что мы не знаем, какие условия были здесь до того, как появились люди, что было сделано, чтобы приспособить этот мир для человека и, наконец, при каких обстоятельствах жизнь исчезла. Возможно, это была катастрофа, поглотившая атмосферу и положившая конец человеческой жизни. Или, может, на планете была какая-то неустойчивость, которую люди контролировали, пока находились здесь, и которая привела к сокращению атмосферы, как только они ушли. Может, мы найдем ответ, когда приземлимся, а может, и нет. Да это и неважно.
– Как неважно и то, была ли здесь когда-то жизнь, если сейчас ее нет. Какая разница, была планета необитаема всегда или только сейчас?
– Если она необитаема только сейчас, на ней будут руины, оставшиеся от периода обитания людей.
– На Авроре тоже были руины…
– Верно, но на Авроре они перенесли двадцать тысяч лет дождей и снегов, морозов и оттепелей, ветров и колебаний температуры. Кроме того, там была жизнь, не забывайте об этом. Может, там и не было людей, но другие формы имелись в изобилии. Руины могли эродировать так же, как и кратеры. И даже быстрее. Двадцать тысяч лет не оставили для нас никакого шанса. На этой же планете прошло какое-то время – может, даже те же двадцать тысяч лет или меньше – без ветров, бурь и жизни. Да, здесь были колебания температуры, но это и все. Руины должны быть в хорошей форме.
– Если они там есть, – с сомнением заметил Пилорат. – Возможно, на планете никогда не было жизни, или по крайней мере человеческой жизни, и отсутствие атмосферы связано с каким-то событием, к которому люди не имеют никакого отношения.
– Нет, нет, – сказал Тревиз, – вы не заставите меня снова стать пессимистом. Даже отсюда я вижу остатки того, что несомненно было городом… Поэтому завтра мы садимся.

 

65
Блисс с беспокойством заметила:
– Фоллом убеждена, что мы собираемся вернуть ее к Джемби – ее роботу.
– Гмм, – сказал Тревиз, изучая поверхность планеты, скользившую под дрейфующим кораблем. Потом он поднял голову, как будто только сейчас до него дошел смысл сказанного. – Это был единственный родитель, которого она знала, не так ли?
– Да, конечно, но она думает, что мы вернемся на Солярию.
– Разве это похоже на Солярию?
– А откуда ей это знать?
– Скажите ей, что это не Солярия. Я дам вам один или два книгофильма с графическими иллюстрациями. Покажите ей крупным планом различные обитаемые миры и объясните, что их насчитываются миллионы. У вас будет время для этого: я не знаю, как долго мы с Яковым будем бродить вокруг после того как выберем место и сядем.
– Вы с Яковым?
– Да. Фоллом не сможет выйти с нами, даже если бы я сошел с ума и захотел этого. Этот мир требует космического скафандра, Блисс, поскольку там нет воздуха. А у нас нет скафандра, подходящего для Фоллом. Поэтому вы с ней останетесь на корабле.
– А почему я?
Тревиз улыбнулся.
– Согласен, что чувствовал бы себя безопаснее, имея вас рядом, – сказал он, – но мы не можем оставить Фоллом одну на корабле. Она может что-нибудь повредить, даже не желая этого. Яков должен идти со мной, потому что может прочесть надписи на архаическом языке, которые возможно нам встретятся. Это означает, что вы должны остаться с Фоллом. Думаю, вы сами хотите этого.
Блисс все еще не была убеждена.
– Вспомните, – сказал Тревиз, – вы хотели иметь ее рядом, когда я не хотел этого. Я убежден, что она доставит нам только неприятности. Поэтому ее присутствие здесь вынужденное, и вы причина этого. Поскольку она остается здесь, вы тоже должны быть здесь. Согласны?
Блисс вздохнула.
– Наверное, вы правы.
– Вот и хорошо. Где Яков?
– Он с Фоллом.
– Очень хорошо. Позовите его, я хочу поговорить с ним.
Тревиз по-прежнему изучал поверхность планеты, когда вошел Пилорат и откашлялся, чтобы сообщить о своем присутствии.
– Что-то не так, Голан? – спросил он.
– Ничего особенного, Яков. Я просто не уверен. Это странный мир, и я не знаю, что случилось с ним. Судя по впадинам, оставшихся от них, моря очень обширные, но мелкие. По оставшимся следам можно сказать, что это был мир десоленизации и каналов… а может, моря были не слишком солеными с самого начала. Если так, то это объясняет отсутствие мощных солевых пластов во впадинах. Или же соль исчезла вместе с океанами, а это уже похоже на деятельность людей.
Пилорат неуверенно заметил:
– Простите мое невежество в таких вещах, Голан, но разве какой-либо из этих вопросов является тем, что нас интересует?
– Вообще-то нет, но мне просто любопытно. Если бы я знал, как эта планета была переделана для жизни людей, и какой она была до переделки, возможно, я понял бы, что произошло с ней после ухода людей, а может, и до этого. Зная же, что произошло здесь, мы могли бы избежать неприятных сюрпризов.
– Каких сюрпризов? Это же мертвый мир, не так ли?
– Вполне мертвый. Очень мало воды, разреженная, не пригодная для дыхания атмосфера, к тому же Блисс не обнаружила никаких следов ментальной деятельности.
– По-моему, это решающее.
– Отсутствие ментальной деятельности не обязательно подразумевает отсутствие жизни.
– Это подразумевает отсутствие опасной жизни.
– Ну, не знаю… Впрочем, это не то, о чем я хотел проконсультироваться с вами. Есть два города, которые могут подойти для нашего первого осмотра. Похоже, что они в отличной форме, хотя это можно сказать и об остальных. Что бы ни уничтожило воздух и океаны, оно, кажется, не коснулось городов. Так вот, эти два города, особенно крупные. Однако, в более крупном из двух очень мало свободного пространства. Космопорты располагаются далеко на окраинах, а в самом городе ничего нет. В том же, что поменьше, имеется космопорт…
Пилорат скривился.
– Вы хотите, чтобы я принял решение, Голан?
– Нет, решение приму я. Мне просто интересно знать ваши мысли.
– Если они чего-то стоят, крупный растянутый город является торговым или промышленным центром. Меньший город, с открытым пространством, вероятно, административный центр. Есть ли там монументальные здания?
– Что вы имеете в виду?
Пилорат улыбнулся.
– Я и сам не вполне понимаю. Обычаи меняются от мира к миру и от времени к времени. Впрочем, полагаю, они всегда выглядят большими, бесполезными и дорогими… Как то место, где мы были на Компореллоне.
Теперь улыбнулся Тревиз.
– Трудно сказать, тем более глядя сверху вниз, но когда мы подлетали зрелище повергло меня в смущение. Почему вы выбрали именно административный центр?
– Потому что там мы, вероятно, найдем музей, библиотеку, архивы, университет и так далее.
– Хорошо. В таком случае туда мы и направимся и, может, что-нибудь найдем. У нас уже было два промаха, но, надеюсь, на этот раз нам повезет.
– Возможно, это будет тройная удача.
Тревиз удивленно взглянул на него. Где вы нашли такое выражение?
– В одной древней легенде, – сказал Пилорат. – Она очень старая. Я думаю, это означает успех с третьей попытки.
– Неплохо звучит, – сказал Тревиз. – Итак – тройной удачи, Яков.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий