Тайна «Железной дамы»

Глава III. Мадемуазель Боникхаузен

Весь следующий день Иван Несторович провел как на иголках. Ничего толком делать не мог – все из рук валилось, и, как в прежние времена, сердце колотилось, перед глазами все плыло. А может, это и не она вовсе? Или она, но до Парижа не добралась, а так просто, как обещала, бандерольку прислала, чтобы нервы пощекотать? Так ведь на обертке ни адреса обратного, ни вообще каких-либо следов, что бандеролька сия через руки почтовой службы прошла. А может, сама и почтальоном вырядилась?
Да не может быть! Низенький лысоватый господин лет сорока никак не мог быть загримированной девицей.
«Девицей – нет, – вздохнул Иноземцев, – а Ульяной Владимировной – вполне. Один дьявол ведает, что это за ведьма такая. Вся фундаментальность законов физики и логики рассыпается в осколки, когда вдруг возникает она».
Сгорая в агонии мыслей и предчувствий, Иван Несторович не мог понять, чего он боится больше – повстречать эту фокусницу вновь или жить в постоянном страхе, что вот опять она примется за старое. Захотелось спешно собрать вещи и бежать куда-нибудь, к чертовой бабушке, в Америку, на Аляску, на Северный полюс!
Но не была бы агония Ивана Несторовича полной, если б пороха не подсыпал его назойливый ученик. Мало того, он ежедневно по два часа жизни его отнимал, так еще чего вздумал – отнять целый вечер. Оказывается, его намерения жениться на племяннице инженера Эйфеля вылились в твердое решение – назавтра назначен званый ужин, где невеста будет официально представлена семейству Лессепсов, а заодно и всей парижской знати. И Иноземцев отчего-то тоже должен присутствовать на сем представлении.
Все его существо мгновенно запротестовало.
Он пробовал возражать, говорил, что чрезвычайно занят, но юноша изошел сонмом таких цветистых любезностей, что отказать было невозможно – дескать, вы – мой наставник, мой гуру и пример для подражания, первый человек после отца и деда, без вашего присутствия важнейшее событие в моей жизни не будет столь радостным, и прочая чушь в его манере.
Иноземцев нахмурился, угрюмо глядя на Ромэна. Тот сиял умоляющей улыбкой. Вот ведь наказание! Выставки хватило сполна. После того грандиозного события Иноземцева еще долго потом передергивало от воспоминаний, и он зарекся когда-нибудь еще совершить подобный променад. А тут – опять двадцать пять. Иван Несторович совсем не хотел идти, но быть таким невежей, каким рисовали его коллеги, тоже никак не улыбалось.
Как там о нем Дюкло выразился: «Более угрюмой и нелюдимой личности во всем Париже не сыскать?»
В итоге Ромэн Лессепс от Иноземцева не ушел, пока не добился согласия. Истинный внучек своего деда.
Оставшись один, Иван Несторович минут десять разгневанно мерил шагами комнату. Вышел на балкон – вдохнуть свежего сентябрьского воздуха, вернулся, опять пометался в отчаянии. Но, в конце концов, решил забыться за работой, приступив к чашкам Петри и микроскопу. С этим мальчишкой об исследованиях своих Иноземцев совсем позабыл, одни культуры погибли, другие пришли в запустение.
Настроенный решительно, Иноземцев вооружился раствором хлорной извести и вознамерился очистить все чашки Петри от старых образцов, но занятие сие, как всегда, оказалось столь увлекательным, что раствор так и не был использован, а каждая из чашек Петри, вернее, ее содержимое изучено по новой. Позабытые культуры, предоставленные сами себе, повели себя до того любопытно, что Иван Несторович уже через полчаса позабыл, где он и кто он, растворившись эфиром в пространстве между микроскопом и тетрадью, множа зарисовки, записи, схемы и графики.
И тут вдруг на самом интересном месте, в минуту, может быть, великого открытия, когда чудесный лиловый цветок фузария, вызывающего, между прочим, дерматиты и септическую ангину, стал разрушаться под воздействием капли бордоской жидкости, рядом раздалось по-русски:
– Нет, это невозможно просто! Я уже минут десять здесь сижу, а он и головы не поднял.
Чашка Петри со звоном полетела на пол, следом бутылек с бордоской жидкостью, тетрадь и железное перо.
В его кресле как ни в чем не бывало восседала Ульяна Владимировна – восседала в его кресле у его балконной двери, поглаживая его верного гриффона, вальяжно развалившегося на коленях. Нарочно одетая во все белое, она совершенно слилась со стенами и спинкой кресла.
Иноземцев дернулся назад и пару раз взмахнул перед глазами рукой в наивном порыве отогнать галлюцинацию. Не показалось ли? Нет, не показалось – это была Ульяна Владимировна собственной персоной – чуть повзрослевшая и чуть более степенная, с цветом лица нежно-оливковым, точно прибыла из жарких стран. Строгое, но абсолютно-белое платье с глухим воротничком, уходившим под подбородок, придавало ей вид шахматной королевы. Вопреки модным веяниям коротко остриженные волосы мягкими волнами обрамляли лицо – видать, для того, чтобы парики было удобно носить, отстригла косу, авантюристка. На устах скользила полуулыбка, а в глазах по-прежнему искрилось детское озорство – единственное, что ей скрыть никогда не удавалось.
– А ну-ка поди прочь, предатель! – первое, что вскричал Иван Несторович, уязвленный тем, что его пес по какой-то невообразимой, совершенно не свойственной этой породе собак привычке признавал всех кого ни попадя за своих и от того был абсолютно бестолковым сторожем.
Ульяна расхохоталась, а Иноземцев нервно метнулся к полке, где прятал револьвер. Дрожащими руками вынул свой вполне боевой «лебель», взвел курок и наставил револьвер на девушку. Гриффон, почуяв, что хозяин недоволен, спрыгнул с колен хохочущей Ульяны и бросился к нему, продолжая махать хвостом с частотой секундной стрелки. Тыча носом в колени и пачкая лапами брюки, он словно говорил по-своему, по-собачьи, что нет причин для паники.
Паники? Не-ет, паниковать Иноземцев теперь не станет. Только полный контроль, самообладание, невозмутимость, присутствие духа, спокойствие, бесстрастность. А еще выдержка! Да-да, выдержка.
– Что вы з-здесь д-делаете? – заикаясь, спросил Иноземцев. Его голос, как и рука, сжимающая оружие, отчаянно дрожал, явив вместо полного контроля, самообладания, невозмутимости и бесстрастия полное безоговорочное смятение и ужас. Хотелось швырнуть «лебель» в сторону, выпрыгнуть в балконную дверь и бежать. Бежать до самой Аляски или к Южному полюсу.
– В гости пришла, – ответила Ульяна, продолжая смеяться. – Нельзя? А вы нисколько не изменились, ну ничуточки, Иван Несторович. Хоть про вас и говорят невесть что, но я-то вас знаю.
И вновь смеяться. Этот смех действовал отрезвляюще.
– Как вы вошли? – уже более строго спросил Иноземцев, угрожая дулом револьвера.
– Ну, будет вам, на даму оружие наставлять – ужасный моветон. Опустите, за ним лица вашего не видно. А ведь я соскучилась. Да уберите же, говорю, ваш «лебель», эту рухлядь, которой пользуются только престарелые ветераны франко-прусской войны. Тем более что он не заряжен.
– Заряжен!
– А вот и нет.
– А вот и да!
– Не спорьте, мне лучше знать. Я сама только что патроны вынула. Все шесть.
– Что? – Пораженный, Иноземцев откинул барабан, но, обнаружив пустые гнезда, сначала обреченно опустил руку, но потом отчего-то снова выпростал ее вперед, сощурив при этом глаза. – Опять в-врете.
Ульяна Владимировна испустила досадный вздох и покачала головой. Это движение было столь убедительно, что Иноземцев испытал стыд – пришлось убрать бесполезный «лебель».
– Зачем вы сюда явились? – спросил он с отчаянием. – Мало бед через вас я претерпел? Чего вам теперь надобно?
– Ничего особенного, Иван Несторович. Я лишь хотела узнать, как вы поживаете…
Она поднялась и, сделав несколько шагов по комнате, обвела ее оценивающим взглядом.
– Вы такой чудной, – проронила она. – Как можно так жить? Все кругом сплошь белое, аж перед глазами рябит.
– Вы и этим воспользоваться сумели себе в выгоду, – насупился Иноземцев. – Вон, опять вырядились привидением. Смерти моей хотите?
По мере того как она делала шаг к нему, он отходил, хоть и чувствовал себя полным идиотом, но какой-то неведомый трепет овладевал им в ее присутствии. Не знаешь, чего ожидать, чего она выкинуть задумает. Притаилась, смотрит, точно кошка перед прыжком.
– А эти провода повсюду, – в задумчивости продолжала она. – Это вы меня так боитесь?
– Никоим образом вас это не касается.
– Значит, меня, – с театральным сожалением выдохнула Ульяна. – А между прочим, это я помогла вам вернуть ваш микроскоп. Как услышала, что вас обокрали, тотчас решила узнать, кто же этот негодяй. Достаточно было расспросить местную детвору. Детки – глазастые, все видят. Они мне и рассказали, что шалопаи с рынка к вам наведывались. А уж поймать виновного и за ухо оттаскать – дело немудреное. Микроскоп ваш на складах прятали. Видать, продать хотели, да кому – не знали.
Иноземцев вспомнил, с каким ужасом улепетывал тот паренек, но Ульяна, словно подслушав мысли доктора, поспешила объяснить:
– А я на вашей крыше в ту минуту сидела, «велодогом» его припугивала. Из «велодога» оттуда б не попала в него, но паренек того не знал. Он в оружии разбираться не мастак, мал еще, да и невежда. Да-а, Иван Несторович, живете вы как сыч, ничего не видите, не знаете, ничего не замечаете, кроме ваших этих круглых прозрачных тарелочек, – она поморщила носик и брезгливо ткнула пальцем в одну из чашек Петри. – Вот, что вы в них все время ищете? Уж лучше бы и дальше луноверин изучали, да, поди, смогли б открыть его большую пользу.
– Нет от луноверина никакой пользы, только вред один! Ядовит он! Да, это медленный яд. Хорошо, что о нем никто никогда не узнает, – огрызнулся Иноземцев и сделал еще один шаг назад. До двери оставалось полпути – если, конечно, вдруг его гостья вознамерится что-либо отчебучить, одни черти ей товарищи.
– Чего это никто не узнает? – улыбнулась Ульяна, подняв со стола какую-то книгу и принявшись ее листать с бездумным пренебрежением. – Господин Райт продал права на него герру Феликсу Нойманну, сотруднику компании «Фабен», что в Бармене, это Германия. Герр Нойманн доработал ваш луноверин и скоро в аптеках наряду со знаменитым аспирином появится новое чудесное лекарство от кашля – ахиллинин.
– От кашля? – в недоумении переспросил Иноземцев. – Почему от кашля? Кто такой господин Райт? Кто такой герр Нойманн? Почему ахиллинин?
– Вы же сами тогда сказали, что, приняв его, становишься точно герой, вот мы с Алдером и решили назвать его «ахиллинином». Это от имени Ахилл производная. Вам нравится? По-моему, просто замечательно.
– Боже мой, что вы несете? С кем это – с Алдером? – Иноземцев стал искать руками опору.
– Послушайте, я сейчас все объясню, – Ульяна положила книгу и сложила ручки, точно воспитанница какого-то пансиона. – Алдер Райт работал преподавателем химии в старенькой школе в Лондоне, при монастыре, я точно не упомню имени какого святого. Он был таким мечтателем и таким при этом несчастным, так страдал от пристрастия к морфию… Он искал средство излечить себя и… Я ему про луноверин рассказала. Ведь я, когда у вашего обуховского аптекаря работала, поняла, как вы луноверин получили. Нагрела его, а он взял и ангидрид уксусный выделил. Ну так Алдеру луноверин понравился. Его немного нужно в отличие от морфия. А как он кашель лечит!
– О господи, ваш Райт уже мертв, поди… – проронил Иван Несторович. – Вы меня им едва не убили.
– Перестаньте, вы просто все очень близко к сердцу принимаете. Вы только на себе его пробовали. Но можно ли на вас было ставить опыты? Нет, сами тогда говорили, что уже совсем разум потеряли, надышавшись им. Только спутали картину. Поэтому его на себе испытали Райт, Нойманн и я.
– Вы?
– Да! Вот так вот. И жива-здорова, как видите.
– Но вы, верно, его употребляете и теперь?
– Нет, зачем мне?
Иван Несторович приблизился к девушке. Осторожно, точно прикасался к горячему утюгу, взял ее за руку, пощупал пульс, заглянул в глаза – чистейшей воды янтарь под густым опахалом ресниц. Кожа чистая, взгляд ясен.
– Это невозможно! – воскликнул он. – Вы лжете, слава богу. Но вы повинны в чудовищной катастрофе, Ульяна Владимировна. Луноверин – не лекарство от кашля, а ужаснейшее зло, во сто крат хуже морфия. Уж мне-то известно о его коварстве. И если он разойдется так же быстро, как аспирин, то…
– Доверьтесь более компетентным в этом вопросе специалистам. Вы рассеянны до безобразия. Вам могло привидеться, показаться. Вы хоть знаете, как мне удалось сюда попасть? Нет, – предупредила она ответ Иноземцева, готовый сорваться с языка, – не через окно, это уже неинтересно ведь. Я не люблю повторяться. Я заходила к вам уже не раз. Через подвал, через огромные катакомбы, расположенные под вашим домом, о которых вы и не подозреваете, со входом на складах рынка Ле-Аль. От него пролегает туннель, ведущий прямо к вашим ногам.
Она указала пальцем в пол.
– Вы ведь даже не подозреваете, что ранее на месте этого самого овощного рынка, где вы ежедневно покупаете корзинку овощей, было огромное-преогромное кладбище – Кладбище Невинных. Оно и сейчас есть, несколько десятков саженей… то есть несколько метров под землей остались обширные братские могилы с несколькими миллионами парижан, захороненных много-много сотен лет тому назад.
Лицо Иноземцева перекосило от омерзения и невольного ужаса. А Ульяна продолжала:
– А дом? Ваш дом, лаборатория, которую вы столь старательно выбелили… Не хотели бы узнать, отчего он пустовал так долго? Отчего его вам так скоро отдали в распоряжение. Целый дом! В центре Парижа! Не находите это странным? Ммм?
– Не нахожу…
– Я вам расскажу, – Ульяна победоносно подбоченилась. – Открою вам глаза наконец! Глупый-глупый Иван Несторович не знает, что этот дом проклят, а его хозяева отчаялись продать халупу еще сотню лет назад и потому бросили, но даже муниципалитет города, прибрав его к рукам, не смог пустить на пользу. Вот так вот. Потому что в нем живут привидения. Что, ни разу их не встречали?
Иноземцев отчаянно ударил себя по лбу и вздохнул. Когда речь заходила о привидениях, да еще из уст Ульянушки, не ровен час – его водят за нос, да небось столь искусно, что вряд ли он успеет это заметить прежде, чем до смерти перепугается. Поэтому он предпочел отойти к стене и ожидать словесной атаки подальше.
– На этот раз я вас не обманываю! Кого угодно спросите. Хоть кого из соседей, хоть самого месье Пастера! В этом доме в веке, кажется, пятнадцатом или шестнадцатом жил польский колдун, который изобрел порошок бессмертия. Его ловили-ловили, но никак изловить не смогли, потому как владел он тайнами такими, что и мне не снились. Мог вызвать грозу, взмыть в небеса, мог заставить мертвеца восстать из могилы. Он оттого и поселился вблизи самого большого кладбища, чтобы мертвецов этих превращать в своих преданных рабов.
– Это чушь, прекратите немедленно, – поморщился Иноземцев. – Опять вы сказки рассказываете. Не пройдет, Ульяна Владимировна, во второй раз меня одурачить.
– Идемте, я вам покажу, – она порывисто протянула руку.
– Нет! – вскричал он. – Никуда я с вами не пойду. Стойте где стоите, иначе… Иначе я за себя не отвечаю.
– Вот ведь какой трус! – обиженно всхлипнула девушка и скрестила руки на груди. – В вашем подвале у него и располагалась лаборатория. Небывалых размеров, всю улицу Медников занимает. На этих этажах был бордель, а под борделем – алхимическая лаборатория!
– Я был в этом подвале. Обычный подвал, не более двадцати квадратных саженей.
– Фу, какой вы старомодный. Нынче длины в метрах принято измерять. А тот подвал, что вы имеете в виду, – это так, для отвода глаз. Ведь лабораторию свою колдун тщательно от людских глаз берег. О ней даже королева Екатерина Медичи не знала, которой он служил и для которой яды изготавливал.
«Врет, – был уверен Иноземцев, – как пить дать – врет. Горбатого могила исправит, а эту девушку – поди, могила вряд ли».
– Вот вы мне не верите, а такая чудесная легенда есть на сей счет, – продолжала Ульяна.
– О да, у вас непременно на всякий счет чудесная легенда припасена.
– Не ерничайте. А послушайте! Были у этого колдуна сын и дочка, оба – такие красивые, каких еще свет не видывал…
– Господи боже!
Но Ульяна продолжила, несмотря на то, что Иноземцев даже отвернулся, скрестив руки, демонстративно не желая ей внимать:
– Прибыли они из Польши в Париж к отцу, а инквизиторы их хвать – и на костер. Только братика сожгли, а сестричка воспользовалась старинным рецептом, который ей в письмах отец передал, обернулась голубкой и упорхнула.
– Я чрезвычайно за нее рад.
– А потом она полюбила одного отважного воина, который погибал от ран на корабле. Она смогла сконструировать, опять же по чертежам отца, аппарат для перегона крови и спасла его. Вот какой удивительной учености жил в этом доме колдун.
– Что вам от меня нужно? – Иноземцеву теперь наставить нос было не столь просто. Стало порядком досаждать это упорное зубозаговаривание. – Говорите прямо и уходите.
– Хорошо, – Ульяна вытянулась, насупилась, строго свела брови и торжественно произнесла: – Я пришла просить вас об одолжении.
– О каком?
– Завтра… – пространно начала она, потом чинным светским движением согнула запястье и взглянула на тонкие наручные часики. – О, уже сегодня, скоро ведь светает… Сегодня вечером у Лессепсов состоится кутеж по поводу знакомства вашего ученика с невестой.
– Вам и об этом известно?
– Так вышло… – ее взгляд скользнул в сторону, губ коснулась лукавая улыбка. – Я бы не хотела, чтобы вы при знакомстве с мадемуазель Боникхаузен впали в истерику.
– Отчего это я должен впасть в истерику при знакомстве с невестой своего непутевого ученика?
– Не такой уж он и непутевый. На себя посмотрите.
Иноземцев смерил Ульяну взглядом, и его вдруг неприятно осенило:
– Вы что же… Вы и есть мадемуазель Боникхаузен? – в ужасе прошептал он, с трудом веря, что произносит это вслух.
– Угу, – кивнула Ульяна, виновато, но не без бессменного лукавства, опустив глаза.
– Вы племянница месье Эйфеля, живущая в башне и занимающаяся его чертежами? Вы – мадемуазель Боникхаузен?
– Угу.
– Черт возьми, почему тогда не Мюнхгаузен?
– Иван Несторович!
– Как вам удалось заморочить головы столь внушительным особам, Ульяна Владимировна? Лессепсу! Ладно его внуку Ромэну – этому безголовому псевдо-Байрону, но инженеру Эйфелю?! Предупреждаю: вы играете с огнем.
– Право, не нужно меня воспитывать, – проворчала девушка. – Дядюшка… О, какая ирония, у меня новый дядюшка… Дядюшка Гюстав все знает обо мне, он очарован мной, даже в меня влюблен! И эта башня… Я являюсь вдохновительницей ее создания и ее прообразом, – красуясь, она провела ладонями по талии. – Узнаете? Вы, Иван Несторович, тогда, в Бюловке, мне преподали дивный урок. Гипноз, внушение, телепатия, тонкая манипуляция, продемонстрированные с таким феерическим задором, ошеломили меня. Я была покорена вашим гением! И пожелала во что бы то ни стало научиться точно так же управлять людьми. И даже, пока числилась слушательницей Бестужевских курсов, посещала лекции господина Бехтерева, от которого узнала о разного рода способах психического воздействия.
– Вы опасны для людей!
– Вовсе нет. – Ее брови обиженно взметнулись вверх, а в глазах заискрились слезы. – Легко вам говорить, вы ведь вон – ученый, доктор, весь Париж вас знает. Даром что в желтом доме порядочно отсидели, все равно свое место в жизни нашли. А что делать бедной деревенской девушке, сиротке с фамилией, которая навевает на всех ужас? Вот уж петербургская полиция – паникеры хуже вашего. Во всех газетах растрындели: Элен Бюлов то, Элен Бюлов сё.
– А чего вы ждали? Да вы ведь у них из-под носа, на воздушном шаре…
– Не было меня на воздушном шаре. Что я, совсем полоумная, по-вашему, на воздушных шарах кататься? Я специально его отпустила, чтобы все на меня подумали и искать бросились. А сама на дно мышкой залегла и так целый месяц еще в Петербурге пробыла. А когда все поутихло, уехала в Париж. Только потом узнала, что вы тоже здесь – на стройке башни вас видела. Приходили поглядеть, да? – Ульяна села обратно в кресло, подозвала гриффона и, вновь усадив его на колени, добавила с наигранным негодованием: – Какой чудный песик! Ласковый, дружелюбный. И почему вы ему кличку не дадите? Как же быть такому милому существу да без имени!
Разгневанный Иноземцев пришел в еще большую ярость, ибо, видимо, сей факт, что он никак не назвал своего питомца, бродит по Парижу притчей во языцех. Выходит, все-таки втайне все кругом только и делают, что смеются над ним, как над бедным князем Мышкиным.
– Кто вам это сказал? – чуть ли не с криком возразил Иван Несторович. – Дал я кличку псу! Его зовут… Грифон. Да, гриффон Грифон.
Ульяна Владимировна снова прыснула от смеха.
– Какой у тебя чудной хозяин, Грифон, – проговорила она, наклонившись к холке пса и ласково его потрепав. Тот стал яростно лизать ладони девушки. Иноземцев не выдержал и, наконец обретя смелость, прошагал к столу, поднял с пола разбитую чашку Петри с фузариумом, тетрадь, железное перо и попробовал изобразить чрезвычайную занятость.
– Значит, замуж выходите? – сорвалось с языка. Все не находил сил выставить негодницу вон.
– О, – просияла девушка. – Вы что, ревнуете?
– Нет, сочувствую вашему будущему супругу.
– Какой же вы злой. Вот ни капельки меня не понимаете. Эгоист!
– Очень интересно, почему же я эгоист? Видимо, это я довел восьмерых человек до смерти, потом украл у собственного благодетеля алмазы и скрылся от полиции на воздушном шаре.
– Не восьмерых, а семерых. Дядюшку убил прозектор, а вы вроде как еще живы.
– Еще? – Иноземцев бросил на девушку полный укоризны и отчаяния взгляд.
– И потом, господин доктор, алмазы я не крала, а взяла себе причитающееся. Вот что бы я делала, бедная сиротка, одна-одинешенька в этом мире без средств к существованию? Вы не подумали? Между тем я себе ни камушка не оставила, все таким же сироткам раздала. Ходила потом неприкаянная по свету белому, не зная, где голову приклонить, без крова, без родных. А Париж – город опасный, гадкий. В нем и пяти минут барышне благопристойной вроде меня не прожить. Вы вон закопались в ваших книгах, в ус не дуете и знать не знаете, что кругом происходит. А меня, может быть, сотни раз чуть не изловили, столько же чуть не убили. Делин ваш за мной гоняется, как борзая за лисой. До сих пор покоя не дает. Благо дядюшка Гюстав у себя прячет.
Всхлипнула, кончиками пальцев утерла щеку. Но тут же ее глаза улыбкой заискрились.
– Я месье Эйфеля еще по его чудесному строению железнодорожного вокзала в Будапеште заприметила. Подумала тогда, что за умница, такую невидаль выдумал. Вообразите, прямо над старинным зданием возвышается чудо из металла и стекла треугольной формы. Оно было просто гигантским! Оно было точно из другого мира! Спросила имя, мне сказали…
Глаза Ульяны загорелись еще больше, она соскочила с кресла, сложив ладони вместе и прижав их щеке, даже сделала несколько танцевальных движений по лаборатории. Потом остановилась, картинно вздохнула. Иноземцев следил за ее передвижениями, точно загнанный дворовым мальчишкой кот.
– Вообразился рыцарь эпохи! Поэт и художник, чуткая душа, – продолжала девушка воодушевленно. – Вы же знаете, как неравнодушна я к особам страстным, увлеченным, готовым отдать всего себя любимому делу, чуточку наивным, самую малость – чтобы иметь способность верить в чудо и иметь возможность это чудо сотворить.
– Другими словами – к наивным простачкам, – не удержался Иноземцев. – Вы искали себе новую жертву.
– Жертву! – Ульяна фыркнула. – Ну что вы несете! Какая из месье Эйфеля жертва? Господь с вами, Ванечка. Но с той самой минуты, как я увидела творение рук его – а я не маньяк какой-нибудь, а ценитель прекрасного, это должно и вам льстить в некоторой степени, – с той минуты я решила все разузнать о месье инженере будущего, о его семье, о корнях. Оказалось, что он на самом деле немец, – урожденный Боникхаузен и только-только взял фамилию Эйфель. Ведь и я тоже немка, хоть и наполовину. До того инженера башни все знали, как Гюстава Боникхаузена. И я решила стать мадемуазель Боникхаузен. Только и всего, – невинно пожав плечами, Ульяна села. – Мне ничего не стоило подтасовать родство семейств Боникхаузен и Бюлов. Всю его родню объездила, сведениями, словесными рекомендациями от тетушек, дядюшек, кузенов и кузин запаслась и отправилась в Париж, брать приступом нового дядюшку. Скажу вам, была я в таком волнении, даже в отчаянии, и все как есть на духу при первой же встрече ему выложила. И про то, что меня до восемнадцати лет взаперти продержали, и про мои махинации с докторами и гиеной, о вас рассказала, и про алмазы, и про петербургских ищеек, что точно лисоньку меня норовят поймать и за пяточки уже едва ль не кусают. В общем, месье Гюстав был впечатлен приключениями своей далекой родственницы. Особенно ему про воздушный шар понравилось. В такой беде он бросить меня не мог и предложил должность чертежника в конторе «Эйфель и Ко». Его дети сначала возмутились столь странному решению, посчитали меня самозванкой. Но вскоре я и их смогла покорить. Мне от него ничего не нужно, ни заводов его, ни состояния. Лишь бы слушать, что он говорит, лишь бы внимать тому, что он показывает. Я недурно рисую, научилась изготовлять чертежи по всем правилам. Он наброски приносит, а я аккуратненько тушью на плотную бумагу наношу. Год практики – и лучше меня нет мастера в исполнении графики. Кроме того, только, тсс, никому, он масон и обещал организовать мое вступление в Орден Вольных Каменщиков. Да будет Свет и стал Свет!
Ульяна весело рассмеялась и захлопала в ладоши.
– Вы просто сумасшедшая, – прошептал Иноземцев. – Зачем вам все это? Вас увлекала медицина, фармакология, гипноз… Теперь вас восхищают конструирование и строительство. Это совершенно не женское дело. Что же вас увлечет завтра?
– Да, меня восхищают строительство и конструирование. Восхищает сталь – какие дивные кружева можно из нее плести. Завораживают штрихи, линии… самое сердце любого грандиозного строения, – сказала Ульяна со страстным шепотом, так что не поверить было невозможно.
Но Иноземцев не поверил. Он просто заставил себя это сделать. Сначала слушал, едва не раскрыв рот, а потом вдруг словно ото сна пробудился, вспомнил о магическом даре этой сирены, мотнул головой и нахмурился строго.
– А зачем вам Лессепс?
– Не думаете ли вы, что я гонюсь за состоянием этого человека? Он, увы, без пяти минут банкрот. Его состояние скоро разлетится с молотка, и от величия Лессепсов не останется и мокрого пятнышка. Ромэн глупый мальчик, он без меня пропадет. Но вы ведь ревнуете, правда, Иван Несторович? Не лгите, правда! Вижу по глазам – ревнуете, – говорила девушка, продолжая улыбаться и вгоняя Иноземцева в бездну смущения.
– Нет, нисколько. Как и не верю ни единому вашему слову.
– О, вы имеете право… – девушка вздохнула с такой сжимающей сердце тоской, что Иноземцева тотчас обуял стыд. – Вы имеете полное право выдать меня завтра со всеми потрохами. Рассказать, какая я на самом деле негодяйка и плутовка. Полиция схватит меня и посадит в тюрьму, и просижу я там до тех пор, пока из России не явится какой-нибудь Делин или Заманский. Вы будете отомщены сполна. Вы поступите так, Иван Несторович?
Иноземцев целую минуту смотрел в ее полные слез глаза, глядел с вызовом, надеясь пересилить в себе жалость, но все ж опустил голову, ощущая, как нестерпимо пылает лицо. Ну зачем он такой трус, зачем такой нерешительный? Ведь сам же виноват, сам ей позволяет творить невесть что. И почему судьбе угодно сделать его инструментом несуразных прихотей и забав этой невозможной баламутки?
– Опять молчите, сударь, – Ульяна Владимировна поднялась. – Сколь убедительно ни говорила б я, что не желаю более никому зла, вы все равно вот так букой на меня смотреть будете. Никогда, да, не простите? Ну правда, Иван Несторович, клянусь небом, я больше не стану досаждать… ни вам, ни кому другому. Я нашла свою семью и счастлива. Я занимаюсь любимым делом и скоро выхожу замуж.
Сердце Ивана Несторовича болезненно пропустило укол.
– Бесполезно брать с вас слово, мадемуазель Мюнхгаузен, – выдавил он, все еще не понимая, отчего так невыносимо гадко стало на душе. – Оно и су не стоит. Но если… если с Ромэна Лессепса хоть волос упадет, я немедленно сдам вас сотрудникам Сюрте.
Лицо Ульянушки расплылось в улыбке. Как она умудрялась смешать и доброту, и озорство, и грациозность, и ребячество в одном этом мимолетном движении губ.
– Вот и умница, – сказала она, хлопнув в ладоши. – Тогда я пойду, пожалуй. Скоро совсем рассветет. До вечера!
Подобрав подол юбки, белой тенью Ульяна скользнула к лестнице. Через несколько мгновений хлопнула дверь. Только теперь Иноземцев вспомнил, что после ухода Ромэна не подключил сигнализацию. В довершение всего затрещала, а потом перегорела лампочка, комната погрузилась в тоскливую серость предутренних сумерек.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий