Мгновения. Рассказы (сборник)

Клара
Рассказ художника

Посвящается дочери Кате
Моя профессия заставляет меня разъезжать по всей стране. Я люблю сходить ночью на лесных станциях, стоять на пустынной платформе, слушать отдаленные вздохи уходящего паровоза. Леса спят, и эхо гулко катится по просекам, как в длинных коридорах.
Я люблю шагать по вечернему лесу и слушать его шорохи, сонные вскрики птиц, попискивание куликов на озерах, потом шагать по проселку и видеть далекие огоньки на косогорах. Осенью они дрожат на ветру, и Орион всю ночь горит над лесами в омутах глухих водоемов.
Обычно я поселяюсь на все лето в деревне. Каждое утро встаю на заре и целый день брожу по полянам и проселкам.
Я испытываю волнение, когда сумерки застают меня вдали от деревни. Я вижу, как рождается ночь. Синий сумрак и туман ползут из неподвижной чащи на воду, и озера засыпают. На западе красноватый отблеск теплится, возле камышей, а с востока быстро надвигается темнота. И в притаившейся воде уже плавают зеленые звезды. Становится сыро и очень тихо. Иногда, мелькнув мимо угасающей над лесом поздней зари, на озеро со свистом, с плеском садится стая уток.
Я люблю проснуться на сеновале, где обычно сплю, перед самым рассветом. Мне зябко, к заре похолодало, в тишине кричат сверчки, щели в крыше полны лунного света, и сквозь раскрытый чердак сильно тянет из сада росистой свежестью. Облитый луной, сад словно стынет в лиловом дыму.
Без всего этого, мне кажется, я не могу жить, и летом работаю в деревне.
И вот однажды мне пришлось поехать не в деревню, а на юг, в санаторий, отдыхать, на прекрасный юг с его жарой, декоративными пальмами и душными бархатными ночами, где нет ни запаха кашки на полянах, ни лесных озер, в которых на закатах бьют хвостами пудовые щуки. Здесь мне пленяет море. Утром оно лиловое, гладкое как стекло, вечером на горизонте подолгу пылают гигантские пожары и тают дымки пароходов, уходящих в этот огненный закат.
Однако мне было скучно на юге, не хватало северных лесов, и был я вроде одинок без них. И никак не работалось.
Раз, проспав зарю, я встал в плохом настроении, долго валялся в постели и смотрел на мольберт: вчера начал писать вечернее море. Но этюд почему-то представился настолько ужасающим, что я закурил и подумал сердито: «Надо немедленно уезжать, просто безобразие!»
Вдруг я услышал шелест крыльев, и показалось: какой-то взъерошенный комок упал за тюлевой занавеской балкона.
Я удивился и вышел на балкон. На перилах сидела нахохлившаяся ворона и одним глазом смело поглядывала на меня. С какой целью она прилетела, было неизвестно. Внизу зеленел санаторный парк, пальмы и кипарисы, за ними – море и пляж, усыпанный телами загорающих; всюду был солнечный простор.
– Ты зачем? – сказал я, но ворона ничуть не испугалась моего голоса, взглянула с любопытством другим глазом и, кивнув мне, произнесла, будто знакомясь:
– Кла-ра!
Я усмехнулся, подошел ближе, ворона продолжала сидеть на перилах, снова нагнула голову, похоже было: она церемонно кланялась.
– Ишь ты! – сказал я. – Ты откуда?
– Кла-ра! – недовольно повторила ворона и нетерпеливо тряхнула хвостом.
Я пригласил ее:
– А ну заходи ко мне, если ты не боишься.
Не успел это сказать, ворона спрыгнула с перил, отодвинула клювом занавеску и вошла в комнату, стуча по паркету когтями. Я был окончательно удивлен. Паркет оказался так гладко натерт, что ворона, спеша войти, поскользнулась, но ловко подперлась своим хвостом, как палкой, пробормотала с неудовольствием:
– Кла-ра!
И я догадался, что надо делать: быстро взял в ванной мыльницу, сполоснул, поставил ее на пол, накрошил хлеба, налил туда молока.
Глядя на мои приготовления, ворона с нетерпением трясла хвостом, а раз довольно сердито стукнула клювом по мухе, которая села на пол рядом с мыльницей.
– Ну ешь! – весело сказал я и отошел в сторону, чтобы она не стеснялась. Ворона подошла к мыльнице и стала так мотать в клюве хлеб, что во все стороны полетели брызги молока.
– Как тебя звать? – спросил я.
– Кла-ра! – ответила ворона с полным клювом хлеба и посмотрела сбоку презрительно: «Будто и не знаешь!»
– А, Клара! – обрадованно сказал я, но больше вопросов не задавал.
Кончив есть, Клара немного подумала, почесала ногой голову и вперевалку заходила по комнате. Она увидела зеркало, восторженно каркнула и прошлась туда и назад, как женщина, которая рассматривает себя. Потом она заметила мой шлепанец около тумбочки, подержала его в клюве и швырнула под кровать. После этого с хозяйственным видом оттащила мыльницу к дверям балкона.
– Правильно, наводи порядок! – сказал я и засмеялся.
Клара покосилась в мою сторону и внезапно вспрыгнула мне на плечо. Я замер, ожидая, что будет дальше. Клара повозилась на плече, зачем-то ущипнула мою шею и стала что-то шептать на ухо.
– Не понимаю, – сказал я растерянно и почувствовал, как она принялась вытягивать за ремешок часы из моего кармана. Часы повисли, посверкивая крышкой на солнце. Клара восхищенно каркнула и вытянула голову к часам, похоже хотела послушать, показалось: ее глаза заблестели от любопытства…
Я же вспомнил, что вороны и сороки, любят блестящие предметы, сконфузился и спрятал часы в карман, чтобы не было соблазна и обиды. Тогда Клара вспрыгнула мне на голову, потопталась, начала клювом перебирать мои волосы и, сделав какую-то прическу, довольная, спрыгнула на пол, подошла к мыльнице и оглянулась умоляюще.
– Кр-расота! – каркнула она. Сомнений не было: она выклянчивала у меня мыльницу.
– Ну, Клара, – сказал я. – А как же я буду бриться?
Клара, наверное, обиделась и заспешила на балкон.
Я в раздумье смотрел, как она летела над санаторным парком, и было мне непонятно: откуда здесь появилась ручная ворона? Никогда в жизни ручных ворон я не встречал. Они всегда казались мне угрюмыми птицами.
Перед завтраком я пошел на пляж, чтобы выкупаться в утреннем море. Лежал на песке, слушал шелест волн, мелодичный звон гальки, которую катала зеленая вода, и думал, что у нас на севере было лесное раздолье, безграничные поля, там Клара гнездилась бы на осинах и березах. Как она попала на юг?
Потом я услышал рядом с собой разговор. Один из загорающих на пляже говорил другому, чтобы тот не клал запонки и особенно часы на видном месте, так как в санатории, появилась необычная ворона. Она все ворует, вчера на глазах стащила у соседа по столовой булавку от галстука, которую он положил на подоконник.
– Да, говорят, дрессировщик в нашем санатории, слышали? – сказал он и назвал мою палату.
– Ведь он давно уехал, – сказал другой.
И я догадался, каким образом появилась здесь Клара.
А на следующее утро опять послышался шорох крыльев на балконе, и я, обрадованный, увидел, как, отодвинув занавеску, моя знакомая пробежала по паркету в комнату и, как вчера, здороваясь, вежливо наклонила голову, на всякий случай представилась вторично: «Кла-ра!» – и разрешила себя погладить.
– Доброе утро! – сказал я приветливо. – Можете проходить и завтракать. Вам готово.
Я действительно Клару ожидал и все приготовил. Пока она завтракала, я сел к мольберту и быстро набросал ее с особым удовольствием, потому что она была жительницей северных лесов, по которым я скучал. А Клара кончила есть, взобралась на мое плечо и, пощелкивая клювом, вкрадчиво зашептала что-то на ухо: благодарила, или, как давеча, выклянчивала мыльницу. Но заприметила рисунок, перебралась на стул перед мольбертом, в удивлении вытянула шею и то одним глазом, то другим принялась разглядывать. Внезапно перья ее взъерошились, она рассерженно стукнула крылом по мольберту и неистово затрясла хвостом.
– Брр-рак! – заругалась она. – Др-рянь! Вр-ранье!..
Я обиделся. Критика мне не понравилась.
– Почему? Нет, Клара, ты ничего не понимаешь!
– Др-рянь! – продолжала ругаться Клара. Она спрыгнула на пол и с серьезным видом зашагала к мыльнице, на ходу с удовлетворением произнесла: «Кр-расота!» – и поволокла мыльницу к балкону, пятясь.
Я все понял: Клара воспринимала искусство по-своему. И не стал с ней спорить, дружески сказал:
– Ну, Клара, ты права, и мыльница хороша, но все же ее оставь, я не могу ходить небритым.
Когда Клара улетела, я целый час сидел перед мольбертом, так и сяк смотрел на рисунок и, неудовлетворенный, чесал лоб и вздыхал: «Нет, надо уезжать скорее на север, надо уезжать!»
Наша дружба с Кларой продолжалась. Мы привязались друг к другу, и если она запаздывала, не прилетала утром на завтрак, я скучал, мне ее недоставало.
Однажды вечером разразилась сильная буря. Огромные волны неслись на берег, с грохотом разбивались о скалы; казалось, стреляли орудия. Наш санаторий, расположенный на скале, дрожал от этих залпов. Лил дождь. Весь парк глухо шумел внизу. Над морем в небесной тьмы скользили молнии. В санаторном корпусе звенели разбитые стекла.
Я наблюдал за разбушевавшимся морем и с тревогой вспоминал о Кларе при каждой вспышке молнии, представлял, как ей тяжело приходится сейчас. Только в одиннадцатом часу разобрал постель и неспокойно задремал под грохот моря.
Сквозь дремоту мне почудилось невнятное постукивание в дверь балкона, и я, мгновенно поднял голову, прислушался. Сначала показалось, что это дождь колотит по стеклам, но стук повторился, громкий, требовательный стук. Я вскочил, бросился к двери. Вместе с дождем и ветром в комнату, запутавшись в занавеске, ворвалась Клара, мокрая, взъерошенная, злая. Она выпуталась из занавески, оскользнулась на паркете и закричала: «Бур-ря!»
Я засмеялся от радости, стал гладить ее, намокшую, возбужденную, успокаивать, но она была очень сердита; видно, промерзла на дожде и ветру, поэтому долго жаловалась и ворчала, ходя по углам. Наконец я лег, а Клара села на спинку кровати, в моих ногах, нахохлясь, закрыла глаза и среди ночи несколько раз вскрикивала спросонок при вспышке молний.
Утром проснулся от какого-то шума в комнате. Оказывается, ко мне вошла палатная сестра, с ней увязался санаторный котенок. Увидев его, Клара ревниво подскочила к нему и так долбанула клювом по голове, что котенок с визгливым мявом, прижав уши, выкатился за дверь, чуть не сбив с ног сестру.
– Др-рянь! – ворчала Клара, видимо, не любившая кошек. – Ка-акая др-рянь!
Я пожурил ее за невежливое поведение, однако Клара успокоилась, когда подошла к мыльнице и победно прокаркала: «Кр-расота!»
Через несколько дней я должен был уезжать. В тот день отъезда, как всегда, Клара позавтракала, потом с заискиванием выпрашивала мыльницу, пощипывая меня за ухо, а я грустно глядел на чемоданы – и возникла мысль, не взять ли Клару с собой, но неизвестно было, как довезу ее до Москвы. А Клара понимала, что я уезжаю, и была особенно нежна со мной: после завтрака не хотела улетать и, вроде бы желая сделать приятное, залезла мне на голову и тихо перебирала волосы. Я первый раз взял Клару в руки – у нее часто стучало сердце – посадил на стол перед собой.
– Прощай, Клара, – сказал я, – уезжаю…
– Гр-рустно! – сказала Клара. – Грустно!
И любовно пожала клювом мой палец.
– Поедешь со мной? – спросил я растроганно. – А? Поедешь на север?
Клара молчала.
Я вздохнул, взял свой чемодан, затем вспомнил, достал мыльницу и старые запонки. Все это я оставил на балконе. Клара по-прежнему молчала. Она сидела подле упакованного мольберта и смотрела на меня умными глазами.
– Что ж, – сказал я, – Возьми, это твое.
И начал спускаться по лестнице в вестибюль. Клара – следом, прыгая через ступени. Около дверей вестибюля, жмурясь на солнце, зевал заспанный котенок, и Клара так злобно повернулась в его сторону, что котенок, не дозевав, в панике шарахнулся от нее и шмыгнул в кусты акаций.
Я последний раз погладил Клару и залез в автобус, а она села на пальму и, пристально вглядываясь оттуда, кивала мне.
– Прощай, Клара, – сказал я.
Потом пассажиры говорили, что Клара до ворот санатория летела за автобусом и жалобно кричала.
Показать оглавление

Комментариев: 6

Оставить комментарий

  1. София
    Спасибо,очень интересно!!!
  2. Татьяна
    помоги определить проблему на данному тексту
  3. Энн
    Татьяна. проблема равнодушия и отзывчивости
  4. Вика
    Классно! Нам в школе задали дочитать! Мне понравилось
  5. кирилл
    Апрсниспири
  6. Наталья .
    Потрясающе, проникновенно и просто написано, сжато, но емко по мысли