Парадоксы полковника Ржевского

Глава 6
Из песни строчку не выкинешь

– Вот послушай, друг мой, как славно девки поют…
Вечерняя зорька окрасила небо. От деревенских изб слышалась тягучая то ли песнь, то ли былина, выводимая ладными девичьими голосами. Расчувствовавшийся полковник Ржевский, смахнул навернувшуюся слезинку и потрепал за ухом подошедшую борзую.
– Вольно им нынче хороводы водить – мир вокруг да тишина. Ишь как выпевают «Во поле береза стояла»! Сказывают, что песню эту не природный русак, а татарин написал. Я тому не больно верю, однако же, что нам в том дела-то? Издревле повелось на Руси: «коли с добром пришел, то и садись за стол»! Всякому человеку у нас рады, не спрашивая рода и племени. Россия – она в душе, а не в крови.
И до смешного порой доходит! Вот, скажем, когда в двенадцатом году дрались мы под Смоленском, такая история приключилась, что, услышь от кого, сам бы усомнился. Ан нет, своими глазами видел и вот этими ушами слышал.
– Весь в нетерпении, жду рассказа! – корнет Синичкин поудобнее устроился в старом ампирном кресле, выставленном на веранду.

 

 

– Я тогда как раз в штаб с донесением примчался, доложить, что мы с казаками пехоту французскую посекли и в бегство обратили. А там командир второй армии, потомок грузинских царей князь Петр Иванович Багратион, руками машет да на потомка шотландских голоногих лордов Михаила Богдановича Барклая де Толли, командовавшего в ту пору Первой армией, орет – ну просто страх! Прислушался – от пушечных залпов вокруг и за пять шагов голоса не слыхать, – а суворовский любимец кроет во все тяжкие, что Барклай, мол, недостаточно русский и потому здешней души не понимает.
– А разве не так? Барклай де Толли полководец был преотменнейший, однако происхождение его и впрямь чужеземное.
– Пустое, мой друг, пустое. Род Барклая хоть и вправду происходит еще от сподвижника Вильгельма Завоевателя, но в российском подданстве поболее, чем Багратионы, состоит. Так что душой Михаил Богданович уж никак не менее князя Петра русский был. Разве только разумом похолоднее. Такие-то вот дела. Да и что мудрить, вот, скажем, друг закадычный, Денис Давыдов, Чингисхана потомок. А сородич мой, Пушкин Александр Сергеевич, и вовсе от эфиопского царевича Ганнибала происходит. А что это ты так удивленно смотришь? По бабке своей, Марии Алексеевне Ржевской, Пушкин и впрямь мне родня. Да и сами Ржевские хоть и издревле род наш в русских землях прижился, а все корня от Рюрикова! Стало быть, тоже варяги заморские.
Ну да отвлеклись мы. О песнях русских говорили. Сила в них мне чуется необычайная. От земли нашей сила. Рассказывал ли я тебе о кульмском сражении? Когда графу Остерману-Толстому ядром руку раздробило? Нет? Стало быть, еще расскажу. Теперича о другом речь.
– Как пожелаете. Хотя и о сражении послушать будет интересно.
– В другой раз. Сейчас лишь об одном его эпизоде речь, так сказать о песенном. Граф Остерман-Толстой в ту пору русскими войсками командовал. В ходе боя ядро в руку ему угодило, однако напрочь ее не оторвало. Тогда доблестный Александр Иванович посмотрел на эскулапов, его обступивших, ткнул в одного и говорит: «Ты резать будешь. Рожа твоя мне понравилась». А пока сей лекарь руку ампутировал, Остерман-Толстой велел песельникам русские песни тянуть, да так под их распевы всю муку-мученическую и стерпел. Вот такая в тех песнях сила, что даже самую лютую боль помогает превозмочь!
– А я вот слышал, – осмелился вставить слово корнет Синичкин, – что еще до восшествия на трон Наполеона некий французский генерал требовал себе либо десять тысяч свежих войск, либо же десять тысяч отпечатанных текстов «Марсельезы»…
– Ну ты сравнил наше с французским! А впрочем, славная песня! Помню, в Париже пела мне ее одна прелестная француженка… – взор Ржевского затуманился давним воспоминанием. – Но не о ней сейчас речь.
Мне русская песня как-то и вовсе жизнь спасла. Аккурат после Бородинского сражения дело было. Как решил фельдмаршал наш, Михайло Илларионович, бой на Воробьевых горах не давать и Москву оставить, такая меня тоска взяла, что ни словом высказать, ни пером описать, – белый свет в овчинку показался! Я ж в подмосковной деревне дядюшки моего все детство провел! Родич мой в прошлые годы обер-комендантом Первопрестольной служил! Семь поколений моих предков в той земле схоронено. Как же теперь все это бросить и супостатам на поток и разграбление отдать?!
Недолго думая, испросил я в полку разрешение с партией охотников к генералу Милорадовичу в подкрепление отправиться, дабы отступление наше прикрывать. Там, в арьергардной перестрелке с гусарами Мюрата, и подранили меня. Не то чтобы сильно, так, пуля по боку чиркнула, но какая ни есть – все же рана. И ведь что особо дивно: в день Бородина в атаки шесть раз ходил – ментик в дырах от пуль, султан с кивера снесли, этишкет прямо у щеки отрубили, коней двух потерял – сам целехонек! А тут и боя-то не было, можно сказать, только сошлись, залп дали, приветствиями обменялись, и на тебе – пулю словил. Ну, да нет худа без добра: выхлопотал себе, как положено, отпуск для излечения. Командир отпускать не хотел, видать, понимал, что с такой царапиной в другой раз я бы и оповещать его не стал. А раз вдруг дозволения на отлучку прошу, знать, что-то задумал. Однако я его убедил. Мол, пуля-то пулей, а главное, когда мы на багратионовых флешах отбивали французов, я с убитых коней так преизрядно кувыркался, что голову напрочь отшиб. На деле-то бог миловал, но тут уж дело принципа: раз заведено, что надлежит мне лечиться, на перинах валяться и микстуры пить – стало быть, вынь да положь! Как не ярился полковник, в конце концов рукой махнул да отпустил для излечения ран. И помчался я в имение сроком на два месяца…
– Да могло ли такое статься, чтобы вся Россия воевала, а рубака и храбрец Ржевский в имении на перинах отлеживался?!
– Зря ты сейчас усмехаешься, я врать не буду. Только вот лежать, мух считать мне там не довелось. Сам посуди. Ржевские-то от смоленских князей родословие ведут, так что неподалеку в старой крепости у меня деревенька в пятнадцать дворов имелась. А что враг там стоял, так ему же хуже! В свой час мы туда нагрянули да и спросили с француза за постой самой полной мерой. Никто не ушел.
Но я вперед забежал… Возвращаюсь к тому часу, когда покинул я полк, взял Прошку да и уехал поправлять здоровье. По большей мере, душевное. Посты обошел без труда: места лесистые, глухие. Вот еду себе, ищу: куда это дружок закадычный, Денис Васильевич Давыдов, без меня воевать отправился? Он же мне за обед с маршалом Даву еще червонец задолжал. Я такого, брат, не забываю. В общем, еду, встречных-поперечных расспрашиваю. От смоленского тракта стараюсь в стороне держаться, дабы на солдат вражьих не нарваться. Но и сам не слишком прячусь, пусть знают люди русские, что армия где-то здесь, поблизости.
И вот на одном проселке вроде и тихо все: птички безмятежно заливаются, где-то вдали жабы квакают, и вдруг слышу из кустов: «Апчхи!» И шорох сразу пошел, бормотание какое-то. Я враз сообразил: засада! Схватился было за пистоль. Ан нет, думаю, ежели по кустам прячутся, то, стало быть, не французы, но с другой стороны, и на дорогу не идут, видать, меня за француза приняли. Стрельни я на звук – тотчас пуля в ответ прилетит. Не для того, чай, в чаще схоронились, чтобы проселком без дела любоваться.

 

 

Быстро себе в голове тумкаю, что предпринять, а то ведь смекнули небось лесовики, что западня их раскрыта, а значит, валом навалятся. И тут грянули мы с Прокофием Камаринскую во весь голос, аж пичуги с перепугу заткнулись. У засадников сразу от сердца отлегло, вывалили на дорогу полторы дюжины мужиков. В армяках, в лаптях, кто с чем: у кого топор с вилами, у иных сабли да пистоли. Многие и с ружьями. Окружили, спрашивают: «Что ж это вы, ваше благородие, здесь в этаком виде-то средь леса делаете?» Я и сам, в общем-то, понял уже, в чем незадача: для местных хлебопашцев что синий мундир нашего Мариупольского гусарского полка, что подобный ему мундир французского Первого гусарского – на одно лицо. Поди им объясни, что у нас шнуры золотые, у тех – серебряные, что выпушки иные, – им до шнуров и выпушек дела нет. Бей всех, Господь своих отличит. Ну, как видишь, обошлось.
Загадка 17
Кстати, о партизанах. Когда супостат бежал из Москвы к Березине, Прошка захватил в плен настоящего кирасирского полковника. Тот весь продрог, хотя и кутался в краденую барскую шубу. А Прокофий мой в одной штопаной да латаной шинельке был румян и весел. Когда полковника брусничным чаем отпоили, тот и спросил, мол, как же так. Он в лисьей шубе замерз, а Прошка в худой шинельке не унывает? Ну Прокофий, как есть русский солдат, ус по-гусарски подкрутил и ответил, что полковник бы тоже не замерз, кабы надел на себя…
Вот как думаешь: что посоветовал надеть мой лихой остроумец?
Ответ смотрите на с. 184.

 

– Итак, отвели храбрые партизаны меня к барыне своей. Верст пять по лесной тропе, в стороне от большака. Приехали, спешились, отрекомендовался я доброй хозяйке, испросил разрешения передохнуть, воды испить. На том и познакомились. Славная, я тебе скажу, барыня. Приветлива и собой хороша, как маков цвет, а главное, без крепкого мужского плеча ей в имении одной боязно. Мужики, конечно, гарнизон, да все ж не регулярная армия. То ли дело ваш покорный слуга. Ну да не о том речь…
Настроился я ввечеру ей под гитару петь, а она мне говорит: «Ой, Дмитрий, а мне эту песню как раз Давыдов пел!» Я глаза выпучил: «Помилосердствуйте, сударыня, как же это Денис вам петь-то мог, когда он ее за день до Бородинской сечи на спор при мне сочинил?» А она в ответ: «Что с того? Вот в нонешнее воскресенье и пел».
У меня аж дух перехватило. «Так, стало быть, он здесь где-то?» Прелестница в ответ кивает: «Ну да. Этак раз в неделю отряд его в моем поместье столуется». Я даже руками всплеснул от неожиданности – экая удача! И впрямь, получилось все наилучшим образом. Спустя три ночи примчался сам Денис и с ним полсотни молодцов. Так что, дальше я с ним отправился супостата бить. Уж как хозяйка ни рыдала, как ни уговаривала, как ни твердила, что после раны я еще не совсем в силу вошел, а все же не остался. Ибо долг воинский превыше всего!
А в полк я, как и положено исправному офицеру, аккурат через два месяца и прибыл, вместе со всем честным воинством Дениса Васильевича. Еще и на Березине успел ворога потрепать. Там-то и узнал, что старое забыто и возвращен я в лейб-гвардии гусарский полк штаб-ротмист ром. Такие вот песенные дела случаются, брат.
– Вот оно, истинное партизанское геройство! – восхитился корнет Синичкин, втайне представляя себя заступающим дорогу французской старой гвардии.
– Ну, геройство, не геройство, а Отечеству послужили славно, чего уж тут прибедняться. Я даже Пушкину как-то эту историю рассказывал, думал, может, он ее куда приспособит, да, видать, к слову не пришлась. А я на него не в обиде. Пушкин, я тебе скажу, талантище был неимоверного размера: навскидку в туза бил! И фехтовал отменно. Пошел бы в гусары – кто б меня сейчас вспомнил? Все б о нем только истории рассказывали. Был бы истинный «слуга царю, отец солдатам».
– Так ведь о великом пиите нашем сказывают, что государя он весьма не жаловал, – понижая голос до шепота, заговорщицки подмигнул корнет.
– А, пустое, враки все это! Да и с чего бы государю поэтов российских враждовать с нашим императором? Так, ерничал, фрондировал, ну так кто в молодые года не таков?
Загадка 18
…А ныне – как слышу гимн наш, российский, всякий раз о Пушкине вспоминаю! Аж слеза наворачивается!
Отчего бы это?
Ответ смотрите на с. 184.

 

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий