Кризис Основания

Гея

Кораблю с космической станции понадобился час, чтобы подойти к «Далекой Звезде» – для Тревиза этот час тянулся очень долго.
В нормальной ситуации Тревиз постарался бы дать сигнал и надеялся на ответ.
Не получив его, он произвел бы уклоняющийся маневр.
Поскольку он не был вооружен, а ответа не могло быть, ему оставалось только ждать. Компьютер не отвечал ни на какие запросы о том, что было снаружи корабля.
Внутри, по крайней мере, все работало нормально. Жизнеобеспечивающие системы были в полном порядке, так что ему и Пилорату было вполне удобно.
Однако и это не помогало. Жизнь продолжалась, а неопределенность того, что происходило, изматывала. Тревиз с раздражением заметил, что Пилорат выглядит спокойным. В то время, как Тревиз не испытывал никакого аппетита, Пилорат, как назло, открыл банку с кусками цыпленка, подождал, пока она автоматически разогреется и теперь с аппетитом ел.
Тревиз сказал раздраженно:
– О, космос, Янов! Ведь воняет!
Пилорат испуганно взглянул на него и принюхался к банке:
– Пахнет, как обычно, Голан.
Тревиз тряхнул головой.
– Не обращайте внимания. Нервы взвинчены! Но возьмите вилку, иначе ваши пальцы будут целый день пахнуть цыпленком.
Пилорат с удивлением взглянул на свои пальцы.
– Простите! Я как-то не подумал, мои мысли были заняты другим.
Тревиз заметил не без ехидства:
– Наверное, вы гадаете, какой тип людей находится на приближающемся корабле? – и тут же устыдился, что он не так спокоен, как Пилорат. Он – ветеран флота (хотя он, конечно, никогда не бывал в сражениях), а Пилорат – историк, однако ведет себя мужественнее.
Пилорат попытался предположить:
– Наверное, возможно представить себе направление эволюции в условиях, отличных от земных. Возможностей может быть бесконечное множество. Во всяком случае, я могу сказать заранее, что они не бессмысленно жестокие, и будут обращаться с нами цивилизованно. Если бы это было не так, мы были бы уже мертвы.
– Вы, по крайней мере, можете еще рассуждать, Янов, друг мой, и еще можете быть спокойным. А мои нервы, похоже, пробиваются сквозь любые транквилизаторы, которые нам ввели. У меня необычное желание вскочить и бежать. Скоро ли придет этот проклятый корабль?
– Я человек пассивный, Голан, – сказал Пилорат. – Я всю жизнь просматривал записи, ожидая пополнить их другими. Сейчас я могу только ждать. Вы же – человек действия, и вам больно, когда действие невозможно.
Тревиз почувствовал, что его напряжение спадает. Он пробормотал:
– Я недооценил ваш здравый смысл, Янов.
– Нет, вы не недооценивали, – мирно возразил Пилорат, – но даже наивный ученый может иногда понять смысл жизни.
– И даже мудрейший политик может иногда промахнуться в этом.
– Я не говорил этого.
– Зато я говорю. Так что позвольте мне стать активным. Я еще могу наблюдать.
Корабль подошел уже достаточно близко, и было заметно, что он выглядит примитивно. Если это продукт нечеловеческих мозгов и рук, он может казаться примитивным, хотя в действительности он просто создавался не для людей.
– Вы думаете, что это артефакт? – спросил Пилорат, слегка покраснев.
– Не могу сказать. Предполагаю, что артефакты, как бы они ни изменялись от культуры к культуре, никогда не могут быть пластичны, как продукт генетики.
– С вашей стороны это только догадка. Все мы знаем, что есть разные культуры, но мы не знаем разных видов разума, и поэтому не можем судить, насколько различны могут быть артефакты.
– Рыбы, дельфины, пингвины, головоногие, даже амбифлексы – все обтекаемой формы, так как вынуждены перемещаться в вязкой среде. Может быть, так и с артефактами?
– Щупальца головоногих и спиральные вибраторы амбифлексов, – ответил Пилорат, – резко отличаются друг от друга и от плавников, лап и ног позвоночных. Так может быть и с артефактами.
– Во всяком случае, – сказал Тревиз, – я чувствую себя лучше. Поговорите со мной о пустяках, Янов, успокойте мои нервы. Мы очень скоро узнаем, кто нас захватил. Корабль, кажется, неспособен состыковаться с нами, значит, с него перейдут по старомодному тросу – или нас принудят идти по нему – если только нелюди не пользуются какой-нибудь другой системой соединения.
– Корабль большой?
– Не имея возможности воспользоваться корабельным компьютером для определения расстояния радаром, мы не можем определить размер.
Перед «Далекой Звездой» зазмеилась струна троса. Тревиз подытожил.
– Люди там или нелюди, но они пользуются такими же приспособлениями, что и мы. Видимо, ничего, кроме троса, работать здесь не может.
– Можно было бы приспособить трубу, – сказал Пилорат, – или горизонтальную лестницу.
– Это все негибкие вещи. С ними было бы гораздо сложнее. Тут нужны одновременно и гибкость, и прочность.
Трос глухо стукнулся о «Далекую Звезду». Затем последовало обычное скольжение, до тех пор, пока корабли не уравняли скорости. Наконец, трос занял неподвижное положение относительно обоих кораблей.
В корпусе неизвестного корабля появилось отверстие и стало расширяться, как зрачок в глазу.
– Расширяющаяся диафрагма вместо скользящей панели, – пробормотал Тревиз.
– Нелюди?
– Не обязательно.
Возникла фигура.
Губы Пилората на секунду сжались, и он разочарованно сказал:
– Плохо. Человек.
– Не обязательно, – снова возразил Тревиз. – Мы видим только то, что у него пять выступающих частей. Это могут быть голова, руки и ноги, а могут и не быть. Подождем!
– Чего?
– Он движется более быстро и плавно, чем должен был бы. А!
– Что?
– Тут какая-то силовая установка. Это не ракетная техника, насколько я могу судить, но и не передвижение при помощи только рук. Но, все-таки, это не обязательно и человек.
Наконец раздался звук контакта. Тревиз сказал:
– Оно входит. У меня возникло желание схватить его, как только оно появится, – он сжал кулаки.
– Я думаю, что вам лучше расслабиться, – заметил Пилорат. – Оно может оказаться сильнее нас. Оно может контролировать наши мысли. Да и на том корабле наверняка есть и другие. Вам стоит подождать, пока мы не узнаем, что нам предстоит.
– Вы с каждой минутой становитесь все более рассудительным, Янов, а я – все менее.
Воздушный люк пришел в движение, и фигура, наконец, появилась внутри корабля.
– Размер нормальный, – пробормотал Пилорат. – Космический скафандр вполне пригоден для человеческого существа.
– Я никогда не видел такого фасона, но он не выпадает из рамок человеческого производства, как мне кажется. Но это еще ни о чем не говорит.
Фигура в космическом скафандре стояла перед ними, подняв верхнюю конечность к округлому шлему, который, если и был сделан из стекла, то был прозрачен лишь с одной стороны. Снаружи ничего не было видно.
Конечность быстро коснулась чего-то, и шлем сразу отделился от костюма. Его сняли.
Показалось лицо молодой и, бесспорно, очаровательной женщины.
Невыразительное лицо Пилората сделало, что могло, чтобы выглядеть ошеломленным. Он спросил с запинкой:
– Вы – человек?
Брови женщины поднялись, губы недовольно дернулись. Нельзя было с уверенностью сказать, то ли она не поняла незнакомого языка, то ли поняла и удивилась вопросу.
Ее рука быстро пробежала по левой стороне костюма, который тут же раскрылся. Она шагнула из него, и костюм, постояв несколько мгновений пустым, с легким, почти человеческим вздохом упал.
Теперь она выглядела еще моложе. На ней было свободное прозрачное платье до колен, под платьем – минимум прочего, да и то напоминало лишь легкую тень. У нее были маленькие груди, тонкая талия и полные округлые бедра, стройные ноги к лодыжкам изящно сужались. Темные волосы до плеч, большие карие глаза и полные, слегка асимметричные губы.
Она оглядела себя, а затем разрешила недоумение, заметив:
– Разве я не похожа на человека?
Она говорила на Галактическом Стандартном с легкой запинкой, словно старалась произносить слова совершенно правильно. Пилорат поклонился и ответил, слегка улыбнувшись.
– Не спорю, настоящий человек, к тому же – очаровательный.
Женщина развела руки, как бы приглашая осмотреть ее еще лучше.
– Надеюсь на это, джентльмены. Мужчины говорят, что готовы умереть ради тела.
– Я предпочел бы жить ради него, – сказал Пилорат, обнаружив галантность, которой сам удивился.
– Хороший выбор, – торжественно произнесла женщина. – Как только добиваются тела, все вздохи становятся вздохами экстаза.
Она засмеялась, и Пилорат рассмеялся вместе с ней. Тревиз, хмуро выслушавший этот диалог, резко спросил.
– Сколько вам лет?
Женщина казалась удивленной:
– Двадцать три… джентльмен.
– Зачем вы сюда пришли? Что вам здесь надо?
– Я пришла, чтобы проводить вас на Гею, – ее Галактический Стандарт слегка исказился, гласные стали округляться в дифтонги.
– Нас будет провожать девушка?
Женщина выпрямилась и вдруг стала выглядеть ответственным лицом.
– Я – Гея, как и другие. Это моя работа на станции.
– Ваша? Разве вы одна на борту?
– У меня есть все необходимое, – гордо ответила она.
– И что, сейчас там больше никого нет?
– Меня там нет, джентльмены, но станция не пуста. Там это.
– Это? О чем вы?
– О станции. Это Гея. Она держит ваш корабль.
– Тогда что вы делаете на станции?
– Это моя работа.
Пилорат дернул Тревиза за рукав.
– Голан, – сказал он полушепотом, – не кричите на нее. Она всего лишь девушка.
Дайте, я поговорю с ней.
Тревиз сердито затряс головой, но Пилорат сказал:
– Молодая женщина, а как вас зовут?
Женщина радостно улыбнулась, как бы в благодарность за мягкий тон.
– Блис.
– Блис? Очень приятное имя. Это, конечно, не полное?
– Конечно, нет. Было бы смешно, если бы имя было односложным. Оно дублировалось бы в каждом секторе, и вы не знали бы, о ком речь, и мужчины умирали бы не за то тело. Полное мое имя – Блиссенуббиарелла.
– И не произнести!
– Что? Семь слогов? Это не так много. У меня есть подруги с именами в пятнадцать слогов, и они не сокращают их. А я сократила до Блис, когда мне минуло пятнадцать. Моя мать звала меня Нубби.
– На Галактическом Стандартном «Блис» означает «экстаз» или «высшее счастье».
– На нашем – тоже. Он не очень-то отличается от Стандартного.
– Меня зовут Янов Пилорат.
– Я знаю. А другого джентльмена – крикуна – Голан Тревиз. Нам сообщили с Сейшл.
Тревиз спросил, нахмурившись:
– А как вы получили это сообщение?
Блис обернулась к нему и спокойно ответила:
– Не я – Гея получила.
– Мисс Блис, – сказал Пилорат, – не сочтите за дерзость, но не разрешите ли вы мне поговорить приватным образом со своим партнером?
– Да, конечно, но нам надо идти.
– О, я недолго, – он потянул Тревиза за локоть, и тот неуверенно пошел за ним в другую сторону, направляясь в соседнее помещение. Там он прошептал:
– К чему это? Я уверен, что она все слышит. Это проклятое создание, вероятно, способно свободно читать наши мысли.
– Может или не может, но нам нужно немного психологической изоляции, хотя бы на минуту. Дружище, оставьте ее в покое. Мы тут бессильны, и бесполезно выводить ее из себя. Скорее всего, она тоже ничего не может сделать. Она просто посыльная фактически, пока она на борту, мы в безопасности. Если бы они собирались уничтожить корабль, то не послали бы ее на борт. Если вы по-прежнему будете задираться, они, возможно, захотят уничтожить его и нас впридачу, когда заберут ее отсюда.
– Я не хочу выглядеть беспомощным, – угрюмо сказал Тревиз.
– А кто хочет? Но своим поведением вы не делаете себя менее беспомощным: вы делаете из себя беспомощного задиру. О, мой дорогой, я не хочу сказать, что вы и в самом деле задира, и вы уж должны простить меня, что я вас так критикую, но не стоит обижать девушку.
– Янов, она достаточно молода, чтобы быть вашей младшей дочерью.
– Тем больше оснований обращаться с ней по-джентльменски, и я не понял, что вы вкладываете в эту фразу.
Тревиз задумался, а затем его лицо просветлело.
– Ладно, ладно, вы правы. Досадно, конечно, что они послали девчонку.
Прислали бы, скажем, военного офицера – это дало бы нам ощущение некоторой собственной значимости, как говорится. А что девушка? И она возлагает ответственность на Гею.
– Она, вероятно, имела в виду правителя, который для величия принял имя планеты. Мы узнаем это, но, боюсь, не через прямые вопросы.
– Мужчины готовы умереть за ее тело! – хмыкнул Тревиз. – Н-да! Толстозадая!
– Никто не просит вас умирать за нее, Голан, – мягко сказал Пилорат. – Бросьте! Пусть себе старается. Я нахожу это забавным и вполне естественным.
Они застали Блис за компьютером. Наклонившись, она разглядывала его составные части, заложив руки за спину, словно боясь дотронуться до него.
Когда они вошли, она подняла глаза.
– Поразительный корабль, – сказала она. – Я не понимаю и половины того, что вижу, но если бы вы захотели сделать мне подарок, я бы взяла это. – Она указала на компьютер. – Он очень красивый. Он придал бы моему кораблю величественный вид. – Ее лицо приобрело выражение горячего любопытства. – Вы в самом деле с Основания?
– Откуда вы знаете об Основании? – спросил Пилорат.
– Мы изучали его в школе. Главным образом, из-за Мула.
– А почему именно из-за Мула, Блис?
– Он один из нас, джентль… могу я пользоваться одним этим слогом, джентльмен?
– Так же, как Ян или Пил. Что вы предпочитаете?
– Он один из нас, Пил, – повторила она, дружески улыбаясь – Он родился на Гее. Но никто, похоже, не знает, где именно.
– Он, наверное, геанский герой, а? – спросил Тревиз. Он стал решительно, почти агрессивно дружелюбным и бросил успокаивающий взгляд в сторону Пилората. – Зовите меня Трев, – добавил он.
– Ох, нет, он не герой, – немедленно ответила девушка. – Мул – преступник.
Он ушел с Геи без разрешения, а так делать нельзя. Никто не знает, как он это сделал, но он ушел, и я думаю, поэтому плохо кончил. Основание его, в конце концов, убило.
– Второе Основание? – спросил Тревиз.
– А разве их два? Если бы я подумала об этом, я бы знала, но, в сущности, я не интересовалась историей. Я интересовалась тем, что Гея считает лучшим.
История прошла мимо меня, потому что историков у нас достаточно, а я плохо воспринимаю ее. Я, наверное, буду учиться на космического техника. Меня приписали к этой работе, и мне она даже нравится. И это тоже причина, почему я не хотела бы…
Она говорила быстро, почти на одном дыхании, и Тревиз с трудом вставил вопрос.
– Кто такая Гея?
Блис растерялась.
– Просто Гея. Пожалуйста, Пил и Трев, давайте отправимся на нее. Мы должны спуститься. Но на моем корабле это будет слишком медленно. Гея считает, что вы можете идти гораздо быстрее, используя возможности вашего корабля. Вы могли бы?
– Да, – угрюмо сказал Тревиз, – но если я снова стану управлять кораблем, не захочу ли я рвануть в противоположном направлении?
Блис засмеялась.
– Вы шутник. Конечно, вы не можете идти в том направлении, куда Гея не хочет. Но вы можете идти побыстрее к Гее, раз она этого хочет. Понятно?
– Понятно, – сказал Тревиз. – Я постараюсь обуздать свое чувство юмора. Где именно я должен приземлиться?
– Это неважно. Просто идите вниз, и вы приземлитесь в нужном месте. Гея присмотрит за этим.
Пилорат спросил:
– А вы останетесь с нами, Блис, и присмотрите, чтобы мы вели себя как следует?
– Полагаю, что так. Давайте проследим, чтобы в мою карточку был внесен положенный гонорар за мои услуги. Я имею в виду этот род услуг.
– А услуги другого рода?
Блис прыснула.
– Вы приятный старичок.
Пилорат поморщился.
Блис реагировала на спуск к Гее с наивным возбуждением.
– Совсем не чувствуешь ускорения, – сказала она.
– Он на гравитационной тяге, – пояснил Пилорат – Она исключает все ускорения, и мы ничего не чувствуем.
Тревиз спускался к Гее, почти ничего не думая Корабль слушался его приказов лишь частично, как и предупреждала Блис. Попытка пересечь линии гравитационного поля по косой принимались, но явно с колебанием, попытки же подняться вверх просто игнорировались. Корабль больше не принадлежал ему.
– Вы не слишком быстро спускаетесь, Голан? – кротко спросил Пилорат.
– Юная леди сказала, что Гея позаботится о нас.
– Конечно, Пил, – подтвердила Блис, – Гея не даст кораблю сделать что-нибудь опасное. У вас на борту есть какая-нибудь еда?
– Да, конечно, – сказал Пилорат. – Чего бы вы хотели?
– Только не мяса, – деловым тоном сказала Блис. – Я бы хотела рыбу или яйца с любыми овощами, какие у вас есть.
– Часть продуктов у нас с Сейшл, Блис, – сказал Пилорат. – Я не знаю, что это, но вам, может быть, понравится.
– Ладно, я попробую, – с сомнением сказала Блис.
– Люди на Гее вегетарианцы? – спросил Пилорат.
– По большей части, – кивнула Блис. – Все зависит от того, какие питательные вещества нужны телу в определенных случаях. В последнее время я не хочу мяса, значит, оно мне не нужно. И я никогда не хотела ничего сладкого.
Люблю сыр и креветки. Я думаю, наверное, мне надо сбавить вес. – Она звучно шлепнула себя по ягодицам. – Скажем, здесь надо скинуть пять или шесть фунтов.
– Не вижу необходимости, – галантно заметил Пилорат – И, к тому же, вам мягче сидеть.
Блис изогнулась, чтобы как можно лучше разглядеть себя.
– О, это не имеет значения. Вес набирается или сбрасывается, как положено.
Это от меня не зависит.
Тревиз молча слушал эту болтовню, потому что сражался с «Далекой Звездой».
Они излишне долго задерживались на орбите, и нижние границы планетной атмосферы теперь со свистом проносились мимо корабля. Мало-помалу корабль полностью вышел из-под его контроля. Словно что-то другое вело корабль и управляло гравитационными двигателями. «Далекая Звезда», действуя как бы самостоятельно, изогнулась вверх, в более разреженный воздух и сбавила скорость, а затем пошла вниз по пологой кривой.
Блис не обращала внимания на резкий звук сопротивляющегося воздуха и осторожно принюхивалась к пару, исходящему от открытой банки.
– Наверное, это то, что мне надо, Пил, – наконец сказала она, – потому что иначе оно плохо бы пахло и мне не хотелось бы это есть. – Она сунула в банку кончик пальца и облизала его. – Вы правильно выбрали, Пил. Это креветки с чем-то еще. Вкусно!
С жестом разочарования Тревиз оторвался от компьютера.
– Девушка, – сказал он, словно увидел ее впервые.
– Меня зовут Блис.
– Блис так Блис. Вы знаете наши имена?
– Да, Трев.
– Как вы их узнали?
– Я должна была их знать, чтобы выполнять свою работу. Поэтому я знаю их.
– Вы знаете, кто такой Манн Ли Кампер?
– Если бы это было важно для меня, я бы знала. Поскольку я не знаю, кто он, значит, мистер Кампер не прибыл сюда. Потому что, – она сделала паузу, – сюда не прибыл никто, кроме вас двоих.
– Посмотрим.
Он взглянул вниз. Обычная планета. Плотного слоя облаков не было, но они были так хитро разбросаны, что ни одной части поверхности планеты нельзя было разглядеть. Он включил микроволну, заблестел радароскоп. Поверхность планеты была почти отображением неба. Похоже, это был мир островов, вроде Терминуса, только больше. Ни один из островов не отличался большими размерами и не был полностью изолирован. Они как-то спускались на планетный архипелаг. Орбита корабля была сильно наклонена к плоскости экватора, но Тревиз не видел и признака ледяных шапок.
И в освещении планеты не было характерных признаков неровного расселения людей.
– Я приземлюсь близь главного города, Блис? – спросил Тревиз.
– Вас посадят где-нибудь в подходящем месте, – равнодушно ответила она.
– Я бы предпочел большой город.
– Вы хотите сказать – густо населенный?
– Да.
– Это решит Гея.
Корабль продолжал спускаться, и Тревиз попытался развлечься, гадая, к какому островку они направляются. Приблизительно через час они должны были приземлиться.
Корабль сел спокойно, как перо, без воя, без неправильного гравитационного эффекта. Они вышли: сначала Блис, затем Пилорат и, наконец, Тревиз.
Погода была сравнима с началом лета на Терминусе. Дул легкий бриз, утреннее солнце ярко сияло с испещеренного облаками неба. Под ногами была зеленая почва, с одной стороны рядами шли деревья, как во фруктовом саду, с другой – далекая линия побережья.
Слышалось тихое жужжание, издаваемое, видимо, насекомыми, мелькали птицы и раздавалось щелканье – похоже, какого-то фермерского инструмента.
Пилорат заговорил первый, но не о том, что видел и слышал. Он сказал:
– Ах, как вкусно пахнет, вроде свежего яблочного пюре.
– Вероятно, там яблоневый сад, – сказал Тревиз, – и, насколько я понимаю, там делают яблочное пюре.
– А вот на вашем корабле, – заметила Блис, – пахнет вроде… одним словом, ужасно.
– Вы не жаловались, когда были на нем, – заметил Тревиз.
– Я хотела быть вежливой. Я же была гостьей.
– А сейчас вы уже не хотите быть вежливой?
– Сейчас я дома, а вы – гости. Теперь ваша очередь быть вежливыми.
Пилорат попытался сгладить:
– Вероятно, она права насчет запаха, Голан. Есть какой-нибудь способ проветрить корабль?
– Да, – агрессивно ответил Тревиз, – Это вполне можно сделать, уверившись в том, что корабль не будет уничтожен. Это маленькое создание уже показало нам, какую необычную силу применила.
Блис вытянулась во весь рост.
– Я вовсе не маленькая. А если для очистки корабля нужно оставить его в покое, то, уверяю вас, мы с удовольствием оставим его в покое.
– А затем нас возьмет кто-то, кого вы называете Геей? – спросил Тревиз.
Блис с улыбкой посмотрела на него.
– Не знаю, поверите ли вы мне, Трев, но Гея – я.
Тревиз оторопел. Он часто слышал выражение «собраться с мыслями», которое использовалось метафорически, но впервые в жизни почувствовал, что его вовлекли в этот процесс буквально. Наконец, он спросил:
– Вы?
– Да. И почва. И деревья. И вон тот кролик на траве. И человек, которого вы видите за деревьями. Вся планета и все на ней – это Гея. Мы все индивидуальны, все раздельные организмы, но все мы делим общее сознание.
Неодушевленная планета участвует в этом меньше всех, различные формы жизни – в разной степени, а человеческие существа – больше всех, но участвуем мы все.
– Я думаю, Голан, – сказал Пилорат, – она хочет сказать, что Гея – нечто вроде группового сознания.
Тревиз кивнул.
– Я так и понял. В таком случае, Блис, кто правит этим миром?
– Он сам управляется. Деревья растут рядами по собственному разумению. Они множатся только в том случае, если надо заменить погибшие по какой-то причине деревья. Люди снимают урожай яблок, сколько потребно, животные, включая насекомых, едят свою долю – и только свою.
– Значит, насекомые знают свою долю?
– Да, знают, – в какой-то степени. Дождь идет, когда нужно. Бывает и очень сильный, когда это необходимо, а бывает и сухая погода – когда она нужна.
– И дождь знает, что делать?
– Да, знает, – очень серьезно сказала Блис. – Разве клетки вашего тела не знают, что им делать? Когда расти, а когда перестать? Когда формировать какую-то субстанцию, а когда – нет, а если формируют, то сколько – больше или меньше? Каждая клетка, в определенном смысле, независимый химический фактор, но все идет из общего фонда сырых материалов, приносимых общей транспортной системой, все расходится по общим каналам, все распределяется общегрупповым сознанием.
– Это же замечательно! – воскликнул Пилорат с явным энтузиазмом. – Вы хотите сказать, что планета есть суперорганизм, а вы – его клетки?
– Я привела аналогию. Мы аналогичны клеткам, но не идентичны им – вы понимаете?
– Стало быть, вы не клетки? – сказал Тревиз.
– Мы сами составляем клетки, имеем групповое сознание, то же касается и клеток. Групповое сознание – это сознание индивидуального организма, в моем случае, человеческого существа.
– С телом, за которое умирают мужчины?
– Именно. Мое сознание далеко опередило сознание любой индивидуальной клетки, невероятно далеко. Тот факт, что мы являемся частью этого большого группового сознания на высшем уровне, не низводит нас до уровня клетки. Я остаюсь человеческим существом, но над нами есть групповое сознание, настолько же недостижимое для меня, насколько мое сознание превышает сознание мускульной клетки моего организма.
– Но кто-то ведь приказал захватить наш корабль, – возразил Тревиз.
– Нет, не кто-то. Гея приказала. Мы все приказали.
– Деревья и земля тоже?
– Они очень мало участвуют, но, все-таки, участвуют. Видите ли, если музыкант пишет симфонию, разве вы станете спрашивать, какая клетка его тела приказывает симфонии быть написанной и проверяет ее гармонию?
– Да, да… я понимаю, – сказал Пилорат. – Групповой мозг настолько же сильнее индивидуального, насколько мускул тела сильнее индивидуальной клетки мышцы. Следовательно, Гея могла захватить наш корабль на расстоянии, управляя нашим компьютером, в то время как ни один индивидуальный мозг на планете не мог этого сделать.
– Вы прекрасно поняли, Пил, – сказала Блис.
– Я тоже понял, – сказал Тревиз. – Понять это не так уж трудно. Но что вы хотите от нас? Мы не собирались нападать на Гею, мы пришли только за информацией. Почему вы захватили нас?
– Чтобы поговорить с вами.
– Вы могли прекрасно сделать это на корабле. Блис серьезно покачала головой.
– Не мне это делать.
– Разве вы не часть группового мозга?
– Да, но я не могу летать как птица, жужжать, как насекомое, или вырасти такой, как дерево. Я делаю то, что лучше для меня, хотя я легко воспринимаю знания.
– Кто решил не вкладывать его в вас?
– Мы все.
– Кто же даст нам информацию?
– Дом.
– Кто такой Дом?
– Ну – его полное имя Эндомандиовизаморондеязо… и так далее. Разные люди в разное время зовут его по-разному, но я знаю его как Дома и думаю, что вы так же хорошо воспользуетесь этим слогом. Дом, наверное, больше часть Геи, чем кто-нибудь на планете, и он живет на этом острове. Он просил встречи с вами, и ему дали согласие.
– Кто дал? – спросил Тревиз и тут же сам себе и ответил. – Да, знаю, вы все.
Блис кивнула. Пилорат спросил:
– Когда мы увидим Дома, Блис?
– Прямо сейчас. Если вы пойдете за мной, я приведу вас прямо к нему.
– И затем вы уйдете? – спросил Пилорат.
– А вы не хотите этого?
– По правде сказать, нет.
– Значит, и вы реагируете на мое присутствие, – констатировала Блис, пока они шли по дороге мимо сада. – Мужчины склонны слушаться каждого моего слова. Даже почтенных старцев охватывает мальчишеский жар.
Пилорат засмеялся.
– Я бы не сказал, что у меня много мальчишеского жара, Блис, но если бы он у меня был… Я бы решился рассчитывать на вашу взаимность.
– О, не принижайте свой темперамент! Я работаю удивительно.
Тревиз с нетерпением спросил:
– Когда мы придем туда, куда идем, долго ли нам придется ждать этого самого Дома?
– Он будет ждать вас! В конце концов, Дом через Гею работал не один год, чтобы привести вас сюда.
Тревиз остановился на полушаге и быстро взглянул на Пилората, который торжественно изрек:
– Вы были правы.
Блис, глядя себе под ноги, спокойно призналась.
– Я знаю, Трев, вы подозревали, что я-мы-Гея интересовались вами.
– Я-мы-Гея? – мягко повторил Пилорат. Она повернулась и улыбнулась ему.
– У нас целый комплекс разных произношений для выражения индивидуальности.
Я могла бы объяснить их вам, но не раньше, чем «я-мы-Гея» пройдет через то, что напоминает хождение ощупью. Пожалуйста, пойдемте, Трев. Дом ждет, а я не хотела бы заставлять вас двигаться против вашей воли. Это очень неприятное ощущение, если вы не привыкли к нему.
Тревиз двинулся. Его взгляд был полон подозрения.
Дом был пожилым человеком. Он изложил двести пятьдесят три слога своего имени в музыкальной напевности тона и ударения.
– В известном смысле, – сказал он, – это моя краткая биография. Имя говорит слушателю или читателю, или сенсору – кто я такой, какую часть целого я составляю, что я выполнил. Однако уже пятьдесят дет, если не больше, я удовлетворен, что меня называют Дом. Когда есть другие Домы, меня могут называть Домандио, и в моих разнообразных профессиональных отношениях используются и другие варианты. Один раз в году, в день моего рождения, мысленно передается мое полное имя, как я только что произнес его для вас голосом. Это очень эффектно, но при личном пользовании затруднительно.
Он был высок и худ – почти на грани истощения. Глубоко посаженные глаза блестели необычно молодо, но двигался он довольно медленно. У него был длинный тонкий нос с выступающими ноздрями. Руки с синими венами не имели никаких признаков артрического бездействия. На нем был серый халат одного цвета с волосами, доходивший до лодыжек, и сандалии на босу ногу.
– Много ли вам лет, сэр? – спросил Тревиз.
– Прошу вас, называйте меня Дом, Трев. Употребление других стилей обращения вынуждает к официальности и не способствует свободному обмену идеями между вами и мной. По Галактическому Стандартному Времени мне только что минуло девяносто три, но настоящее празднование еще через несколько месяцев, когда наступит девяностая годовщина моего рождения по местному времени.
– Я бы никогда не подумал, что вам больше семидесяти пяти, Дом, – сказал Тревиз.
– По геанским стандартам я не выделяюсь ни возрастом, ни его оценкой по внешности. Послушайте, вы ели?
Пилорат взглянул на свою тарелку, где осталось значительное количество ничем не примечательной и небрежно приготовленной пищи, и сказал застенчиво:
– Дом, могу я задать вам нескромный вопрос? Конечно, если он покажется вам оскорбительным, вы, пожалуйста, скажите, и я возьму его обратно.
– О, да, разумеется! – улыбаясь, сказал Дом. – Я очень рад объяснить вам что-либо насчет Геи, которая возбуждает ваше любопытство.
– Почему? – спросил Тревиз.
– Потому что вы почетные гости. Могу я услышать вопрос Пила?
– Поскольку все на Гее включено в групповое сознание, как получилось, что вы – элемент группы – едите то, что явно было другими элементами?
– Правильно! Но все циклично. Мы должны есть и можем есть все, как растения, так и животных. Даже неодушевленные предметы составляют часть Геи. Но видите ли, никого не убивают ради удовольствия или спорта, никого не убивают болезненно. Боюсь, что мы не можем похвастаться качеством пищи, потому что каждый из нас ест только то, что должен. Вам не понравилась еда, Пил и Трев? Ну, она и не может понравиться…
То, что осталось от еды, в конце концов, тоже часть планетного сознания.
Поскольку часть ее объединилась с моим телом, она включается в более широкую часть общего сознания. Когда я умру, я тоже буду съеден – хотя бы гнилостными бактериями – и тогда буду включен в самую малую часть целого.
Но когда-нибудь части меня станут частями другого человеческого существа, частью многих.
– Нечто вроде переселения душ, – сказал Пилорат.
– Переселения чего, Пил?
– Я говорю о древнем мифе, имеющем хождение на некоторых мирах.
– О, я не знал. При случае вы мне об этом расскажете.
– Но ваше личное сознание – то, что есть Дом – никогда полностью не воссоздастся, – сказал Тревиз.
– Конечно, нет. Да и не все ли равно? Я буду частью Геи, а это главное.
Среди нас есть мистики, размышляющие, не должны ли мы принять меры к развитию групповой памяти прошлых существовании, но ощущения Геи таковы, что этого практически нельзя сделать, да и пользы это не принесет. Это лишь замутит теперешнее сознание. Конечно, если изменятся условия, ощущение Геи изменятся тоже, но я не предвижу такой возможности в обозримом будущем.
– Почему вы должны умереть, Дом? – спросил Тревиз. – Посмотрите только, какой вы в ваши девяносто лет. Не могло бы групповое сознание…
В первый раз Дом нахмурился.
– Никогда. Я не могу пожертвовать столь многим. Каждая новая индивидуальность перегруппировывает молекулы по-новому. Новые таланты, новые способности, новые пожертвования Гее. Мы должны иметь их, а для этого только один путь. Я сделал больше, чем большинство других, но даже у меня есть граница, и она приближается. После этого времени уже все равно, жить или умереть. Желания жить не будет. – И тут, как бы заметив, что уже настал вечер, он встал, протянув руки к гостям. – Трев и Пил, позвольте мне проводить вас в мою студию, я покажу вам кое-что из моей коллекции. Не осуждайте старика за это маленькое тщеславие.
Он повел их в другую комнату, где на круглом столе лежали темные линзы, сложенные парами.
– Это, – объяснил Дом, – соучастники, которых я придумал. Я не мастер, но я специалист по неорганике, с которой некоторые мастера не в ладах.
– Могу я взять одну в руки? Они хрупкие?
– Нет, нет. Можете бросить их на пол, если хотите. Впрочем, может быть, лучше не надо. Сотрясение чего доброго испортит резкость видимости.
– Как ими пользуются?
– Приложите их к глазам, они закрепятся. Они не то, чтобы не пропускают свет, как раз наоборот, затемняют его, чтобы тот не отвлекал вас через глазной нерв. Главное, ваше сознание становится резче и позволяет присутствовать в других планах Геи. Иными словами, если вы смотрите на эту стену, то видите, какой она кажется себе.
– Чудеса! – пробормотал Пилорат. – Можно попробовать?
– Конечно, Пил. Можете взять любую пару наугад. У всех разная конструкция, чтобы показать стену или любой неодушевленный предмет, на который вы смотрите, в различных аспектах его собственного сознания.
Пилорат приложил к глазам пару линз, и они сразу же прилипли. Он поморгал и надолго застыл в неподвижности.
– Когда закончите, – сказал Дом, – приложите руки к краям линз и прижмите друг к другу. Они сразу снимутся.
Пилорат так и сделал, поморгал глазами и протер их.
– Что вы видели? – спросил Дом.
– Трудно описать. Стена, казалось, мерцала и сверкала, а временами как бы текла. Вроде бы рябила и изменяла симметричность. Я… простите, Дом, не нахожу это привлекательным.
Дом вздохнул.
– Вы не составляете часть Геи, поэтому вы и не видите того, что видим мы. Я опасался этого. Очень жаль! Уверяю вас, эти соучастники не только радуют глаз своей эстетической ценностью, они имеют и практическое значение.
Счастливая стена – это полезная стена.
– Счастливая? – спросил Тревиз, слегка улыбаясь.
– Туманное ощущение, которое испытывает стена, аналогично тому, что мы называем счастьем. Стена счастлива, когда она хорошо спланирована, когда твердо стоит на фундаменте, когда ее части симметрично сбалансированы и не вызывают неприятного стресса. Хороший дизайн вырабатывается на основе математических принципов механики, но использование точных соучастников может настроить его до атомных измерений. Ни один скульптор на Гее не может создать первоклассные работы без хороших соучастников, а те, которые я произвожу для этого частного случая, считаются – скажу не хвалясь – превосходными.
Одушевленые соучастники – они не по моему профилю – дают нам, по аналогии, точное восприятие экологического баланса. Экологический баланс на Гее прост, как и в других мирах, но здесь мы, по крайней мере, имеем надежду сделать его более сложным, и это безмерно обогатит общее сознание.
Тревиз поднял руку, чтобы опередить слова Пилората, и спросил:
– Откуда вы знаете, что планета может вынести более сложный экологический баланс, если у всех остальных он простой?
– Ах, – воскликнул Дом, и глаза его заблестели, – вы проверяете старика? Вы знаете так же хорошо, как и я, что первый дом человечества, Земля, имела невероятно сложный экологический баланс. Простой баланс только у вторичных миров, ответвленных.
Пилорат не смог молчать.
– Но именно этой проблемой я и занимаюсь всю жизнь. Почему только Земля имела сложную экологию? Что отличало ее от других? Почему миллионы и миллионы других миров Галактики, способных носить жизнь, развили ничем не примечательную растительность и мелкие неразумные формы жизни?
– У нас есть про это легенда, – сказал Дом, – вернее, сказка. Я отнюдь не поручусь за ее достоверность. Вообще-то звучит она, как вымысел.
В эту минуту в комнату вошла Блис, которая не присутствовала на обеде, и улыбнулась Пилорату. На ней была серебристая, весьма прозрачная блузка.
Пилорат тут же вскочил.
– Я думал, что вы нас покинули.
– Вовсе нет. Я рапортовала о проделанной работе. Могу теперь присоединиться к вам, Дом?
Дом тоже встал, но Тревиз остался сидеть.
– Вы всегда желанны здесь, и радуете глаза старика, – сказал Дом.
– Для вашего удовольствия я и надела эту блузу. Пил выше таких вещей, а Треву они просто не нравятся.
– Если вы думаете, что я выше таких вещей, Блис, – сказал Пилорат, – я когда-нибудь удивлю вас.
– Наверное, это будет очаровательно, – сказала Блис и села. Оба мужчины тоже сели.
– Я собирался рассказать нашим гостям повесть о Вечности, – сказал Дом. – Чтобы понять ее, вы сначала должны понять, что может существовать множество вселенных – в сущности, бесконечное множество. Каждое простое событие может случиться или не случиться, может произойти таким образом или другим, и каждая из огромного числа альтернатив в результате даст в будущем курс событий, которые будут отличаться, по крайней мере, на несколько порядков.
Блис могла не придти именно сейчас, она могла придти чуть раньше, могла – позже, она могла быть в другой блузке, даже в этой блузке она могла не улыбаться старикам, как она это делает по доброте сердечной. В каждом из этих случаев – или в каждом из очень большого числа других событий – мироздание пойдет в дальнейшем по различным траекториям для всех вариантов всех других событий, вплоть до самых мелких.
Тревиз беспокойно завертелся.
– Я думаю, что это – общая теория квантовой механики, в сущности, очень древняя.
– А, вы слышали о ней! Но давайте продолжим… Представьте, что человеческое существо имеет возможность заблокировать все это бесконечное число вселенных, шагать по своей воле с одной на другую и выбирать ту, которую он сделает «реальной», что бы это ни означало в данном случае.
Тревиз заметил:
– Я слушаю вас и даже представляю концепцию, которую вы описываете, но не могу поверить, что нечто подобное когда-нибудь может случиться.
– Я тоже, в целом, – согласился Дом, – поэтому я и сказал, что все это похоже на сказку. Однако сказка утверждает, что были такие, кто мог проходить сквозь время и изучать бесконечные нити потенциальной реальности. Эти люди назывались Вечными, и, когда они были вне времени, они говорили, что были в Вечности.
Их задачей было выбирать реальность, более всего подходящую человечеству.
Они бесконечное число раз меняли выбор, поэтому сказка насыщена деталями.
Должен сказать, что она написана в эпической форме и необычайно многословна. Как там сказано, в конечном счете они нашли вселенную, в которой Земля была единственной планетой во всей Галактике, где можно было найти сложную экологическую систему и развитую разумную форму жизни, способную разработать высокую технологию. Это, по их мнению, была самая безопасная для человечества ситуация. Они заблокировали такую нить событий и на этом прекратили действия. Теперь мы живем в Галактике, населенной лишь человеческими существами и, в более широком смысле, растениями, животными и микроорганизмами, которых люди, вольно или невольно, привезли с собой, и которые, как правило, подавили местную жизнь.
Где-то в туманной дали множества вероятностей есть другие реальности, в которых Галактика населена многими разумами – но они недостижимы. Мы в нашей реальности – одиноки. Из каждого действия, каждого события в нашей реальности выходят новые ветви, и в каждом отдельном случае только одна является продолжением реальности, так что есть громадное количество потенциальных вселенных – может, и бесконечное – происшедших от нас, но все они предположительно похожи на нашу Галактику с одним разумом – Галактику, в которой мы живем. Я должен был бы сказать – все они сходны, кроме малого процента исчезнувших, потому что опасно поправлять что-либо, когда возможности приближаются к бесконечности. – Он остановился, слегка пожал плечами и добавил: – Вот такая повесть. Она написана задолго до основания Геи. И я не ручаюсь за ее достоверность.
Трое других внимательно слушали. Блис кивала головой, как если бы слышала эту историю раньше и теперь проверяла точность рассказа.
Пилорат реагировал молчанием растянувшимся, на добрую половину минуты, а затем поднял кулак и ударил им по ручке кресла.
– Нет, – воскликнул он, задыхаясь, – это еще ничего не значит. Нет возможности доказать истинность повести наблюдением или рассуждением, потому что это не вся теория, а только часть ее… Допустим, что все это правда. Вселенная, в которой мы живем, все еще та, где существует Земля, богата жизнью и разумными видами, так что в этой вселенной – единственная она или не единственная – должно быть что-то уникальное. И мне очень хотелось бы знать, в чем именно заключается эта уникальность.
Последовало молчание. Затем Тревиз зашевелился и покачал головой.
– Нет, Янов, так не выйдет. Давайте, скажем, один шанс на биллионы биллионов, что из миллиарда обитаемых планет Галактики только Земле по чистой случайности удалось развить сложную экологию и, в конечном счете, разум. Таким образом, мы живем во вселенной, где Земля – единственная планета – и которую естественно из биллионов биллионов различных нитей потенциальной реальности выбрала Вечность. Полагаю, – продолжал он задумчиво, – что есть реальности, где разумная жизнь развилась на Гее, или на Сейшл, или только на Терминусе. И во всех этих случаях есть небольшой процент реальностей исчезнувших из общего числа, в которых Галактика имеет не один вид разума. Я полагаю, что если бы Вечные смотрели достаточно долго, они обнаружили бы потенциальные ветви реальности, где каждая пригодная для обитания планета развила бы разумные виды.
Пилорат уточнил:
– Может быть, вы также не согласны, что была найдена реальность, где Земля по каким-то причинам не похожа на Землю в других ветвях, но каким-то образом приспособлена для развития разума? В сущности, вы можете пойти дальше и сказать, что в найденной реальности вся Галактика была не такой, как в других ветвях, но именно в том состоянии, что разум мог развиться только на Земле.
– Можно думать и так, – согласился Тревиз, – но я бы считал, что моя версия имеет больше смысла.
– Это, конечно, чисто субъективное решение, – с жаром начал Пилорат, но Дом прервал его, сказав:
– Это четкая логика, но давайте не будем портить предположениями мой приятный свободный вечер.
Пилорат постарался остыть, улыбнулся и сказал:
– Как пожелаете, Дом.
Тревиз, бросив взгляд на Блис, которая с притворной скромностью сложила руки на коленях, произнес:
– А как образовался этот мир, Дом? Я говорю про Гею, с ее групповым сознанием.
Седая голова Дома откинулась назад, он громко рассмеялся, и его лицо покрылось морщинами.
– Опять же сказки! Я думал над этим иногда, когда читал записи о человеческой истории. Как бы тщательно они ни записывались, со временем они становятся все более неясными. Рассказы обрастают пухом, легенды скапливаются, как пыль. Чем больше проходит времени, тем пыльнее история, и тем больше она напоминает сказку.
– Мы, историки, знакомы с этим процессом, Дом, – сказал Пилорат. – У сказок есть определенное преимущество. «Драматическая фальшь вытесняет скучную правду», – сказал Либел Дженерат примерно пятнадцать столетий назад. Теперь это называется законом Дженерата.
– Да? – сказал Дом разочарованно. – А я думал, что эта идея была моим собственным циничным изобретением. Ну, что ж, Закон Дженерата наполнил нашу прошлую историю очарованием и неопределенностью. Вы знаете, что такое робот?
– Узнали на Сейшл, – сухо ответил Тревиз.
– Вы его видели?
– Нет. Нам задали подобный вопрос и тогда мы ответили отрицательным образом.
– Понятно. Когда-то человечество жило с роботами, как вы знаете, но это кончилось плохо.
– Так нам и говорили.
– Роботы были глубоко проникнуты доктриной, которая называлась: «Три Закона Робототехники» и восходила к предистории. Возможно, было несколько версий этих Трех Законов. По ортодоксальной точке зрения их следует читать:
1. Робот не может причинить вред человеческому существу или, своим бездействием, способствовать этому.
2. Робот обязан подчиняться приказам человека, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому Закону.
3. Робот должен заботиться о собственном самосохранении до тех пор, пока это не входит в противоречие с Первым и Вторым Законами.
Когда роботы стали умнее и многостороннее, они стали истолковывать эти законы, особенно всеобъемлющий первый, все более и более широко и приняли на себя, к величайшему сожалению, роль защитников человечества. Защита давила людей и стала невыносимой.
Роботы исключительно добры. Их работа была чисто человеческой и предназначалась для общей пользы – что почему-то делало роботов все более невыносимыми.
Каждое робототехническое усовершенствование усугубляло ситуацию. Роботы развили телепатические способности, и это означало, что стало возможным управлять мыслями человека. Допустить это – означало попасть к ним в зависимость.
Внешне роботы становились все более похожими на человека, но по поведению их можно было безошибочно отличить от людей, и их гуманоидность стала внушать отвращение. Так что, конечно, все пришло к концу.
– Почему «конечно»? – спросил очень внимательно слушавший Пилорат.
– Подобное завершение вполне логично. В конечном счете, роботы настолько далеко шагнули вперед в развитии, что поняли причину людского недовольства.
И роботы решили, что человечество, каким бы несовершенным и беззаботным оно ни было, лучше предоставить самому себе.
Поэтому, говорят, именно роботы каким-то образом установили Вечность и стали Вечными. Они обосновались в реальности, в которой, как они считали, люди могут быть в относительной безопасности – одни в Галактике. Сделав все возможное, чтобы сберечь нас и выполнить Первый Закон наиболее полно, роботы добровольно перестали функционировать, и с тех пор мы продвигаемся вперед, как умеем, самостоятельно. – Дом сделал паузу, посмотрел на Тревиза и Пилората и спросил: – Ну, как, верите вы всему этому?
Тревиз медленно покачал головой.
– Нет. Ни в одной исторической записи, насколько мне известно, нет ничего подобного. А как вы, Янов?
– Есть мифы, в чем-то перекликающиеся с этим.
– Ну, Янов, есть мифы, которые совпадут с любой нашей выдумкой и дадут всему достаточно изобретательную интерпретацию. Я говорю об истории – о достоверных записях.
– Понятно, понятно. Однако, по-моему, ничего такого нет.
– Не удивляюсь, – заметил Дом. – До ухода роботов целые поселения людей ушли колонизировать космос, чтобы отстоять свою свободу. В основном, они уходили с перенаселенной Земли. Обосновавшись в новых мирах, они даже не хотели вспоминать о своем унизительном положении детей под надзором нянек-роботов.
Они не хранили записей, и обо всем этом забыли.
– Неправдоподобно, – буркнул Тревиз. Пилорат повернулся к нему.
– Нет, Голан, не совсем. Общество творит собственную историю и склонно отбрасывать начало, либо забывая о нем, либо придумывая героев-освободителей. Имперское правительство делало попытки подавить знание о доимперском прошлом, чтобы усилить мистическую веру вечного правления. Тогда тоже не было записей о временах до гиперпространственных путешествиях, и вы знаете, что большинству людей не известен сам факт существования Земли.
Тревиз парировал:
– Нельзя идти в двух направлениях, Янов. Если Галактика забыла о роботах, почему о них помнит Гея?
Блис рассмеялась:
– Мы – другие!
– Да? – спросил Тревиз. – В каком смысле?
– Блис, позвольте мне объяснить, – вмешался Дом. – Мы отличаемся от людей остальной Галактики. Из групп, бежавших от господства роботов, только мы в конечном счете достигли Геи, идя по следу тех, кто дошел до Сейшл, и мы были единственными, кто научился раньше роботов искусству телепатии. Это и в самом деле искусство, знаете ли. Телепатия присуща человеческому мозгу, но развить эти способности можно только очень деликатным и сложным способом. Лишь через много поколений достигается потенциал, но как только он появился, дальше дело идет само собой. Мы занимались этим двадцать тысяч лет, и чувство Геи есть тот полный потенциал, который даже теперь не достигнут. Уже давно наше развитие дало нам понятие о групповом сознании – сначала только для людей, затем – животных, потом растений и, наконец, несколько столетий назад – для неодушевленной материи самой планеты.
Вот поэтому мы и не забыли роботов. Мы рассматривали их не как нянек, а как учителей. Мы чувствовали, что они открыли наш мозг чему-то, и мы не хотим, чтобы он закрылся. Мы с благодарностью вспоминаем роботов.
Тревиз сказал:
– Когда-то вы были детьми роботов, а теперь вы дети группового сознания.
Разве вы не утратили человеческих свойств теперь, как утратили тогда?
– Это совсем другое, Трев. Теперь мы сделали это по собственному выбору.
Нас никто не вынуждал извне, это внутренняя потребность. И это мы никогда не забудем. И еще одно отличие: мы – единственные в Галактике. Нет больше мира, похожего на Гею.
– Как вы можете быть в этом уверены?
– Мы бы знали, Трев, мы бы определили такое же, как у нас, мировое сознание, хоть на другом конце Галактики. Мы можем определить зарождение такого сознания в вашем Втором Основании, например, около двух столетий назад.
– Во времена Мула?
– Да. Одного из нас, – Дом помрачнел. – Мул был отщепенцем и ушел от нас.
Мы были слишком наивны и думали, что это невозможно, и поэтому своевременно не остановили его. Затем, когда мы обратили внимание на Внешние Миры, мы узнали о том, что вы называете Вторым Основанием, и оставили это дело на них.
Тревиз несколько секунд тупо смотрел на Дома, а потом пробормотал еле слышно:
– Исторические книги терпят крах! – он покачал головой и добавил уже громче, – Гея поступила так из трусости? Он же был на вашей ответственности.
– Вы правы, но когда мы в конце концов обратили свои взгляды к Галактике, то увидели, что до сих пор были слепы, что трагедия Мула оказалась спасительной для нашей жизни. Мы поняли, что опасный кризис когда-нибудь придет и к нам. И все благодаря инциденту с Мулом. К счастью, мы успели принять меры.
– Какой кризис?
– Тот, что грозит нам уничтожением.
– Не могу этому поверить! Вы устояли перед Империей, перед Мулом, перед Сейшл-Союзом. Ваше групповое сознание может захватить корабль в космосе на расстоянии миллионов километров от планеты. Чего вам бояться? Взгляните на Блис – она даже не встревожена. Она не считает, что кризис наступил.
Блис положила красивую ногу на ручку кресла и повертела ступней перед Тревизом.
– Конечно, я не беспокоюсь, Трев. Вы справитесь с ним.
– Я?! – еле выдавил Тревиз.
Дом подтвердил:
– Гея привела вас сюда, по крайней мере, сотней мелких ухищрений. Именно вы должны встретиться с кризисом лицом к лицу.
Тревиз уставился на старика. Постепенно ошеломление сменилось яростью.
– Я? А почему я? Я-то тут при чем?
– Тем не менее, Трев, – сказал Дом с почти гипнотическим спокойствием, – вы.
Только вы. Во всем космосе только вы.
Назад: Конвергенция
Дальше: Коллизия
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий