Тайна «Железной дамы»

Глава XIII. Сенсация! Сенсация!

Огонек зашипел, расплавился последний дюйм воска. Иноземцев успел разглядеть в шагах десяти лестницу под сводом знакомого арочного потолка. Дальше уже шел на ощупь. Нестерпимо ныли глаза, до того были невыносимы эти роговичные протезы, словно стекло внутри под веками разбилось на мелкие осколки, и каждый острой гранью впивался в плоть. По щекам текли слезы, и казалось, что это кровь и что теперь совсем слепым сделается. На лестницу пришлось взбираться едва ли не на четвереньках. Первый люк легко поддался, второй и не скрипнул. Ульяна позаботилась – смазала петли, чтобы неслышно проникать в его лабораторию. Вот ведь ни сигнализация, ни пес тому помехой не были. Захотела – все равно сделала по-своему. Потому и нечего теперь горевать, что снова в переделку попал похлеще прежних – сам виноват. И сколько ни ломал он головы – понять, что к чему, не выходило. Все сводилось к одному, как и предрекал Кирилл Маркович – Ульяна задумала убийство, а убийцей вознамерилась сделать Иноземцева. По-прежнему ум твердил, что так оно и есть, а сердце ныло – нет, такого быть не может.
Не может, и все!
Но следов он своих там оставил, о-го-го! Полиции не придется долго разбираться, кем был ночной посетитель, а прислуга в лице мадам Дюфур, едва очнется от эфира, тотчас же подтвердит это словесным портретом негодяя.
Ничего с этим не поделаешь.
Едва высвободив глаза из плена острых стекляшек, Иван Несторович лег на кушетку прямо в сюртуке, перепачканном черной подземной пылью.
«Будет чем в заключении заняться, – с усмешкой подумал он, – модернизирую эти чертовы линзы и раствор с особым составом – тоже».
Когда рассвело, решил переодеться. Светло-серый сюртук и панаму скомкал, засунул в ящик с ветошью, трость аккуратно уложил за раковину.
«И зачем? – со вздохом подумалось. – Все равно найдут при обыске. Интересно, смог ли Делин выбраться из катакомб?»
Судя по тому, что исчезла его лампа из погребка в доме барона, Кирилл Маркович именно ею и воспользовался. Иноземцев обнаружил лампу оставленной поверх шкафца с лекарствами. Створки же были распахнуты, все скляночки, свертки и бумажные конверты с порошками перевернуты, пропал флакон со спиртом. С недавних пор его стали разводить водой и поэтично называть «столовое вино». Облегченно Иноземцев констатировал факт спасения бывшего исправника. Если хватит ума, утренним поездом с Восточного вокзала он уедет в Петербург.
К часу завтрака утренний туман рассеялся, появились первые больные. Иван Несторович облачился в белый халат, отбросил волнения, невеселые думы о своей печальной будущности и приступил к делу.
Некоторое время он был действительно поглощен работой, но вскоре под ложечкой зашевелилась тревога, и все чаще доктор стал поглядывать в окно – не мелькают ли синие квадратные фуражки с лакированными козырьками? Не явились ли за ним полицейские? Сквозь жалюзи ничего толком и не увидишь.
Иноземцев начинал порядочно нервничать, как вдруг один из пациентов, с тяжелой гнойной ангиной, невзирая на горячку, стал рассказывать о небывалом столпотворении у парка Морсо, на улице Мурильо.
– Вы не поверите, доктор, – говорил он с тяжелым свистящим дыханием, – говорят, умер один из основателей панамской кампании.
– Откуда ж вам известно? – пробурчал под нос Иноземцев, словно его это и вовсе никоим образом не касается; но лопаточку из дрожащих рук выронил.
– Так я прямо с бульвара Курсель к вам иду, там у моей племянницы у входа в парк Монсо лавка кружевного белья. Ходил к ней за порошком от горла, а она мне ваш адрес дала.
– Ай-я-я-й, папаша, нехорошо в такую сырость ходить, да в таком состоянии, – ответил доктор и покашлял, чтобы дрожь в голосе унять. – У вас жар, инфекция вниз спустилась, уже и легкие задев. Послали бы кого-нибудь.
К полудню самообладание и силы Ивана Несторовича были на исходе. Новость о том, что преставился акционер Панамского канала, ему едва ль не каждый второй пациент стал рассказывать, точно сговорившись. Прямо новость дня!
В конце концов, ему показалось, что он бредит, и, что бы ему люди ни говорили, он слышал лишь об одном – о смерти барона Рейнаха.
Основательно закрыв лабораторию на ключ, Иноземцев отправился в ближайший кафетерий, чтобы вернуть себе силы порцией кофеина. Хотел тишины, хотел мысли в порядок привести, но не тут-то было – на Сен-Дени опять натолкнулся на Герши.
– Я только что из Префектуры полиции, – первое, что заявил адвокат.
Сердце Иноземцева едва не остановилось. К тому же Иван Несторович вспомнил, что назначал ему вчера встречу, а Делина-то теперь и след простыл.
– Я вам сейчас поведаю настоящую сенсацию, – адвокат был возбужден, глаза и щеки его горели, пухлые руки с блокнотом исступленно тряслись, как при дрожательном параличе Паркинсона. – Об этом еще ни одна передовица не напечатала. Из первых уст, как говорится, история.
Зашли на террасу закусочной, что располагалась напротив угла Севастопольского бульвара и улицы Веррери, уселись прямо на свежем воздухе. Дул прохладный ветерок, хотя нет-нет осеннее солнышко и выглядывало из-за плотных облаков. Но Иноземцев чувствовал, словно скипидару хлебнул, – все внутри пылало жарким огнем.
– Найден мертвым в собственном доме первый после Лессепсов акционер «Панамы», – выпалил Эмиль Герши.
– Слышал уже, – ответил Иван Несторович, как можно равнодушней. – Все с утра только об этом говорят.
– Конечно, этот мыльный пузырь раздувался, раздувался, раздувался и… как лопнет! Вот уж скандал! Не знаешь, то ли радоваться, то ли слезы проливать. Но по порядку. Найден он в своем кабинете за столом в нелепой позе, вокруг разбросаны письма, контракты, договоры, банковские билеты. Это не все! На столе стоял железный жбан не жбан, ведро не ведро, но, словом, банка, в которой он начал сжигать кое-какие бумаги. Многого сжечь не успел, и, как мне известно, полиция ныне разбирается, что за бумаги, и кое-что уже просочилось – а именно, вроде как, согласно сим документам, барон Рейнах выписывал большущие деньги за счет министерства финансов. Это ж какой скандал! Это же революция! «Панаму» сегодня же закроют, а завтра господа Лессепсы окажутся в суде вместе со всей честной компанией, которая руководствовала каналом. Бедный месье Эйфель тоже. И это после такого триумфа с Выставкой. Слышал, что башню снесут, даже имеются покупатели, готовые раскупить ее по частям.
– Страсти какие, – проронил Иноземцев, вперившись взглядом в черный кружок кофейной чашки.
– Еще какие! – воодушевленно махал руками адвокат. Иноземцев бросил на него короткий оценивающий взгляд. Вот уж кто играет в месье Дюпена, так этот странный молодой человек. Верно говорят, подумал Иван Несторович, – в тихом омуте черти водятся. Такой ведь, если к расследованию приступит, не отвертишься.
– Тут, конечно, еще у полиции работы по горло. Мы тоже отставать не намерены. Ибо обстоятельства смерти барона довольно туманны. По первым признакам его вроде как удар хватил. Вскрытие еще будут делать, но медицинский эксперт заявил, что это апоплексия.
Иноземцев насторожился, пристально поглядев на Герши, продолжая помешивать уже остывший напиток. Апоплексия, значит? Ничего, подождем вскрытия. Есть в природе и на полках у аптекарей множество ядов, имитирующих смерть от удара.
– Прислуга утром проснулась как ни в чем не бывало, – продолжал Герши, – и, обнаружив мертвого господина, словно впала в ступор. За день до происшествия в доме оставались при покойном лишь муж с женой – дворецкий его и экономка. Говорят, ничего ночью не слышали, как спать отправились – не помнят. Но поутру обнаружили-таки себя в своих постелях, в спальных костюмах – этот факт их весьма почему-то удивил, в особенности экономку. Казалось бы, кто удивится, что проснулся утром в постели, коли в нее с вечера лег? То ли бредить от несчастья такого начали, то ли есть о чем призадуматься. А призадуматься стоит, потому как я подобрался к самому главному, – адвокат сошел на шепот. – В кабинете барона был найден… – он низко наклонился к Иноземцеву и сделал жест, точно приглашая подставить ухо для секрета.
Иван Несторович на мгновение застыл. В висках кровь застучала тревожным набатом. Он машинально подался вперед.
– Найден, – прошептал Герши, – синий саквояж, который давеча исчез на Выставке у входа во Дворец Изящных Искусств при весьма странных обстоятельствах. Этот факт пока не разглашают, потому как он недвусмысленно указывает на похищение отпрыска Лессепсов – Ромэна Виктора. А сие обстоятельство тоже стараются пока держать в тайне. Известно, что очень многие издательства кормятся за счет оного прославленного семейства. Скажу вам по секрету, реклама панамской стройки, созданная посредством газет, привлекла невероятное количество инвесторов. В наше время французы слишком доверяют прессе, увы. А власти этим безбожно пользуются.
– Безобразие, – проронил Иноземцев.
– Вы не делали вкладов в Панамский канал?
– Нет, я о нем узнал лишь нынешним месяцем.
– Вам повезло. Мой отец обещал застрелиться, если его вложения прогорят, – с такими же горящими глазами выпалил адвокат.
– Сочувствую… весьма.
– Поэтому я непременно хочу добиться правды, а быть может, и возврата капиталов. И, кажется мне, что за всем этим… За всем этим стоит гениальный аферист, ни имени которого никто не знает, ни лица никто не видел! Все акционеры у него – на ниточках, как марионетки. А смерть барона – это всего лишь кость, брошенная возмущенному народу. Куда-то ведь делся миллион франков, где-то же отсиживается внук Лессепса.
От удивления Иноземцев не сдержался, брови его поползли вверх. Это ж надо, куда его занесло!
А ежели с другой стороны взглянуть – сей расклад вполне имеет право на существование. Эх, Элен Бюлов, раздававшая алмазы по приютам, а выигранные в казино деньги – на подаяние, мнящая себя новым Робином Гудом и восстановительницей вселенского равновесия с революционными взглядами, ты, оказывается, играешь по-крупному?
– Я отчего вас беспокоить рискнул, – вывел Герши Иноземцева из задумчивости. – Меня привлек рассказ – очень привлек, не дает покоя – о русской авантюристке, которая из Петербурга сбежала на аэростате и в одиночку добралась до Польши. Элен Бюлов. Я ведь вам не говорил, я – тоже русский, но, к стыду своему, не знаю и десяти слов на родном языке. Мы эмигрировали сначала в Анжер, потом в Париж, когда я еще младенцем был, – мать, отец и его младший брат – дядя мой. Отец повздорил с чиновниками и покинул Россию, решив, что, выбросив из фамилии букву «н», станет Мишелем Герши и обретет счастье за границей. Я, к стыду своему, не знаю и слова по-русски. Знаете, какое имя у меня на самом деле?
– Какое?
Герши натянул на круглое свое лицо сосредоточенную гримасу, надул щеки и, вобрав в легкие воздуха, выдохнул так, словно признавался в страшном грехе:
– Емельян Михайлович Гершин, – и с привздохом добавил: – Гершин Емеля.
Французский акцент в этих исконно русских звуках был столь явный, что Иноземцев поморщился. Но в светлых глазах адвоката и розовощекости его пухлой было что-то мягкое, славянское, солнечное. Француз из Герши был так себе, зато Емеля самый натуральный, только что с печи спустившийся да в сюртук адвокатский занырнувший. Он и головного убора никакого не носил оттого, что торчали во все стороны барашки светлых волос, и цилиндр и котелок на нем бы комично смотрелись. Этакий Пьер Безухов, только без очков.
– Рад знакомству, – нашелся доктор.
– Благодарю, взаимно, доктор. Я много думаю последнее время… о многом. Меня влечет моя загадочная родина и эта Элен Бюлов. Тогда на собрании суда явился ваш знакомый – месье Делин. Он был взволнован и раз десять повторил ее имя. Я бы все отдал, чтобы понять, что он говорил. Но я мог судить лишь по выражению лиц и интонации голосов. Заметили, как притихли и были встревожены Лессепс-отец и его сын Шарль?
– И что же? – выдохнул Иван Несторович, испытывая в некоторой степени облегчение, что тот пошел по неверному пути.
– Мне кажется, Элен Бюлов имеет какое-то отношение к этому семейству. Они наняли авантюристку, чтобы та, создав беспорядки вокруг Панамы, отвела внимание от грядущего краха и перенаправила финансовые потоки из одного русла в другое.
Иван Несторович покачал головой. Издал второй облегченный вздох, а потом вдруг насторожился. Позвольте, где Ульяна, там все может быть!.. Допустим, он ошибался насчет добродушного нрава Ульяны, допустим, не верил в ее порывы великодушия, но что, если она и есть тот гениальный авантюрист, дергающий, точно кукловод, марионеток-акционеров? Нет, это было выше всякого разумения. Просто нелепейшая небывальщина! Уж явный переизбыток невозможного. Герши все это выдумал. Вздор!
Но тут же услужливая память воскресила довольное личико Ульяны и хитрый ее взгляд.
– События, как бусинки разных размеров и цветов, собираются на нити жизни, – как-то говорила она. – Многое из произошедшего всего лишь спонтанные случайности. Одна лишь слепая удача, никакого расчета.
А ведь и вправду, за необъяснимыми событиями порой скрываются обстоятельства и причины гораздо более простые, чем склонные к фантазированию люди способны вообразить. Иногда обыкновенный случай принимают за дьявольски выверенный расчет. История знает много примеров, когда династии на тронах сменялись благодаря оброненному на пол батистовому платку или случайному удару головой о дверной косяк. Не говоря уже и о научных открытиях, сделанных благодаря упавшему яблоку или явившемуся сновидением решению.
Иноземцев недоверчиво усмехнулся. Но вновь нахлынул страх, улыбка медленно сползла с его лица – припомнились некоторые обстоятельства, и эти обстоятельства, словно удары молота, обрушивались на бедную голову врача. То, с какой легкостью Ульяна стала невестой Ромэна, с какой легкостью вошла в доверие инженера Эйфеля, между прочим, имеющего прямое касательство к стройке на Панаме, угадывала числа на рулетке в казино «Преисподней», которые вроде как были уже определены заранее, как легко она ориентировалась в катакомбах и трущобах Парижа, знала наперед о распорядках в доме покойного и, наконец, исчезновение синего саквояжа с участием троих блестящих актеров. Неужели она примкнула к банде?
С ужасом Иноземцев поглядел на адвоката, тот продолжал что-то сообщать, но доктор его не слушал.
– Извините, – перебил он собеседника. – Что вы сейчас говорили? Я… призадумался.
– Я сказал, что уже несколько дней изучаю стиль и тактику этой самой Элен Бюлов. И что-то мне подсказывает, ее участие здесь самое прямое. Я случайно прочел, – Герши вынул из-за пазухи газету «Фигаро» – выпуск двухнедельной давности, – что вы оказались едва ли не главной ее жертвой. На одном из вечеров у Лессепсов вы рассказали немыслимую историю о коварстве некоей барышни из провинции. Я догадался, это ведь она, да? Это она – Элен Бюлов?
По лицу Иноземцева скользнула мученическая судорога, и он машинально откинулся назад на спинку ротангового стула.
– Месье Иноземцев, расскажите мне о ней, пожалуйста! Я буду безмерно благодарен вам, если вы пополните мои скромные сведения. Как она выглядит?
Иноземцев продолжал пялиться на адвоката, как оглушенный.
– Вы ответите на несколько моих вопросов? – попросил еще раз молодой человек.
– Я… – протянул Иван Несторович, совершенно не расположенный что-либо рассказывать, но в то же время не желающий выглядеть как-то неестественно и подозрительно, – с удовольствием бы помог вашему расследованию. Но мне совершенно нечего сказать.
– Но как же?! Как же… По одному из источников, – Герши понизил голос и состроил конфузливую гримасу, точно ему было крайне неудобно говорить, – вы оказались в доме для призрения умалишенных по ее вине, и она даже являлась вас навестить.
Господь бог, откуда он все это знает? Неужто и этот гадкий факт его несчастливой жизни просочился в парижские редакции. Или же проныра-адвокат уже и в полицейские архивы доступ получил. Ташро-то все знает и о Бюловке, и о психиатрической лечебнице… Точно! Болтливая парижская полиция. Эх…
– Это да, – нашелся наконец Иноземцев, – но… ведь по другим источникам, она имеет почти дьявольскую способность менять внешность. Кроме того, в палате у меня отобрали очки, а без них я совершенно слеп.
– Какая жалость!
– Простите, – Иноземцев поднялся. – Мне действительно не слишком радостно вспоминать время, проведенное в лечебнице. Одно скажу: я совершенно ненаблюдателен, меня обвести вокруг пальца – как раз плюнуть. Я стал ее жертвой именно благодаря этой своей не самой лучше черте характера. До свидания!
И, оставив на столе три су за кофе, поспешил вон с террасы.
Больше всего на свете Иноземцев хотел отправиться к парку Монсо, но разум, наконец взбунтовавшийся против отчаянного непослушания сердца, приказал идти в лабораторию.
Иван Несторович подчинился. И провел самые тягостные день, вечер и ночь за всю свою жизнь. Он был почти распят чувством, что поделать ничего со всем происходящим не мог, надеялся, что Ульяна вскоре обнаружит себя, появится, постучит в дверь или войдет через подвал. Но до самого утра никаких о проклятой авантюристке вестей не было.
Следующим утром, около девяти часов, Иноземцев отправился в Институт Пастера. Он шел пешком, прижимая к груди бювар с лекциями, по самые уши натянув котелок – холодные порывы с Сены и густой туман все норовили заползти за шиворот. И казалось бедному доктору, будто лицо его известно всему Парижу и что сейчас выскочит кто-нибудь и начнет голосить: «Вот он! Держи убийцу!»
Возле книжных лавок на бульваре Сен-Жермен действительно кто-то зазывно кричал. Но оказалось, не по его душу, а всего лишь газетные торговцы.
– Сенсация! Сенсация! Улица Данте и улица Галанд усеяна банковскими билетами! Франки посыпались с небес на парижские трущобы.
Поддавшись какому-то безотчетному порыву, Иван Несторович купил выпуск «Пти рю Паризьен» и прочел под кричащим заголовком совершенно немыслимую историю о том, как вчерашним утром, когда еще не успели фонарщики потушить единственный фонарь на углу улиц Данте и Галанд, проехал самый обыкновенный фиакр, на его крыше стоял человек в совершенно черном обтягивающем костюме, в черной же маске с прорезями для глаз и рта, он швырял деньги во все стороны, точно опавшую осеннюю листву. Очевидцы утверждают, что экипаж отправился через улицу Сен-Жак, скрылся потом за зданием отеля «Клюни» и исчез. Ныне полиция готова арестовать всех кучеров Латинского квартала в поисках таинственного благодетеля; кто-то даже связывает эту историю с похищенным миллионом у Дворца Изящных Искусств.
Скомкав газету, Иноземцев отшвырнул ее в сторону. Вот теперь выяснилось, куда делся миллион из синего саквояжа. Очень любопытная выходит картина. Ежели похитителем и вправду был покойный барон, если Ульяна в действительности выкрала у него полученный выкуп и распорядилась с ним весьма по-своему, возникает вопрос: а где же Ромэн? Он ли был целью вчерашнего подземного шествия или же сам месье Рейнах с его, или не его, синим саквояжем?
Проходя по Люксембургскому саду, Иноземцев наткнулся на нескольких полицейских. Краска сошла с его лица, ноги подогнулись, когда представители правопорядка проходили мимо. В какое-то мгновение Ивану Несторовичу показалось, что они прибыли сюда за ним, сейчас окружат, наденут наручники и отправят на набережную Орфевр. Но синие мундиры не выказали никакого интереса к присевшему от страха на скамью молодому человеку в очках и темном рединготе. Лишь один из них поднял оброненный Иноземцевым котелок, стряхнул пыль и подал.
Тот принял шляпу, пролепетав слова благодарности.
Только лишь через четверть часа он смог прийти в себя и продолжить путь. На улице Дюто, у ворот Института, как, впрочем, и всегда, собралась толпа студентов и тех, кто явился сюда для получения вакцины, во дворе стояли клетки с кроликами, где-то из подвалов доносился беспрестанный лай собак.
«Здесь, поди, уже и имени моего не вспомнят, – думал Иван Несторович, шагая сквозь толпу и нет-нет да оглядываясь вокруг с опаской. – А какая от меня польза? Студентов бросил, статьи забросил. Илья Ильич сгорает от стыда за то, что такого бездельника и неудачника приютил. Эх, как он был недоволен в тот день, когда я на двое суток в подземелье канул. И этот взрыв… Небось так и считают меня виновным в злосчастном взрыве. Какой же я несчастливый, хоть стреляйся».
Илья Ильич встретил Иноземцева с радостным приветствием, оглядел со всех сторон, покачал головой.
– Вы это, бросайте свой эксперимент с сыроедением, – весело сказал он. – Всякая сырая пища патогенна! Уже едва на ногах держитесь.
Иван Несторович выдавил слабую улыбку.
– Сколько к вам не являлся навестить, все лаборатория ваша на замке была, – продолжал Мечников. – Совсем замучили местные чиновники? Надо же было – такая головная боль с этим вашим учеником оказалась. Знал бы месье Дюкло, ни за что не стал бы рекомендовать ему вас. Да и вокруг панамской кампании еще пуще страсти закипели, такое творится. Вы уж не расстраивайтесь шибко. Сегодня вечером месье Ру доклад делать изволит по сибирской язве. Оставайтесь! Он будет рад, если вы проведете лекции вместо него, освободите пару часов на последние приготовления.
Иноземцев едва выдержал эти пару затянувшихся часов в аудитории.
Пытался что-то объяснять студентам, рассказывать, пробовал зачитывать из собственных записей, но беспрестанно с мысли сбивался, замолкал, замерев, смотрел перед собой и не скоро в себя приходил, когда его окликали. Студенты уже и шуточки стали отпускать исподволь. Но Иван Несторович ничего не слышал, как о кислотах разговор заводил, так сразу Ромэна вспоминал. Иногда страстно принимался оглядывать лица, ходить вдоль рядов, не мелькнет ли лицо его ученика среди прочих.
Тут и Ульянушка припомнилась, заставив сердце сжаться от боли и негодования. Как ведь целовала, обнимала ласково, какие слова жаркие, нежные шептала, а все равно нож в спину всадила. Не хотел ведь видеть ее, не хотел ходить за ней, а все равно пошел и граблями по лбу получил.
Иноземцев замер у окна, невидящими глазами уставившись на ограду, кроличьи клетки и столпившихся внизу людей. Сам не замечал, как с досады и от обиды зубами скрипел, чтобы ненароком чувств своих пронырливой аудитории не выдать.
В конце концов, он просто взял и вышел вон. Пронесся по лестнице, не ответив на приветствие повстречавшихся служащих Института, вылетел на крыльцо, а следом и за ворота. На последнюю горстку су взял фиакр и велел ехать в сторону улицы Ферроннри.
Едва вошел в свою лабораторию, кинулся к люку, распахнул его, спустился. Открыл второй люк и, ступив на несколько ступеней вниз, яростно выкрикнул:
– Ульяна! Знаю, ты где-то здесь, выползай, змея подколодная!
– Подколодная….колодная….одная….ная, – отозвалось эхо под темными сводами потолка и замерло. Повисла гнетущая тишина. Стало Иноземцеву еще гаже на душе.
Он поднялся на второй уровень подвала, бросил равнодушный и усталый взгляд на пустые клетки, на тарахтящий в тишине генератор. Узкая полоска света сползала по стремянке вниз, опоясывала пол и стену, испещренную черными дырами от пуль.
С каким-то мазохистским удовольствием Иван Несторович вспомнил о «лебеле» и решил, что сейчас ему непременно нужно почистить и зарядить свой пистолет.
Поднялся наверх, уселся за стол, смахнул на пол рукой тетради, склянки, чернильница звонко ударилась о кафельный пол и разбилась. Но Иноземцев не удостоил расплывшееся черное пятно под ногами и взглядом, разложил перед собой шомпол, ерш и гору ветоши, придвинул поближе специальное масло, коробку с патронами и приступил к работе. Машинально он очистил ствол, барабанные гнезда, смазал маслом и ни на минуту не переставал думать о том, с каким удовольствием бы отыскал негодницу и пристрелил ее. С наслаждением представлял, как пуля пронзает ее лживое сердце, как пятно крови расползается по нежно-голубому казакину, как падает она, с отчаянием простирая руки.
Едва последняя пуля легла в гнездо, он защелкнул барабан и тотчас же снял с предохранителя. Хотел было прямо здесь выпустить всю обойму, но все стены были заставлены полками, стрелять было некуда.
Пришлось спуститься в подвал. Оставив люк открытым, он уселся на предпоследнюю перекладину стремянки и прицелился в одну из клеток. Выстрел – и решетка разлетелась в щепы, еще выстрел – слетела с петель дверца. Третий, четвертый, пятый – он щедро раздал пули по углам подвала, но вдруг вовремя опомнился – последнюю ведь берег для себя. И со сладостным чувством торжества поднес ствол к виску. Он потратил все силы, чтобы начать жить заново, уехал, скрылся, спрятался, с головой уйдя в работу. Во второй раз такого не выйдет. Увы! Уж слишком тяжело дался и первый. Как теперь жить? Как он сможет глядеть на макушку железной башни, а она ведь отовсюду видна, со всех сторон Парижа, эта злосчастная башня, на которую он взбирался как полоумный, ни разу не вспомнив о печальной судьбе мотылька, летящего на пламя.
– Довольно, – прорычал он и нажал спусковой крючок.
Пистолет щелкнул, но не выстрелил, нажал еще раз – щелчок и только.
– Что за черт!
Поспешно откинул барабан. Тот был пуст.
Не веря своим глазам, он вылез до пояса в прихожую, облокотился о пол, сунул пистолет в полоску света и стал в недоумении его рассматривать.
– Неужели пять патронов сунул? – пробормотал Иван Несторович. – Вот ведь и застрелиться толком не могу.
В эту минуту откуда-то снизу, из-под пола, донесся слабый протяжный стон. Минуту Иноземцев, замерев, глядел перед собой, гадал – не почудилось ли. А где пес? – с ужасом вдруг вспомнил он. Где собака? Этот вечно болтающийся под ногами комок черной шерсти. Видимо, когда до баронова дома ходили, грифон либо следом увязался, либо кто с улицы забрал, предположив, что животное бездомное.
Тут стон повторился.
– Никак бредить начинаю, – пробормотал Иноземцев. – Иль собака заперта оказалась, воет с голодухи.
Поднялся, зажег лампу и спустился к люку, ведущему в подземную лабораторию польского алхимика. Негоже стреляться, оставляя на медленную смерть питомца. И без того его столько дней без еды и воды продержал, а ведь не прошло и двух недель, как он, между прочим, спас своего непутевого хозяина, вывел на волю из катакомб. Совесть вдруг так некстати стала грызть и без того изодранную душу врача.
Освещая себе путь керосиновой лампой, он двинулся по каменной лестнице.
– Грифон! – крикнул он. – Глупый пес! Ты где там?
Сделал несколько шагов вглубь, вновь окликнул собаку. Но никто не кинулся навстречу, никто не залился счастливым лаем.
«Может, с улицы звук?» – предположил Иноземцев. И только шагнул обратно, стон повторился, но теперь яснее, отчетливее, эхом пронесся этот надрывный, едва не предсмертный крик о помощи. Явно не животное стонало. Неужто с кладбища призраки? Толпа скелетов восстала и движется сюда?..
Иноземцев похолодел от страха, ком подступил к горлу. Руки, ноги льдом сковало, не смог шагу ступить, пока крик о помощи не раздался снова. Вполне человеческий – осипший, слабый, умоляющий. Ноги сами как-то понесли вперед, на звук. Мало ли кому, как, впрочем, и ему в недавнем прошлом, взбрело в голову променад здесь совершить. И заблудился небось!
– Где вы? Отзовитесь! – прокричал он. – В какой стороне?
После нескольких отчаянных перекликиваний у одной из стен Иноземцев разглядел полулежащего человека. Дрожащими руками он поставил лампу у ног и кинулся его поднимать. Едва дышавший, в чумазой ветхой одежонке, весь в синяках и кровоподтеках, с веревками на запястьях потерявшийся в лабиринтах бедолага оказался Ромэном Лессепсом.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий