Основание и Земля

IX. Встреча со стаей

 

35
«Далекая Звезда» приземлилась у основания небольшой возвышенности – холма среди плоской местности. Почти не задумываясь, Тревиз выбрал это место, решив, что лучше, если корабль не будет виден на мили во все стороны.
– Температура снаружи 24 S0о TС, ветер западный около 11 километров в час и довольно облачно. Компьютеру слишком мало известно о циркуляции воздушных масс, чтобы он мог предсказывать погоду. Однако, поскольку влажность всего 40% вряд ли будет дождь. В целом мы, кажется, удачно выбрали широту или время года, и после Компореллона это приятно.
– Полагаю, – сказал Пилорат, – что по мере обратной переформировки планеты климат станет более неустойчивым.
– Несомненно, – согласилась Блисс.
– Можете не сомневаться сколько угодно, – сказал Тревиз. – У нас еще тысячи лет в запасе. Сейчас это приятная планета и так будет продолжаться еще долго после того, как наши жизни закончатся.
Говоря это, он защелкнул на талии широкий пояс, и Блисс резко спросила:
– Что это, Тревиз?
– Старая флотская привычка, – ответил он. – Я не собираюсь выходить в незнакомый мир невооруженным.
– Вы всерьез собираетесь брать с собой оружие?
– Абсолютно. Справа, – он хлопнул по кобуре, в которой лежало массивное оружие с широким стволом, – мой бластер, а слева, – меньший предмет с тонким стволом без отверстия, – нейронный хлыст.
– Две разновидности смерти, – с отвращением сказала Блисс.
– Только одна. Бластер убивает, а нейрохлыст – нет. Он просто стимулирует нервные окончания, и боль бывает такая, что вы можете захотеть умереть. К счастью, до этого ни разу не доходило.
– Зачем вы берете их?
– Я уже говорил – это враждебный мир.
– Тревиз, это ПУСТОЙ мир.
– Да? Здесь нет технологического общества, но, возможно, имеются посттехнологические дикари. У них нет ничего страшнее дубины и камней, но и это тоже убивает.
Блисс казалась раздраженной, но старалась говорить спокойно.
– Тревиз, я не чувствую человеческой нейроактивности. Это исключает дикарей любого типа: посттехнологического или какого другого.
– В таком случае, я не воспользуюсь своим оружием, – сказал Тревиз. – И вообще, какой может быть вред от того, что я возьму его? Это добавит мне лишнего веса, но поскольку сила тяжести на поверхности составляет 91 процент от притяжения Терминуса, я могу себе это позволить… Кстати, хоть корабль и не вооружен, здесь есть значительный запас ручного оружия. Я предлагаю, чтобы вы двое тоже…
– Нет, – тут же ответила Блисс. – Я ничего не сделаю для убийства… или причинения боли.
– Дело здесь не в убийстве, а в избежании возможности быть убитым, если вы понимаете, что я имею в виду.
– Я могу защитить себя другим способом.
– Янов?
Пилорат заколебался.
– На Компореллоне у нас не было оружия.
– Понимаете, Янов, Компореллон – это известный мир, имеющий дело с Основанием. Кроме того, нас сразу же арестовали. Будь у нас оружие, его тут же отняли бы. Хотите бластер?
Пилорат покачал головой.
– Я никогда не был во флоте, старина. Я не знаю, как пользоваться этими штуками, и в случае опасности не смогу во-время сориентироваться. Я просто побегу и… буду убит.
– Ты не будешь убит, Пил, – энергично заметила Блисс. – Гея защитит тебя, так же, как этого позирующего флотского героя.
– Хорошо, – сказал Тревиз. – У меня нет возражений против защиты, но я не позирую. Я просто обеспечиваю двойную гарантию и, заверяю вас, если мне никогда не придется прибегать к оружию, я буду только рад. И все-таки я ДОЛЖЕН взять его.
Он нежно похлопал по кобурам и сказал:
– А сейчас выйдем в этот мир, по поверхности которого нога человека не ступала возможно, уже тысячи лет.
– У меня такое чувство, – сказал Пилорат, – что сейчас должно быть далеко за полдень, но солнце стоит достаточно высоко даже для полудня.
– Мне кажется, – откликнулся Тревиз, оглядывая панораму, – что ваши чувства ориентируются на солнце оранжевого оттенка, который оно приобретает на закате. Если бы здесь действительно был закат, мы бы увидели более глубокую красноту, чем видим. Не знаю, сочли бы вы это прекрасным или удручающим… То же самое, но в еще более резкой форме было на Компореллоне, но там мы почти все время провели в помещении.
Он медленно повернулся, разглядывая окружающий мир. В дополнение к почти подсознательной странности света у планеты – или этой ее части – имелся характерный запах, хотя назвать его явно неприятным было нельзя.
Деревья поблизости были средней высоты и выглядели старыми, с сучковатыми стволами, слегка отклоняющимися от вертикали, вероятно, из-за преобладающих ветров или отсутствия чего-то в почве – сказать было трудно. Эти деревья или что-то другое, менее материальное, делали окружающий мир странно угрожающим.
– Что вы собираетесь делать, Тревиз? – спросила Блисс. – Надеюсь, мы прошли это расстояние не для того, чтобы насладиться видом?
– Я хочу предложить, чтобы Янов осмотрел это место. В этом направлении находятся руины, и он единственный, кто может определить ценность записей, которые может найти. Надеюсь, он сможет прочесть написанное на древнем Галактическом языке, тогда как я – нет. Еще я полагаю, Блисс, что вы захотите пойти с ним, чтобы защитить его. Что касается меня, то я останусь здесь и буду охранять внешнюю линию.
– Охранять от кого? Дикарей с дубинами и камнями?
– Возможно. – Улыбка исчезла с его лица, и он сказал: – Это довольно странно, Блисс, но меня тревожит это место. Сам не знаю, почему.
– Идем, Блисс, – сказал Пилорат. – Всю свою жизнь я имел коллектора, собирающего для меня старые истории, поэтому никогда не прикасался к древним документам. Если мы действительно сможем что-то найти…
Тревиз смотрел, как они уходят. Голос Пилората звучал все тише по мере того, как он удалялся в сторону руин; Блисс шла с ним рядом.
Тревиз рассеянно прислушался, затем вновь принялся разглядывать окружение. Что могло вызывать его опасения?
Никогда прежде он не ступал на мир без людей, хотя видел их из космоса много раз. Обычно это были небольшие мирки, слишком мелкие, чтобы удержать воду и воздух, но пригодные для использования в качестве места встречи во время военных маневров (за время его жизни, да и за век до его рождения, войны не было, но маневры проводились), или для проведения учебных ремонтов. Корабли, в которых он бывал, кружились по орбитам вокруг таких миров или даже сажались на них, но в те времена у него никогда не было возможности выйти наружу.
Может, это потому, что он сейчас стоит на пустом мире? Чувствовал бы он то же самое, если бы стоял на одном из малых, не имеющих воздуха миров, с которыми сталкивался в дни учебы?
Он покачал головой. Это не должно было обеспокоить его, он был в этом уверен. Он был бы в космическом скафандре, как в каждом из тех бесчисленных случаев, когда выходил из корабля в пространство. Это была знакомая ситуация, и контакт с глыбой камня едва ли мог что-то изменить здесь. Впрочем… ну конечно!
Конечно – он не носил сейчас космического скафандра.
Он стоял на пригодном для жизни мире, таком же удобном, каким был Терминус, и гораздо более удобном, чем Компореллон. Щеки его ощущали легкий ветерок, спина чувствовала тепло солнца, а уши слышали шелест растений. Все было знакомо, за исключением того, что здесь не было людей.
Так что же это? Что делало этот мир таким жутким? Может, то, что это был не просто необитаемый, но ПОКИНУТЫЙ мир?
Никогда прежде он не видел покинутых миров, никогда прежде не слышал о таких и не думал, что мир МОЖЕТ быть покинут. Все известные ему миры, когда-либо заселенные людьми, оставались населенными всегда.
Он взглянул на небо. Редкие птицы, кружившие в поле его зрения, казались более естественными, чем темно-голубое небо в просветах между бледно-голубыми облаками. (Тревиз был уверен, что проведя здесь несколько дней, привыкнет к этим цветам, так что небо и облака станут для него вполне привычными).
С деревьев доносились птичьи трели и мягкие звуки, производимые насекомыми. Блисс упоминала бабочек, и они здесь были – удивительно многочисленные и разноцветные.
В траве, окружавшей деревья, время от времени что-то шуршало, но он не мог понять, что это было.
Нет, его страх вызван не этим явным присутствием жизни рядом с ним. По словам Блисс, изменение мира начиналось с уничтожения опасных животных. Рассказы его детства и героические фантазии юношеских лет неизменно упоминали о легендарном мире, явно пришедшем из туманных мифов Земли. Голографические экраны гипердрамы были полны чудовищ: львов, единорогов, драконов, китов, бронтозавров, медведей. Там были дюжины тварей, чьи названия он не мог вспомнить, некоторые, а может, даже и все, явно мифические. Там были более мелкие животные, которые кусали и жалили, даже растения, которые было опасно трогать… но только в воображении. Как-то он слышал, что древние пчелы могли жалить, но, разумеется, ни одна настоящая пчела не могла причинить никакого вреда.
Он медленно двинулся направо, огибая холм. Трава была высокой и буйной, хотя и росла разбросанными пучками. Тревиз прошел среди деревьев, тоже росших группами.
Потом он зевнул. Разумеется, ничего интересного не произошло и, пожалуй, он мог бы вернуться в корабль и вздремнуть. Хотя нет, это невозможно, ведь он стоит на посту.
Возможно, ему нужно выполнять обязанности часового – маршировать: раз, два, раз, два, поворот кругом, щелкнув каблуками, и выполнять сложные движения электрической дубинкой. (Это было оружие, не использовавшееся уже два века, но абсолютно необходимое для тренировок).
Он усмехнулся при мысли об этом, затем подумал, не присоединиться ли ему к Пилорату и Блисс. Хотя зачем? Что хорошего может он сделать?
Предположим, он увидит что-то такое, чего Пилорат не заметит… Что ж, времени достаточно, чтобы попытаться после возвращения Пилората. Впрочем, если там есть что-то, что можно найти легко, Пилорат должен сделать открытие.
А может, эти двое в опасности? Глупости! Какая опасность может их подстерегать?
Если уж они окажутся в опасности, то позовут его.
Он остановился и прислушался. Тишина.
А потом непреодолимая мысль об обязанностях часового вернулась к нему, и он принялся маршировать, печатая шаг, снимая воображаемую электрическую дубинку с одного плеча, вертя ее перед собой в воздухе и перекладывая на другое. Затем, резко повернувшись, он взглянул в сторону корабля и замер, не веря своим глазам.
Он был не один.
До сих пор он не видел ни одного живого существа, кроме растений, насекомых и изредка птиц. Он ничего не видел и не слышал ничьего приближения, и все-таки сейчас животное сидело между ним и кораблем.
Удивление неожиданным происшествием на мгновение лишило его способности понимать увиденное. Прошло некоторое время, прежде чем он сообразил, что видит.
Это была всего лишь собака.
Тревиз не был любителем собак, он никогда не владел ими и не испытывал волны дружелюбия, встречая их. Не почувствовал он ее и сейчас. Ему пришло в голову, что в этом мире эти существа сопровождали мужчин. Существовало большое их количество, и Тревиз долго считал, что в каждом мире есть по крайней мере один характерный вид. Тем не менее, все разновидности имели одно общее свойство: независимо от того, держали их ради развлечения, демонстрации или какой-то полезной работы, они росли с любовью и доверием к людям.
Это были любовь и доверие, которых Тревиз никогда не ценил. Когда-то он жил с женщиной, которая имела собаку. Эта собака, которую Тревиз терпел только ради женщины, буквально обожала его. Она ходила за ним следом, прижималась к нему отдыхая (всеми своими пятьюдесятью фунтами), пачкала слюной и шерстью в самые неожиданные моменты, а когда они с женщиной занимались сексом, садилась перед запертой дверью и выла.
После этого у Тревиза родилось твердое убеждение, что по какой-то причине, известной только собачьему разуму с его способностями к распознаванию запахов, он является предметом собачьей преданности.
Поэтому, как только прошло первое удивление, он оглядел собаку. Это был крупный экземпляр, тощий и поджарый с длинными лапами. Пес смотрел на него, явно не высказывая признаков обожания. Пасть его была приоткрыта, что можно было счесть приветственной усмешкой, но торчавшие клыки казались большими и опасными, и Тревиз подумал, что чувствовал бы себя спокойнее, не видя перед собой этой твари.
Потом ему пришло в голову, что собака никогда не видела человека, и что бесчисленные поколения, предшествовавшие ей, тоже не видели людей. Собака должна была быть так же удивлена внезапным появлением человека, как Тревиз – появлением собаки. Впрочем, он по крайней мере определил, что это собака, тогда как пес этого сделать не мог. Он был удивлен и, возможно, встревожен.
Было явно небезопасно оставлять такое крупное животное (и с такими зубами) во встревоженном состоянии. Тревиз решил, что нужно попробовать установить с ней дружеские отношения.
Очень медленно он приблизился к собаке (разумеется, не делая резких движений) и вытянул руку, готовый позволить обнюхать ее, успокаивающе повторяя при этом: «Хорошая собака».
Собака, глядя на Тревиза, отступила на шаг или два, а затем ее верхняя губа сморщилась, и из пасти вырвалось режущее ухо рычание. Хоть он и не видел никогда такого поведения у собак, но сразу понял, что действия эти означают угрозу.
Тревиз остановился и замер. Его глаза уловили движение сбоку, и он медленно повернул голову. Оттуда к нему приближались еще две собаки, выглядевшие такими же смертоносными, как и первая.
Смертоносными? Это определение пришло ему в голову только сейчас, и казалось удивительно точным.
Сердце его учащенно забилось. Дорога к кораблю была закрыта. Он не мог бежать куда глаза глядят, потому что длинные собачьи лапы быстро настигли бы его. Если же он останется стоять и воспользуется бластером, то пока он убьет одну, две другие доберутся до него. Вдалеке появились еще собаки. Могут ли они как-то общаться между собой? Охотятся ли они стаями?
Очень медленно он начал двигаться влево, туда, где пока не было собак. ПОКА… Медленно-медленно.
Собаки двигались вместе с ним. Тревиз понимал, что от немедленной атаки его спасает то, что собаки никогда прежде не видели никого подобного ему. У них не был выработан порядок действий для этого случая.
Конечно, если он побежит, это будет знакомо для собак. Они должны знать, что делать, если существо таких размеров боится и бежит. Нужно тоже бежать – быстрее его.
Тревиз продолжал боком двигаться к деревьям, испытывая сильнейшее желание забраться повыше, где эти звери его не достанут. Они двигались следом, тихо рыча и подбираясь все ближе. Три пары глаз не мигая смотрели на него. Потом к ним присоединились еще две, а вдалеке виднелись другие. Ему предстояло, выждав момент, сделать рывок. Он не мог ждать слишком долго или бежать слишком быстро.
Пора!
Вероятно, он побил личный рекорд по ускорению, но даже и так едва не попался. Его схватили за каблук и на мгновение держали, пока зубы не соскользнули с твердого керамоида.
Тревиз не умел лазить по деревьям. Он не лазил по ним с десяти лет, да и тогда это были только неуклюжие попытки. Однако сейчас ствол был не совсем вертикальным, а кора давала опору рукам. Более того, им двигала необходимость, а просто невероятно, что можно сделать, если очень нужно.
Опомнился он, обнаружив, что сидит на развилке, метрах в десяти от земли. В эту минуту он совершенно не обратил внимания на то, что расцарапал руку, и по ней течет кровь. У подножия дерева, глядя вверх и высунув языки, сидели пять собак. Они терпеливо ждали.
И что теперь?

 

36
Тревиз был в таком положении, что не мог спокойно обдумывать ситуацию. В голове его в какой-то странной и искаженной последовательности проносились мысли, которые, если бы он мог рассортировать их, сводились к следующему…
Блисс как-то упоминала, что переделывая планету, люди разбалансируют экологию, которую могут удержать от окончательного краха только бесконечными усилиями. К примеру, ни один колонист не возьмет с собой в пространство ни одного крупного хищника.
А животные из легенд и непонятных литературных произведений – тигры, медведи-гризли, орки, крокодилы? Кто будет переносить их из мира в мир, даже если бы в этом и был смысл? И что это за смысл?
Это означало, что люди были единственными хищниками и сами отбирали растения и животных, которые, предоставленные сами себе, душили себя своей численностью?
Если же люди куда-то исчезали, их место должны были занять другие хищники. Но какие? Наиболее крупными хищниками, которых терпели люди, были собаки и кошки, прирученные и живущие подачками человека.
Но что если не будет людей, чтобы кормить их? Тогда, чтобы выжить, им придется самим добывать пропитание.
Итак, собаки должны были размножаться, причем крупные охотились на крупных травоядных, а мелкие – на птиц и грызунов. Кошки должны были охотиться по ночам, как собаки днем, и главным образом в одиночку.
Возможно, эволюция должна была вывести новые виды, чтобы заполнить дополнительные экологические ниши. Вероятно, некоторые собаки разовьют в себе способность жить в море и кормиться рыбой, а кошки научатся летать, чтобы охотиться за птицами в воздухе, так же, как и на земле.
Все это промелькнуло в голове Тревиза, пока он пытался упорядочить мысли, чтобы решить, что ему делать.
Число собак продолжало расти. Сейчас дерево окружали двадцать три особи и появлялись все новые. Интересно, как велика может быть стая? Впрочем, какая разница? Она уже была достаточно велика.
Тревиз вытащил из кобуры бластер, но ощущение тяжести в руке не дало ему ощущения безопасности, на которое он надеялся. Когда он последний раз заряжал его и на сколько разрядов мог сейчас рассчитывать? Явно не на двадцать три.
А как же Пилорат и Блисс? Если они появятся, повернутся ли собаки к ним? Будут ли они в безопасности, даже если останутся в укрытии? Если собаки учуют присутствие в руинах двух людей, что может удержать их от атаки на них? Конечно, их не удержат никакие двери.
Сможет ли Блисс остановить их или даже прогнать прочь? Сумеет ли она через гиперпространство довести свою силу до нужной интенсивности? И как долго она может поддерживать это положение?
Может, позвать на помощь? Придут ли они, если он закричит, и удерут ли собаки под взглядом Блисс? А может, если люди появятся, их растерзают на глазах у Тревиза, который будет вынужден смотреть на это, находясь в относительной безопасности на дереве?
Нет, он должен воспользоваться бластером. Если бы он мог, убив одну собаку, заставить остальных на время уйти, то смог бы спуститься с дерева, позвать Пилората и Блисс и, убив вторую собаку, если остальные решат вернуться, все трое смогли бы укрыться в корабле.
Тревиз настроил мощность микроволнового луча на три четверти от нормы. Это должно было убить собаку с громким хлопком. Этот хлопок испугает остальных животных, и он сбережет энергию.
Он тщательно прицелился в собаку в центре стаи, казавшуюся ему более злобной, чем остальные – возможно только потому, что сидела более спокойно и выглядела более хладнокровной. Собака смотрела прямо на оружие, как будто презирая то, что собирался сделать Тревиз.
Ему вдруг пришло в голову, что он никогда не стрелял из бластера в людей и не видел, чтобы кто-то другой делал это. Во время тренировок они стреляли в наполненные водой манекены из кожи и пластика. Вода почти мгновенно нагревалась до точки кипения и разрывала оболочку, как взрывом.
Но кто без войны мог стрелять в людей? И где человек вообще мог пользоваться бластером? Только здесь, в мире, изменившемся после исчезновения людей.
По какой-то странной особенности мозга замечать разные мелочи, Тревиз отметил то, что облака закрыли солнце и… выстрелил.
В воздухе, по прямой линии от ствола бластера до собаки возникло какое-то странное мерцание, которое было бы незаметно, если бы солнце продолжало светить.
Собака, вероятно, почувствовала волну тепла и сделала движение, как будто собираясь прыгнуть, однако в следующую секунду испарившаяся кровь и клетчатка разорвали ее на части.
Взрыв получился разочаровывающе слабым, возможно, потому, что шкура собаки была не такой прочной, как манекены, на которых они тренировались. Однако, мясо, шкуру, кровь и кости раскидало в стороны, и Тревиз почувствовал, что желудок его начинает бунтовать.
Собаки бросились назад, засыпаемые окровавленными ошметками. Однако, это было только минутное колебание. Они тут же вернулись обратно и принялись поедать останки. Тревиз почувствовал, что тошнота его усиливается. Он не испугал их, а накормил. Теперь они вообще не уйдут. Более того, запах свежей крови и теплого мяса должен привлечь еще больше собак, а может, и других, более мелких хищников.

 

37
– Тревиз, что… – окликнул его чей-то голос.
Он обернулся. Из руин появились Блисс и Пилорат. Блисс резко остановилась и раскинула руки, не давая Пилорату выйти вперед. Она смотрела на собак. Положение было очевидно, и она больше ничего не сказала.
– Я хотел избавиться от них, не привлекая вас и Янова, – крикнул Тревиз. – Можете вы удержать их?
– Едва ли, – негромко сказала, так что Тревиз с трудом услышал ее, хотя рычание собак утихло, как будто на них накинули глушащее звук одеяло.
– Их слишком много, а я не знаю схемы их нейроактивности. На Гее таких существ нет.
– На Терминусе тоже. Да и на любом цивилизованном мире, – крикнул Тревиз. – Я буду стрелять в них, пока смогу, а вы попробуйте справиться с остальными. Меньшее количество доставит вам меньше неприятностей.
– Нет, Тревиз. Стрельба только привлечет других… Стой за мной, Пил… Ты все равно не сможешь защитить меня… Тревиз, ваше другое оружие…
– Нейрохлыст?
– Да. Он вызывает боль. Только уменьшите мощность!
– Вы боитесь повредить им? – спросил Тревиз. – Сейчас не время думать о святости жизни.
– Я думаю о Пиле. И о себе. Делайте, как я говорю. Уменьшите мощность и стреляйте в одну из собак. Я не смогу удерживать их долго.
Собаки отошли от дерева и окружили Блисс и Пилората, которые стояли, прижавшись к полуразрушенной стене. Ближайшие животные делали неуверенные попытки подойти ближе, поскуливая, как будто пытаясь понять, что держит их на расстоянии, когда они не чувствуют ничего, что могло бы сделать это. Некоторые безуспешно пытались подняться на стену, чтобы атаковать сзади.
Руки Тревиза дрожали, пока он настраивал нейрохлыст на меньшую мощность. Нейрохлыст потреблял гораздо меньше энергии, и одного заряда могло хватить на сотни хлестких ударов, но Тревиз никак не мог вспомнить, когда в последний раз заряжал и это оружие.
При пользовании хлыстом прицел был не так важен. Можно было просто хлестать собак куда попадет. Это был традиционный метод усмирения толп, поведение которых грозило стать опасным. Однако, Тревиз последовал указаниям Блисс, прицелился в одну из собак и выстрелил. Животное упало, лапы его задергались, и оно испустило громкий визг.
Остальные собаки отпрянули от пораженной твари, прижав уши к головам. Затем, тоже начав визжать, повернулись и побежали, сначала медленно, затем все быстрее. Собака, в которую он попал, с трудом поднялась на ноги и, поскуливая, захромала прочь.
Когда все стихло, Блисс сказала:
– Нам лучше подняться в корабль. Они вернутся. Или придут другие.
Тревиз подумал, что никогда прежде он не справлялся со входным механизмом корабля так быстро. И, возможно, никогда не сможет повторить этого.

 

38
Ночь опустилась прежде, чем Тревиз окончательно пришел в себя. Маленький кусочек синтекожи на царапине смягчил физическую боль, но царапину на его психике успокоить было не так легко.
Это было не просто подвергание опасности. Он действовал так же, как мог действовать любой другой человек: то есть просто не смотрел в сторону, с которой пришла опасность. Сейчас он чувствовал себя выставленным на посмешище. Да и как иначе, если человека загоняют на дерево рычащие собаки?
Несколько часов он прислушивался к звукам воя собак и царапанию клыков по обшивке корабля.
По сравнению с ним Пилорат выглядел вполне спокойно.
– Я не сомневался, старина, что Блисс спасет нас, но должен сказать, что стреляете вы хорошо.
Тревиз пожал плечами. Он не был расположен обсуждать этот вопрос.
Держа в руках свою библиотеку – компакт-диск, на котором были записаны результаты его изучения мифов и легенд – Пилорат прошел в спальню, где находился читающий аппарат.
Он выглядел вполне довольным собой. Тревиз отметил это, но не пошел за ним. Он сделает это позже, когда голова его не будет так занята этими собаками.
Когда они остались одни, Блисс сказала:
– Полагаю, для вас это было сюрпризом.
– Конечно, – мрачно ответил Тревиз. – Кто мог подумать, что при виде собаки – СОБАКИ! – я буду вынужден спасаться бегством.
– Двадцать тысяч лет без человека сделали из нее не совсем собаку. Эти звери должны сейчас быть господствующими хищниками.
Тревиз кивнул.
– Я понял это, когда сидел на дереве в качестве добычи. Вы были совершенно правы насчет несбалансированной экологии.
– Несбалансированной с точки зрения человека… Однако, видя, как эффективно действовали собаки, я подумала, что Пил может быть прав в своем предположении, что экология сама приводит себя в норму, заполняя различные экологические ниши по разному развитыми представителями нескольких видов, когда-то завезенных в этот мир.
– Странно, – сказал Тревиз, – но эта же мысль пришла и ко мне.
– Разумеется, при условии, что разбалансировка не так велика, чтобы процесс выпрямления занял слишком много времени. Прежде, чем это произойдет, планета может стать совершенно безжизненной.
Тревиз хмыкнул. Блисс задумчиво посмотрела на него.
– Как у вас возникла мысль вооружиться?
– Это мне мало помогло, – сказал Тревиз. – Если бы не ваши способности…
– Не скажите. Мне нужно было ваше оружие. Говоря кратко, с одним гиперпространственным контактом с Геей, имея дело с таким количеством мозгов неизвестной природы, я ничего не добилась бы без вашего нейронного хлыста.
– Мой бластер оказался неэффективным. Я убедился в этом.
– Бластером вы бы не заставили собак убраться. Они были бы удивлены, но не испуганы.
– Хуже, – сказал Тревиз. – Они съели останки. Я убедил их остаться.
– Да, я видела, к чему это привело. Нейронный хлыст – другое дело. Он причиняет боль, а собака, которой больно, начинает визжать, и это хорошо понимают другие собаки. Этот визг вызывает у них страх, и достаточно было мне слегка подтолкнуть их, чтобы они убрались прочь.
– Да, но вы поняли, что хлыст более действенен в этом случае, а я нет.
– Я привыкла иметь дело с разумами, а вы нет. Именно поэтому я настояла на уменьшении мощности и выстрелила в одну собаку. Мне не требовалось столько боли, чтобы она убила животное, заставив его замолчать. Мне нужна была сильная боль, сосредоточенная в одной точке.
– И вы получили ее, Блисс, – сказал Тревиз. – Это сработало идеально. Я должен поблагодарить вас.
– Вы завидуете, – задумчиво сказала Блисс, – потому что вам кажется, что вам досталась нелепая роль. Я еще раз повторяю, что ничего не добилась бы без вашего оружия. Удивительно, как вы смогли объяснить себе свое вооружение перед лицом моих заверений, что в этом мире нет людей. Вы предвидели собак?
– Нет, – сказал Тревиз. – Конечно, нет. По крайней мере не осознанно. И я не всегда хожу с оружием. Например, на Компореллоне мне даже в голову не пришло взять его с собой… Однако, я не мог позволить себе спокойно отправиться в ловушку, и чувство это было очень сильно. Этого нельзя было допустить. Я подозреваю, что когда мы начали говорить о несбалансированной экологии, в моем подсознании возник образ животных, становящихся опасными в отсутствии человека. Это вполне очевидно сейчас, но тогда я, должно быть, испытал слабое дуновение опасности. Вот и все, ничего больше не было.
– Не думаю, чтобы это была случайность, – сказала Блисс. – Я участвовала в том же разговоре о несбалансированной экологии, но никаких предчувствий у меня не возникло. Это и есть та предусмотрительность, за которую вас ценит Гея. Я понимаю, что вас должна раздражать эта непонятная предусмотрительность, природы, которой вы не можете понять. Вы действуете решительно, но без видимых причин.
– На Терминусе обычно говорят: «действовать по подозрению».
– А на Гее мы говорим: «знать, не думая». Вам не нравится такое знание, верно?
– Оно тревожит меня. Мне не нравится действовать по подозрению. Я полагаю, что подозрения на чем-то основаны, но незнание причины заставляет меня чувствовать, что я не контролирую своего разума. Это что-то вроде тихого помешательства.
– Решая в пользу Геи и Галаксии вы действовали по подозрению и сейчас ищите причину этого.
– Я говорил это по крайней мере дюжину раз.
– А я отказывалась принять вашу точку зрения, как абсолютную правду. Простите меня за это. Больше я не буду противостоять вам. Надеюсь, впрочем, что смогу продолжать поиски фактов в пользу Геи.
– Пожалуйста, – сказал Тревиз, – если вы в свою очередь поймете, что я тоже могу не согласиться с вами.
– Скажите, вам приходило в голову, что этот Неизвестный Мир вернулся в состояние варварства из-за исчезновения единственного вида, который мог действовать разумно? Если бы этот мир был Геей или, что еще лучше, частью Галаксии, такого не случилось бы. Разум продолжал бы существовать в виде Галактики, как единого целого, и экология, даже по какой-то причине нарушенная, вновь пришла бы к равновесному состоянию.
– То есть собаки перестали бы есть?
– Конечно, они продолжали бы есть, впрочем, как и люди. Однако, они ели бы, чтобы направить экологию в нужном направлении, а не в результате случайных обстоятельств.
– Потеря личной свободы, – сказал Тревиз, – может не волновать собак, но людей этот вопрос должен беспокоить… А что если ВСЕ люди исчезнут – везде, а не только на одном или нескольких мирах? Что если Галаксия останется вообще без людей? Будет ли она в этом случае разумной? Смогут ли все прочие жизненные формы и неодушевленная материя составить разум, необходимый для этой цели?
Блисс заколебалась.
– Подобная ситуация, – сказала она, – никогда не рассматривалась и нет никакой вероятности того, что она возникнет в будущем.
– Но разве для вас не очевидно, что человеческий разум отличается от любого другого и, что если он будут отсутствовать, общая сумма всех прочих сознаний не сможет заменить его? Разве не правда, что люди – это особый случай и требуют к себе особого отношения? Они не должны объединяться, даже друг с другом, не говоря уже о негуманоидных объектах.
– И все-таки вы решили в пользу Галаксии.
– Но не могу понять, почему.
– Может, причиной явилось осознание несбалансированности экологии? То, что каждый мир в Галактике балансирует на лезвии ножа, а по обе стороны его ждет нестабильность? Что только Галаксия может предотвратить несчастье, подобное случившемуся в этом мире… не говоря уже об общечеловеческих несчастьях вроде войн и ошибок администрации?
– Нет. Когда я принимал решение, у меня не было мыслей о несбалансированной экологии.
– Как вы можете быть уверены?
– Я могу не знать, что предвидел, но если что-то случается впоследствии, я определю, если это действительно предвидено мной. Как мне кажется, я мог предвидеть опасных животных в этом мире.
– Что ж, – мрачно сказала Блисс, – мы могли бы умереть с помощью этих опасных животных, если бы не комбинация вашего предвидения и моей ментальности. В общем, давайте будем друзьями.
Тревиз кивнул.
– Если вы этого хотите. – Голос его звучал холодно, и это заставило Блисс поднять бровь, но в это мгновение в рубку ворвался Пилорат.
– Я думаю, – сказал он, – мы нашли это.

 

39
Обычно Тревиз не верил в легкую победу, но все же он был только человеком, склонным поверить убедительному доказательству. Мускулы его шеи и глотки напряглись, и все-таки он сумел выговорить:
– Местонахождение Земли? Вы обнаружили его, Янов?
Пилорат какое-то время смотрел на Тревиза, потом как будто увял.
– Э… нет, – сказал он, явно смущенно. – Не совсем это… Точнее, Голан, вообще не это. Об этом я и забыл. В руинах я обнаружил кое-что еще. Думаю, это не так уж и важно.
Тревиз глубоко вздохнул и сказал:
– Пустяки, Янов, каждая находка важна. Так что вы хотели сказать?
– Понимаете, – сказал Пилорат, – там почти ничего не уцелело. Двадцать тысяч лет бурь и ветров оставили немногое. Более того, растительная жизнь постепенно дичает, а животная… но все это пустяки. Дело в том, что «почти ничего» это не то же самое, что «ничего».
– Эти руины когда-то были публичной библиотекой, и там остались каменные или бетонные блоки с вырезанными надписями. Вы понимаете, старина, они плохо видны, но я сделал снимки одной из камер, находящихся на борту корабля, использовав способность компьютера к увеличению… Я не спросил разрешения, Голан, но это было важно, и я…
Тревиз нетерпеливо махнул рукой.
– Продолжайте.
– Я разобрал некоторые из этих надписей, оказавшиеся очень древними. Даже с увеличением и моим умением читать на древних языках, невозможно понять ничего, кроме одной короткой фразы. Она была крупной и вырезанной яснее всех прочих, вероятно потому, что называла этот мир. Фраза звучит так: «Планета Аврора», и я полагаю, что мир, на котором мы находимся, называется или назывался Авророй.
– Это может быть названием чего угодно, – сказал Тревиз.
– Да, но названия очень редко выбираются наугад. Я внимательно просмотрел свою библиотеку и нашел две старые легенды, с двух удаленных друг от друга миров, так что можно предположить их независимое происхождение, особенно, если вспомнить, что… впрочем, неважно. В обоих легендах Авророй называют зарю, поэтому можно предположить, что в некоем догалактическом языке, слово это означало зарю.
– Так уж сложилось, что словом «Заря» или «Рассвет» часто называли космические станции и другие сооружения, которые являлись первыми в своем роде. Если этот мир назван «Зарей» на каком-то языке, он тоже может быть первым в своем роде.
– И вы готовы предположить, что эта планета является Землей, а Аврора – ее альтернативное имя, поскольку она явилась зарей жизни и человека?
– Так далеко я не заходил, Голан.
Тревиз сказал с ноткой горечи.
– В конце концов у нее нет ни радиоактивности, ни спутника-гиганта, ни газового гиганта с огромными кольцами.
– Вот именно. Но Дениадор, похоже, считал ее одним из миров, некогда заселенных первой волной колонистов – космонитов. Если это так, имя Аврора может означать, что это первая планета космонитов. Возможно, в эту самую минуту мы находимся на старейшем человеческом мире Галактики, за исключением самой Земли. Разве это не здорово?
– Во всяком случае интересно, Янов. Но не слишком ли много выводов из одного названия?
– Это еще не все, – возбужденно сказал Пилорат. – Судя по моим записям, в Галактике сегодня нет мира с названием Аврора, и я уверен, что ваш компьютер подтвердит это. Как я уже говорил, есть миры и другие объекты с названием «Заря», но ни одного с названием «Аврора».
– А почему они должны быть? Если это догалактическое слово, едва ли оно будет популярно.
– Но названия остаются, даже если они ничего не значат. Если это был первый колонизированный мир, он должен быть известным. Это даже мог быть главенствующий мир Галактики. Конечно, должны быть и другие миры, называющие себя «Новая Аврора», «Младшая Аврора» или как-то еще. И эти другие…
– Возможно, – прервал его Тревиз, – это не был первый колонизированный мир. Возможно, он никогда не имел никакого значения.
– Мой дорогой друг, мое мнение подтверждает еще кое-что.
– И что же именно?
– Если первая волна поселений была захвачена второй, которой сейчас принадлежат все миры Галактики (по словам Дениадора), тогда вполне возможен период враждебных отношений между этими двумя волнами. Вторая волна – образуя миры, которые сейчас существуют, – не должна была пользоваться названиями, данными планетам представителями первой. Таким образом, можно утверждать, что название «Аврора» никогда не повторялось там, где были две волны колонистов, и что это мир первой волны.
Тревиз улыбнулся.
– Я получил подтверждение, как работает ваша мифология, Янов. Вы строите прекрасное здание, но, возможно, строите его из воздуха. Легенды говорят нам, что колонистов первой волны сопровождали многочисленные роботы, и что они явились причиной их уничтожения. Если мы найдем в этом мире робота, я соглашусь принять все предположения о первой волне, но вряд ли спустя двадцать тысяч лет…
– Но, Голан, – перебил его Пилорат, – разве я не говорил вам?.. Нет, конечно, не говорил. Я так возбужден, что перепутал порядок изложения. Там был РОБОТ!

 

40
Тревиз потер лоб, как будто тот внезапно заболел.
– Робот? Там был робот?
– Да, – сказал Пилорат, выразительно кивая головой.
– Откуда вы знаете?
– Потому что это был робот. Как я мог ошибиться, увидев его?
– Вы что, видели роботов прежде?
– Нет, но это был металлический объект, выглядевший как человек. Голова, руки, ноги, туловище. Конечно, он насквозь проржавел, а когда я подошел к нему… полагаю, вибрация от моего движения повредила его окончательно и, когда я потянулся, чтобы коснуться его…
– А зачем вам было касаться его?
– Ну… я не вполне верил своим глазам. Это было совершенно автоматически. Как только я коснулся его, он рассыпался. Но…
– Да?
– Прежде чем это произошло, глаза его слабо засветились, и он издал звук, как будто пытался что-то сказать.
– Вы хотите сказать, что он еще ДЕЙСТВОВАЛ?
– Только чуть-чуть, Голан. А затем он распался.
Тревиз повернулся к Блисс.
– Вы подтверждаете это, Блисс?
– Это был робот, и мы видели его, – сказала она.
– И он еще действовал?
– Когда он распался, – бесстрастно сказала Блисс, – я уловила слабый всплеск нейроактивности.
– Откуда могла взяться нейроактивность? У робота нет органического мозга, состоящего из клеток.
– Полагаю, он имел компьютеризованный эквивалент, – ответила Блисс, – и я почувствовала это.
– Вы почувствовали ментальность робота или человека?
Блисс скривилась.
– Это было слишком слабо, чтобы определить что-то, кроме самого факта явления.
Тревиз взглянул на нее, затем на Пилората и сказал голосом, в котором звучало раздражение:
– Это меняет все.

 

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий