Парадоксы полковника Ржевского

Глава 9
Ефимок

– Так уж сталось, что в Париже, терзаясь от душевной муки, устав от раутов и парадировки, решил я отправиться куда глаза глядят. – грустно говорил Ржевский. – А глаза мои, изволь понять, глядели в дырку на глобусе, которую я сам же от тоски и любовного томления прострелил. Как-нибудь потом расскажу тебе о сей истории подробней, сейчас же не о том речь…
– Неужели знаменитый ловелас Ржевский мог страдать из-за женщины? – недоверчиво произнес корнет Синичкин.
– Всякая рана болит, – пожал плечами овеянный славой ветеран. – И раны от стрел Амура порою куда болезненнее любых иных. Так вот, испросил я отпуск в полку. Хорошо ли, плохо ли, а уж так повелось: в мирные дни командование моему присутствию не слишком радовалось. И к общему нашему удовольствию, позволило мне убраться с глаз долой сроком на год. Оставалось еще решить дежурные вопросы с государем, но тут я не предвидел особых закавык.
– Отчего же вдруг с государем-то? – удивился корнет.
– Как я уже имел честь сообщить, в Париже я щеголял в новеньком флигель-адъютантском мундире. Ибо в день битвы за Париж, сразу после взятия доблестным генералом Ермоловым высоты Бельвиль, именно меня храбрый наш вождь удостоил чести отвезти в ставку государя победную реляцию. На радостях император пожаловал меня во флигель-адъютанты и тем самым, хоть я того и не слишком желал, причислил к свите. Тебе, несомненно, известно, что сия высокая честь предполагает дежурства при августейшей особе. Следовательно, не имея на руках самоличного на то позволения его императорского величества, отправиться за море я никак не смел.
На мою удачу, государь счел мое желание отбыть в путешествие весьма уместным и своевременным. Монаршей волей я не просто отправлялся странствовать – мне надлежало передать личные депеши президенту Северо-Американских Соединенных Штатов. Именно тогда-то я с удивлением узнал, что и в стране, которую я вознамерился посетить, в тот момент, оказывается, тоже шла война. Вот так номер! Я сразу, еще более, чем прежде, пожелал скорее пуститься в дорогу. Тем более с этакой-то миссией: наш славный государь предлагал свое посредничество в переговорах с англичанами, дабы закончить единым махом и это кровопролитие. Уж такой мы, русские, добрый народ – ни одной драки не пропустим, всех замирим напрочь!
Вот, стало быть, с государевым пакетом отправился я морем к далекому берегу и был с надлежащим вниманием и почетом принят во временной ставке тамошнего президента. Чувствовал я себя в тех краях индийским султаном: монета в карманах радостно вызванивала победный марш, а рубли наши серебряные тогда огромнейшим успехом пользовались, не то что их ничтожные банкноты. И ведь что смешно-то оказалось: их доллар и наш рубль, ежели чуток копнуть, – единого отца дети.

 

 

– Да как такое может быть?!
– Нешто ты сомневаешься? Я ж не Наполеон какой, чтобы врать, не стесняясь. Это ж он там с Эльбы, а потом и со Святой Елены честной люд всей Европы изводил причитаниями, что, мол, русская зима его войска погубила. Европейцы-то все больше народ доверчивый, им какую ерунду в уши ни суй – всему поверят. Тем паче, ведь не золотарь какой, шаромыжник-оборвыш, а великий император слезу пускает! Вот и верят глупцы. И казалось бы, достаточно на календарь взглянуть, чтобы увидеть, в какие дни Бонапарт через Березину драпал. Никакая то еще не зима была – последние числа ноября. Да и морозы, на которые он в записках своих жалился, – тоже не наблюдались. Все нелепая выдумка. Последние три недели перед его бегством погода и впрямь дрянь стояла: то снега наметет, то опять все растает, то лед схватится, то грязь по… нет, пониже, эдак по колено.

 

 

Но ведь изволь понять, мы в тех же краях, по тем же дорогам, что и французский император, флангами да следом шли. Для нас после французов-то пути еще хуже были, а погода все та же.
– Однако вы начали рассказывать о родстве рубля и доллара. Право, это весьма странно.
– Да ничего в том странного нет. Слыхал, как серебряный рубль порою именуют – ефимок?
– Слыхал, как не слыхать.
Загадка 26
– А отчего его так называют, знаешь?
– Про то не ведаю.
– Была встарь такая монета, чеканилась она в богемском городе Йохимсталь и потому именовалась йохимсталер. Очень купцы эту монету любили. Серебра в ней было как раз по стоимости золотой монеты. Ее и выпустили оттого, что золота не хватало, а вот серебра в Богемии немеряно.
А уж как у этого отца по разные стороны океана дети появились – думаю, и сам догадался…
Ответ смотрите на с. 186.

 

– Ну, так вот. Монет было много, попутешествовал я славно. Порою стрелять доводилось, иногда даже клинок в ход пускать, но толком фехтовать там оказалось не с кем. Ну хоть девицы в тех краях встречались милые и понятливые. С ними я общий язык быстро находил. И вдруг – бац! – известие: Бонапарт, каналья, сбежал с Эльбы и прет на Париж.

 

 

Я тотчас в седло – какие уж тут странствия, коль дело порохом запахло! Примчался к их президенту, дабы, ежели тот пожелает, императору Александру корреспонденцию незамедлительно доставить, а он лишь головой кивает: «Да, да конечно, только у меня тут бои идут. Британцы наседают. Как только смогу, непременно отпишу». Так что остался я в Вашингтоне куковать, баклуши бить да ждать депешу. К слову, за это время Бонапарта под Ватерлоо уже без меня расколотили. Но не о том речь.
Пока ждал я, визиты делал, познакомился там с супругой одного сенатора. Юная особа, глаза – озера, стан – ну разве чуть более обхвата моей руки у плеча, а муж ее – упаси бог! Толстый, словно боров, и лицом аккурат с него же списан. Но он все в разъездах был, мне же выпало проводить время, утешая милую даму рассказами о славе русского оружия.
И вот как-то вечерком лежим, ну то есть, сидим мы, и рассказываю я юной очаровательнице, как обедал с маршалом Даву. Вдруг наблюдаю в окно: к дому подъезжает экипаж ее мужа. Экая незадача! Ведь черт-те что ж про нас подумает, прости меня на дурном слове! Так, стало быть, дело известное – мундир в охапку, через окошко, и по водосточной трубе на крышу. А муж ее, уж не знаю почему, видать, не в духе был – как вбежал, давай вопить, руками махать, за пистоли хвататься.
Я, брат, себя в порядок привел и рассудил: «Не пристало какому-то объевшемуся лавочнику красавицу мою смущать. Не бывать же этому!» Отломал от зубца на крыше небольшой камень и запустил им в одно из ближних окон. Сразу звон, крики. Этот хряк пока к месту бежал, я по трубе спустился, тихо к коляске подобрался, кучеру с кулака в харю заехал, на козлы вспрыгнул и ну коней погонять! А за мной слуги того сенатора верхом и все с пистолями. Орут, в воздух палят – словом, удался вечерок! Ну, думаю, нет, брат, шалишь, не взять вам Ржевского!
Тут гляжу – стройка какая-то по левую руку: забор разбитый, сад темный, запущенный. Видать, в прежние времена там богатый господский дом стоял, а британцы, когда город взяли, расстарались да на радостях и сожгли его – а теперь прежние хозяева его отстраивают. Но в тот час уже никто на стройке не работал, ибо смеркалось – без фонаря и собственного кулака не узреешь. Я через ограду перелез, и слуги с пистолями вслед за мной. Тут душа моя возликовала, ведь в этаких катакомбах их численный перевес уже значил не больше, чем попутный ветер для кораблика на шпиле петербургского Адмиралтейства. Олухи-то сенаторские – мужичье нестроевое, шпаки, – бежали не все скопом, а, на свою беду, по одному. В доме же, как я уже говорил, света не было, а вот досок, ведер, мешков всяких – полным-полно.
В общем, хвалиться не буду, но, полагаю, только ближе к утру бедолажные лакеи в хозяйский дом вернулись, кто с разбитой головой да весь в побелке, кто со свернутой набок скулой, а иные – хромая на обе ноги. Я же, оставив их отдыхать да о горькой судьбе сетовать, отряхнулся, прыгнул обратно на козлы и погнал коней к сенаторскому дому. «Вот, – говорю разгневанному борову, – странность какая: прогуливаюсь себе, вечерние ароматы вдыхаю, закатом любуюсь, а тут экипаж ваш стоит, пустехонек. Думаю, непорядок! Стало быть, и пригнал его в хозяйский двор, чтобы какой лихой проходимец под шумок не прибрал дорогую вещь к рукам». Так что еще с сенатором и прелестной женушкой его напоследок и поужинал. И тем дурные подозрения от нее отвел.

 

 

– Да, презабавная история!
Загадка 27
– Еще бы! Но воистину примечательно в ней совсем не то: дом тот, где я этак резвился, теперь каждый в Северо-Американских Соединенных Штатах знает.
– Чем же он так знаменит, господин полковник? Памятью о ваших приключениях?
– Да нет, с чего бы вдруг? Чай, я не венценосец какой, чтобы монументы в мою честь возводить. Просто в конце концов ремонт закончили, копоть забелили. Нарядненько получилось, светло и чисто.
А вот догадайся: что это за дом такой?
Ответ смотрите на с. 186.

 

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий