Корабль Иштар

22. ТАНЦОВЩИЦА И ЖРЕЦ

– Бел должен быть доволен службой, – услышал Кентон слова танцовщицы.
– О чем ты? – хмуро спросил жрец.
Нарада приблизилась к нему, протянула руки.
– Шаламу, – прошептала она, – разве я танцевала для бога? Ты знаешь, я танцевала – для тебя. А кому поклоняешься ты, Шаламу? Богу? Нет – жрице. А кому, ты думаешь, поклоняется жрица?
– Она поклоняется Белу! Нашему повелителю Белу, который – все! – горько ответил принц.
Танцовщица насмешливо сказала: «Она поклоняется самой себе, Шаламу».
Он повторил упрямо, устало: «Она поклоняется Белу».
Ближе придвинулась Нарада, лаская его ждущими, жаждущими руками.
– Разве женщина поклоняется богу, Шаламу? – спросила она. – Нет! Я женщина, я знаю. Эта жрица не будет женщиной бога – и мужчины тоже. Она слишком высоко себя держит, слишком она драгоценна для мужчины. Она любит себя. Она преклоняется перед собой. Она преклоняется перед собой как перед женщиной бога. Женщины делают из своих мужчин богов и поклоняются им. Но никакая женщина не любит бога, если сама не создала его, Шаламу!
Жрец угрюмо сказал: «Я поклоняюсь ей».
– Как она – самой себе, – подхватила танцовщица. – Шаламу, разве хочет она принести радость Белу? Нашему повелителю Белу, обладавшему Иштар? Можем ли мы дать радость богам – богам, имеющим все? Лотос раскрывается навстречу солнцу – но ведь не для того, чтобы принести радость солнцу. Нет! Чтобы самому радоваться! Так и жрица. Я женщина – и я знаю.
Руки ее лежали на его плечах, он взял их в свои. «Почему ты говоришь мне это?»
– Шаламу! – прошептала она. – Посмотри мне в глаза. Посмотри на мой рот, на мою грудь. Как и жрица, я принадлежу богу Но отдаю себя тебе, любимый!
Он сонно ответил: «Да, ты прекрасна».
Руки ее обнимали его, губы прижимались к его губам.
– Люблю ли я бога? – шептала она. – Разве я танцевала, чтобы была радость в его глазах? Для тебя танцевала я, любимый. Для тебя смею я вызывать гнев Бела. – Она мягко привлекла его голову к себе на грудь. – Разве я не хороша? Разве я не красивей этой жрицы, которая принадлежит Белу и никогда не отдастся тебе? Разве не приятен мой запах? Ни один бог не владеет мной, возлюбленный.
Опять он сонно ответил: «Да, ты очень хороша».
– Я люблю тебя, Шаламу!
Он оттолкнул ее. «Ее глаза как бассейны мира в долине забытья! Когда она подходит ко мне, голуби Иштар вьются над моей головой. Она идет по моему сердцу!»
Нарада отшатнулась, алые губы побледнели, брови грозно сошлись в одну линию.
– Жрица?
– Жрица, – ответил он. – ЕЕ волосы как облако, закрывающее солнце в сумерках. Ветерок от ее платья обжигает меня, как ветер из полуденной пустыни обжигает пальмы. И холодит, как ночной ветер пустыни холодит пальмы.
Она сказала: «Этот юноша был храбрее тебя, Шаламу».
Кентон видел, как краска появилась на лице жреца.
– О чем ты – выпалил он.
– Почему ты убил юношу? – холодно спросила она.
Он горячо ответил: «Он совершил святотатство. Он…»
Она презрительно остановила его: «Он храбрее тебя. Он осмелился сорвать с нее вуаль. А ты трус. Вот почему ты его убил!»
Руки его схватили ее за горло. «Ты лжешь! Ты лжешь! Я посмею!»
Она снова рассмеялась: «Ты даже не посмел убить его сам».
И она спокойно отвела его руки.
– Трус! – сказала она. – Он посмел снять вуаль с той, которую любил. Он пренебрег гневом Бела и Иштар.
Жрец судорожно воскликнул: «А разве я не посмею? Разве я боюсь смерти? Разве я боюсь Бела?»
Глаза ее смеялись над ним.
– Эй! Как сильно ты любишь! – дразнила она. – Жрица ждет бога – одна в его одиноком доме. Но, может, он не придет. Может, занят с другой женщиной… О, бесстрашный! Храбрый любовник! Займи его место!
Он отшатнулся от нее.
– Занять… его… место! – прошептал он.
– Ты знаешь, где хранятся доспехи бога. Иди к ней как бог! – сказала она.
Он стоял дрожа. Кентон видел, как решимость заняла место нерешительности. Жрец шагнул к алтарю – пламя уменьшилось, задрожало, погасло. В сгустившемся сумраке керубы, казалось, расправили крылья.
Блеснула молния.
В ее блеске Кентон видел, как жрец быстро пошел туда, откуда вышла и куда ушла Шарейн; видел Нараду, лежащую в груде своих покрывал, усеянную золотыми бабочками; услышал негромкий отчаянный плач.
Рука Кентона медленно отпустила рычаг. Сейчас время использовать ключ, оставленный синим жрецом, пройти там, куда указывал жрец. Но тут рука его застыла на рычаге.
Тень, чернее собравшегося сумрака, прошла мимо окна, остановилась над танцовщицей; огромное громоздкое туловище – знакомое.
Кланет!
– Хорошо! – прогремел черный жрец и коснулся ее ногой. – Теперь ни он, ни Шарейн больше не будут беспокоить тебя. И ты заслужила обещанную награду.
Нарада повернула к нему жалкое побледневшее лицо, протянула к нему дрожащие руки.
– Если бы он любил меня, – плакала она, – никогда бы не ушел. Если бы он хоть немного любил меня, я не дала бы ему уйти. Но он рассердил меня, он устыдил меня, он отказался от любви, которую я предлагала ему. Не для тебя, черная змея, не ради нашего уговора я послала его к ней – и на смерть!
Черный жрец рассмеялся.
– Как бы то ни было, ты послала его, – сказал он. – А Кланет платит обещанное.
Он бросил горсть сверкающих драгоценностей в ее протянутые ладони. Она закричала, разжала пальцы, как будто драгоценности жгли ее; они упали и покатились по камням.
– Если бы он любил меня! Если бы он хоть немного любил меня! – всхлипывала Нарада – и снова скорчилась под своими бабочками.
Теперь Кентону стал ясен замысел черного жреца; Кентон опустил рычаг, быстро пошел к дальней бронзовой двери, сунул в нее клинообразный ключ; скользнул в открывающуюся дверь и побежал по коридору, который за ней открылся. В нем пылали два пламени: белое пламя любви к его женщине, черное пламя ненависти к Кланету. Он знал, что там, где теперь будет жрец Бела, там будет и Шарейн. Конец, если только Кентон не опередит черного жреца, неизбежен.
На бегу Кентон испускал проклятия. Если Шарейн, погруженная в свой колдовской сон, увидит в жреце Бела бога, она примет земного любовника. И ее невинность не спасет ее. Кланет позаботится об этом.
Нарада раскаялась – но слишком поздно.
А если Шарейн проснется – Боже! В полутьме она примет жреца Бела за него самого, кентона!
И в любом случае присутствия жреца в жилище бога будет достаточно, чтобы осудить их обоих. Да, об этом позаботится Кланет.
Кентон пересек поперечный коридор, побежал вниз по длинному спуску мимо ряда ухмыляющихся химер; остановился перед широким порталом, который закрывал занавес, неподвижный и жесткий, казалось, выкованный из серебра. Что-то предупредило ему, что нужно быть осторожнее. Он осторожно раздвинул занавес, заглянул за него…
И увидел собственную комнату.
Перед ним была его старая комната из его старого мира.
Он увидел драгоценный корабль, сверкающий, мерцающий, но видел его как бы сквозь туман, сквозь облако ярких частиц. Длинное зеркало сзади отражало такое же сверкающее облако. Бесконечно маленькие, в бесчисленном количестве, сверкающие атомы отделяли его от его комнаты – в Нью-Йорке.
Он – в этом странном мире.
Туманной была его комната, облачной дрожащей, она отступала в бесконечность.
И вот, пока он смотрел, сжигаемый отчаянием, он почувствоваЛ6 как занавес в его руках становится все более жестким, металлическим, потом снова рассеивается, и так несколько раз попеременно.
А очертания корабля в его комнате стали яснее, кристаллизовались, они звали его к себе, тянули назад.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий