Затерянный дозор. Лучшая фантастика 2017 (сборник)

К. А. Терина. Элегия Канта

Две вещи неизменны в этом мире: беспросветная тьма над нами и беспросветная тьма внутри нас.
Мой сон: набережная, рассвет, Зофья смеется в ответ на мою остроумную реплику. Ее рука как будто случайно соприкасается с моей, и мои пальцы как будто нечаянно отвечают на это прикосновение. Переполняющая меня безграничная нежность находит выход в фейерверке красок наступающего дня: солнечные лучи прорезают тучи над городом, открывая взгляду прозрачную синеву неба, которая тотчас отражается в черной глади реки Вены, в начищенных до блеска трубах паровых коммуникаций, в обшивке цеппелина, швартующегося к причальному шпилю, в глазах моей Зофьи.
Этот сон я вижу каждую ночь.
* * *
Открываю глаза. Часы на стене напротив моей стим-станции показывают шесть сорок пять. Правой рукой перевожу рычаг стим-подзарядки в нейтральное положение. Шипение пара. Хлопок. Отсоединяется щупальце насоса от шлюзового отверстия под левой лопаткой. Выскальзывают из шунтов на запястьях иглы фрозилитового трансфузера. Тихий скрежет механизма за стеной. Станция втягивает свои щупальца и манипуляторы внутрь.
Чувствую привычную утреннюю бодрость. Давление идеальное.
Организм на взводе – каждым суставом, каждой шестеренкой и пружинкой он требует движения. Вскочить с кресла стим-станции, покинуть отсек, бежать, бежать по извилистым коридорам Андеграунда, неэкономно расходуя сжатый пар, которым станция под завязку накачала мои легкие за ночь. Но я не спешу. Поворачиваю голову вправо и просто смотрю. Это лучшие пятнадцать минут каждого дня. Просто смотреть на Зофью. Больше ничего мне не нужно от этой жизни.
Зофья в напряженной позе сидит в кресле соседней стим-станции. Я вижу ее профиль, ее идеальный нос, чуть приоткрытый рот, бледные щеки. Рыжие волосы уложены в безукоризненный венок из кос. Зофья еще спит. Иногда, словно отвечая своим снам, она улыбается – самую малость, и это такая улыбка, которую я готов ждать целую вечность.
Я люблю Зофью каждую минуту. Но в эти пятнадцать минут люблю как никогда. Сейчас она принадлежит только мне, и я не упущу ни мгновения.
Отвожу взгляд за секунду до того, как Зофья открывает глаза. Она встает, едва стим-станция освобождает ее от ночного плена. Встает, не замечая меня, не говоря ни слова. Пружинной походкой, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег (и удовлетворить жажду движения, о которой, как и мне, кричат ей все мельчайшие детали ее совершенного тела), Зофья идет к двери. Задерживается возле третьей, маленькой, стим-станции, чтобы подхватить на руки нашу кошку, Афину.
– Зофья…
Оборачивается. Улыбка на мгновение освещает ее лицо – спокойная, дружелюбная. В моем внутреннем каталоге эта улыбка значится под номером три. Такой же улыбкой Зофья приветствует соседей, начальника смены на фабрике или случайного обер-техникера.
– Доброе утро, Вацлав.
– Доброе утро, милая.
Так начинается наш день.
* * *
Дорога от нашего с Зофьей уютного отсека до центральной площади занимает у меня шесть с половиной минут неспешным шагом. Борюсь с искушением идти быстро, мчаться, заставляя на пределе крутиться все мои шестеренки. Впереди длинный день, мне понадобится каждый кубический сантиметр сжатого пара. В экстренном случае можно, конечно, воспользоваться общественной стим-станцией. Но есть в этом что-то неприятное, извращенное.
Здесь, рядом с центром, тоннели поддерживаются в безукоризненном порядке – техникеры работают в три смены, чтобы обеспечить эстетическое удовольствие гражданам Андеграунда. Трубы, идущие по стенам и потолку, идеально начищены. Ремонт, если случается в нем необходимость, производится своевременно и безукоризненно.
Издалека вижу фигуру в рабочем комбинезоне унтер-техникера, застывшую на развилке. Через несколько шагов узнаю Анатоля Манна.
Я помню по имени каждого жителя нашего микрополиса.
Анатоль раздает листовки. Комбинезон его давно не стиран. Профессиональным взглядом отмечаю признаки психической травмы на лице – уголки губ направлены в противоположные стороны, создавая впечатление саркастической ухмылки. Анатолю пора ко мне на прием, но он упрям и по своей воле меня не посетит. Он погружен в горе: несколько дней назад пропала его жена.
Горе его деятельное – все свое время Анатоль посвящает поискам. Горе его бессмысленное – в Андеграунде невозможно потеряться. Все мы знаем, что стало с Луизой. Точнее, кем стала Луиза.
Эскапистом.
И сам Анатоль в шаге от подобной судьбы.
Пора принимать меры.
* * *
Моя операционная вызывает невольное разочарование у всякого, кто посещает ее впервые.
Здесь нет циклопических машин, увитых трубами от пола до потолка. Не бегают по белым циферблатам манометров медные стрелки.
Я мог бы обеспечить всю эту бутафорию из практических соображений: человек так устроен, что ему проще поверить в волшебство или силу хитроумных механизмов, чем в талант одинокого мастера. Но Андеграунд построен на принципах честности и простоты, которые я всецело разделяю.
Сущность моей работы – смесь искусства часовщика и рутины синематографического монтажера. Мне не нужны дополнительные манипуляторы и сложные измерительные устройства. Только мои руки, вооруженные миниатюрным инструментом, и мои глаза, усовершенствованные очками с набором линз.
Есть еще два непримечательных прибора на столе в углу операционной – перфоскоп и перфоратор.
И, конечно, свет. Его обеспечивает цветок из ярчайших газовых ламп, укрепленный на многосуставчатом кронштейне прямо над клиентским креслом.
Излишеством можно назвать разве что табличку на двери операционной. Тусклый металл, неброская, выполненная антиквой гравировка: «Вацлав Кант, доктор психологии и философии».
* * *
Первая клиентка приходит в восемь ноль-ноль. Сибилла Жерар, работница фабрики. Стройная блондинка, улыбчивая, веселая. Вот какими должны быть люди. Жить полной жизнью, радоваться. Ценить уединение и покой Андеграунда. Обращаться к специалисту своевременно.
Проблема Сибиллы кажется довольно существенной. Пальцы ее правой руки помимо воли словно наигрывают мелодию на невидимом рояле. Разумеется, она прошла техосмотр у стим-мастера и выяснила, что суставы в порядке. Иначе не обратилась бы ко мне.
Приступим.
Сибилла садится в кресло, руки на подлокотниках, голова наклонена чуть вперед. Замирает.
Чарующая покорность. Я, как обычно, чувствую легкое покалывание в кончиках пальцев.
Нащупываю второй позвонок, нажимаю особым образом и поворачиваю скрытый в нем переключатель. Щелчок. Едва заметная линия у корней волос превращается в щель, из которой выдвигается крошечный латунный язычок. Тяну его, ухватив пинцетом. Затылок Сибиллы медленно поднимается, следуя воле расслабляющихся пружин запорного механизма и открывая моему взору сокровищницу ее внутреннего мира.
Это невероятное зрелище, и каждый раз, увидев его, я испытываю эклектическую смесь чувств: восхищение устройством микрокосма внутри человеческой головы; сомнения, что я достоин и способен исправить что бы то ни было в этом совершенном механизме; предвкушение любимой работы.
Надеваю очки, левый окуляр которых дополнен четырьмя проворачивающимися линзами. Для начала мне понадобится линза номер один. С ее помощью я легко различаю миниатюрные зубчатые валы с десятками тончайших целлулоидных перфолент на каждом. Валы крутятся, ленты крутятся вместе с ними, перебегая с одного колеса на другое, на мгновение останавливаясь в пути, ожидая, пока пуансоны пробьют новые отверстия или штифты прочитают старые. Кажется, что все эти валы, колеса и шестеренки связаны друг с другом хаотически, что весь этот круговорот тысяч перфолент не более чем завораживающая игрушка или, наоборот, система неимоверной сложности, разобраться в которой решительно невозможно. Это не так. В хаосе рождается гармония. Все здесь распределено наилучшим и наиэкономнейшим способом, сгруппировано по функциям и поддается расшифровке. Мышление. Инстинкты. Рефлексы. Долговременная память. Кратковременная память.
Мельчайшая ошибка в моей работе грозит пациенту амнезией или, что хуже, необратимой деменцией.
Время для линзы номер два. Просматриваю сегмент за сегментом, пока не нахожу наконец проблемное место. Долговременная память. Линза номер три, чтобы приблизить сцепку из нескольких валов и подробно разглядеть катушки с лентой на одном из них. На первый взгляд, повреждение самое обыденное, легко исправимая мелочь. Лента цела, даже не надорвана. Всего лишь застряла, обездвижив небольшой участок системы. Линза номер четыре позволяет разглядеть саму ленту, каждую точку шестнадцатирядного паттерна на ней. И какой-то нетипичный брак в перфорации транспортной дорожки. Вот и причина сбоя. Который, как это ни удивительно, не повлек за собой более масштабных проблем, а обернулся лишь нервным тиком. Всматриваюсь. Вот оно что! Застрявшая лента заправлена в две катушки, не имеющие постоянных связей с другими частями системы. Ни пуансонов, которые внесут новые данные, ни штифтов, которые считают старые. Маленькая замкнутая система, неизвестно откуда взявшаяся в этом практичном и продуманном механизме. Чужеродная деталь, поломка которой сказалась таким нелогичным и неестественным образом.
Миниатюрным рычагом вручную сматываю ленту на одну катушку и вынимаю ее из головы Сибиллы. На часах восемь двадцать три. У меня есть время просмотреть ленту и решить, как быть дальше. Снимаю очки. Устанавливаю катушку в перфоскоп, склоняюсь над окулярами.
Перфоленты я воспринимаю таким же примерно образом, как одаренный музыкант с листа читает ноты. Самих нот он не видит, зато слышит музыку, скрытую за ними.
Так и я не вижу шестнадцатирядных паттернов, я вижу образы, слышу звуки. Беспрепятственно погружаюсь в мир чужой памяти. При этом, разумеется, картинка получается далекой от той, какую получит непосредственный ее владелец и создатель. Паттерны – выхолощенные, сухие факты, ключи, отсылающие к другим воспоминаниям, аллюзиям и эмоциям.
Большего мне сейчас и не нужно.
Первое, что я понимаю: эта перфолента принадлежит не Сибилле. Это не ее воспоминание, а действительно чужеродная деталь, помещенная внутрь ее головы настоящим мастером своего дела.
Следом приходит осознание главного: этим мастером был я.
И образы, зашифрованные в миниатюрных паттернах, принадлежат мне. Я впервые вижу этот эпизод, но без малейших сомнений признаю его своим.
Восемь тридцать семь. Пора завершать сеанс и отпускать Сибиллу. Но прежде мне нужно выяснить небольшую деталь. Снова надеваю очки, одну за другой опускаю четыре линзы, возвращаюсь к Сибилле, голова которой выглядит сейчас как дивный хрупкий цветок хаоса.
Мне нужно понять, как и почему после месяцев или даже лет сна запустился механизм с чужеродной перфолентой. Восстановить технические детали несложно, для этого в каждом сегменте есть отдельные катушки с логами.
Руки не дрожат, я предельно аккуратен и собран. Несмотря на ясное осознание пугающего факта: мои собственные воспоминания были отредактированы.
И я понятия не имею, когда, кем и зачем.
* * *
День выдается даже более насыщенным, чем обычно. Ни минуты покоя. Кто-то, как Сибилла, пришел из-за явных технических проблем. Но большинство моих клиентов просят об одном. Исправить память. Стереть их ошибки, обиды, несчастья, чтобы освободить место для радости и покоя.
Мне сложно понять их. Сам я считаю память высшей ценностью, особенно – память об ошибках.
Но я никому не отказываю. Слишком больно могут отозваться во всем Андеграунде чьи-то неприятные воспоминания. Никогда не угадаешь, где та черта, за которой от грусти человек приходит к мысли об эскапизме.
Тела эскапистов рано или поздно находят техникеры – в дальних тоннелях. Единственный и, я бы сказал, естественный (если бы не считал идею эскапизма противоположностью естественного) способ ухода в нашем маленьком мире – уйти в буквальном смысле. Не подключиться вовремя к стим-станции, не получить новую порцию пара. Не насытить вены свежим фрозилитом.
Я скорблю о каждом эскаписте. И часть вины за их уход лежит на мне. Недосмотрел. Не вмешался вовремя. Не помог. Но в большей мере виноваты, разумеется, они сами. Мне как ученому не пристало оперировать концепциями вроде греха, но так вышло, что именно это понятие лучше прочих описывает мое отношение к эскапистам. Жизнь – фантастический подарок, тем более такая жизнь, как наша, – уединенная, защищенная от влияния порочного верхнего мира, квинтэссенция покоя и чистоты. Добровольный отказ от такого подарка – непростительная слабость, поддавшись которой человек лишается права называться человеком.
Именно поэтому в исключительных случаях я действую принудительно. Анатоля Манна доставляют ко мне двое добровольцев из техникеров. Им приходится крепко держать Анатоля, пока я проворачиваю переключатель, спрятанный в его втором позвонке. После этого тело блокируется автоматически. Инстинкт, заложенный самой природой. Любое непроизвольное движение пациента в момент, когда я занят починкой его перфосистем, может обернуться трагедией.
Я стираю все воспоминания Анатоля о его жене. Работа долгая и кропотливая, но результат стоит того – еще один житель Андеграунда не станет эскапистом. После операции я погружаю Анатоля в сон. Ему незачем помнить об этом визите и бестолково гонять штифты по пустым перфолентам.
* * *
Когда я возвращаюсь домой, Зофьи еще нет. Кошка Афина смотрит на меня взглядом, полным презрения, и на попытку погладить отвечает попыткой поцарапать.
Оставаясь с кошкой наедине, я чувствую себя неловко. Мне кажется, она открыто проявляет те чувства, которые скрывает за тихой покорностью и доброжелательной улыбкой Зофья. Думаю так – и тотчас запрещаю себе подобные мысли. Мне, единственному лекарю человеческих душ в Андеграунде, ни к чему паранойя. Конечно, Зофья меня любит. Иначе зачем оставалась со мной все эти годы? Зачем отправилась вслед за мной в этот новый чистый мир, отгороженный от ужасов войны и порока, царящих наверху?
Иду в кабинет. Здесь у меня есть перфоскоп, и я могу спокойно изучить сегодняшнюю находку.
Но сначала завожу граммофон (прежде он стоял в гостиной, и это почему-то ужасно печалило Зофью). Выбираю из стопки пластинку, на которой изображена сандинская принцесса в пышном наряде. Крупным шрифтом: Зофья Огюст-Кант (она взяла двойную фамилию после свадьбы).
Тихий шелест иглы. Волнующие звуки флейты – через мгновение они становятся только легчайшим фоном для потрясающего меццо-сопрано певицы, которая умоляет отца-шейха отпустить ее к любимому.
Кошка увязалась за мной – точно тюремный конвоир, подозревающий заключенного в попытке к бегству. Села в дальнем углу и не спускает с меня осуждающего взгляда. Так и не знаю, за что она меня не любит. Заели штифты, порвалась перфолента?
Однажды я высказал намерение изучить внутренний мир Афины и разобраться с этим вопросом раз и навсегда. Не думаю, что кошачьи ментальные механизмы так уж сильно отличаются от человеческих. Мне было бы даже интересно разобраться в них на досуге. Но Зофья решительно запретила. А я не посмел спорить.
Потому остается одно: игнорировать.
Погружаюсь в просмотр загадочной перфоленты. В идеале, конечно, следовало бы поместить ее внутрь моей головы, найдя предварительно место, из которого она была извлечена. Но эту операцию некому поручить. Я единственный в своем роде специалист. По крайней мере в Андеграунде.
Впрочем, эмоции и аллюзии сами собой добавляются в образы, которые я вижу вместо паттернов перфокарты. Это короткое, но очень славное воспоминание. Еще из доандеграундной жизни. Зофья возится с маленьким черепахового окраса котенком. Котенок этот, разумеется, будущая Афина. Обе они – и кошка, и моя жена – счастливы и веселы.
Пересматриваю пленку снова и снова в попытках разгадать ее тайный смысл.
Я не единожды задумывался о некоем коде, знаке и способе этот знак передать – на случай вмешательства в мою собственную память. Разумное опасение со стороны человека, который каждый день перекраивает чужие перфоленты, или опять паранойя?
Неужели я действительно это сделал? Нашел способ передать весточку от себя-прошлого себе-нынешнему? Если так, остается восхищаться собственной предусмотрительностью и скорбеть об утерянном. Точнее – украденном.
Я представления не имею, что именно у меня украли, но сделаю все, чтобы найти и наказать вора.
* * *
Зофья возвращается домой поздно.
Она вымотана, остатков пара едва хватает, чтобы добрести до стим-станции. Зофья закрывает глаза раньше, чем тело ее падает в кресло. Дальше все происходит автоматически. Выползает щупальце подзарядки и впивается в ее спину. Манипуляторы с иглами ловко находят шунты на запястьях.
Сам я не спешу погружаться в сон. Смотрю на Зофью.
Вечером это совсем не та Зофья, которую я так люблю утром.
Вечером ее лицо – средоточие усталости и печали.
Разумеется, я предпочел бы, чтобы Зофья проводила день в заботе о доме, чтобы встречала меня по вечерам сияющей улыбкой и пела бы мне на ночь арию сандинской принцессы из знаменитой оперы Ривьеры. Но здесь, в Андеграунде, Зофья совсем перестала петь. Даже в обыденной речи голос ее сделался тусклым и невыразительным. Исчезла потрясающая глубина, которая пленила меня при первой нашей встрече. Сколько я ни рылся в ее перфолентах, разгадать эту загадку так и не смог.
Возможно, дело в неподходящих условиях. Холод и сырость никогда не шли на пользу музыке и связкам. А может, проблема в отсутствии привычной большой сцены, поклонников, букетов, подарков. Наверху Зофья была знаменитой на все кайзерство оперной певицой. А здесь она просто моя жена.
Некоторое время Зофья действительно пыталась быть домохозяйкой, но очень скоро стало ясно, что ежедневное одиночество и безделье ее угнетают. Однажды Зофья решительно заявила, что будет работать. В сообществе, где каждый человек на счету, где каждый эскапист – трагедия, сложно придумать аргументы достаточно веские, чтобы переубедить человека, желающего приносить пользу. Так Зофья устроилась на фабрику – Андеграунд не слишком щедр на альтернативы. Конечно, я был против. Мне было больно от мысли, что моя жена проводит целый день в обществе других людей. Что нежные руки ее, созданные для поцелуев, станут грубым дополнением к программной перфоленте швеи, которую при выходе на смену получает каждый работник фабрики. Но еще сложнее мне было представить жену в комбинезоне техникера, ползающую по дальним тоннелям Андеграунда в поисках утечек пара.
Поэтому я не люблю вечера. Глядя на засыпающую Зофью, я всякий раз вспоминаю, чего ее лишил.
Неожиданная мысль прожигает сознание, точно случайная искра от чужого костра: уставшая, вымотанная, на последних запасах пара – Зофья напевала что-то, когда вошла. И не только сегодня. Вот уже несколько дней, как она снова поет, а я пропускал это мимо сознания.
* * *
Мой кошмар: убегая от врагов, прячусь в тайной комнате. Но дверь ненадежна, да и замок заело, никак не могу его запереть. Значит, нужно воспользоваться следующим ходом, опуститься на уровень ниже. Энергично кручу колесо люка, но засов при этом не сдвигается ни на дюйм. Враги между тем все ближе, я уже слышу их голоса за той самой ненадежной дверью моего убежища. Наконец удается открыть засов и распахнуть люк. Скольжу вниз, держась руками за металлические бортики лестницы. Переключаю рычаг внизу, чтобы люк захлопнулся, а засов вернулся на место. Никакой реакции. Враги уже в верхней комнате, подходят к люку. Я чувствую запах миндаля, и этот запах как будто пытается схватить меня за горло, протащить по битым осколкам и носом уткнуть во что-то важное. Но я вырываюсь. Бегу к лифту. Лифт косо сбит из прогнивших досок, в центре кабины зияет дыра. Жму кнопку – наугад, потому что цифры давно стерлись. Слышу резкий звон обрывающегося троса. Лифт несется в бездну.
* * *
Я как никто разбираюсь в природе снов. Мне нередко приходится искать в чужих перфолентах причины кошмаров и устранять их.
Известно, что для сохранения целостности человеческая перфосистема должна находиться в непрерывном движении – по крайней мере большая ее часть. Во время манипуляций с перфолентами я позволяю себе ненадолго отключать отдельные сегменты, но всякий раз пристально слежу за временем.
Когда человек спит в объятиях стим-станции, его перфосистема продолжает напряженно функционировать. Не получая актуальной информации для обработки, она вхолостую гоняет ленты по валам и практически случайным образом штифтует паттерны. Так рождаются сны.
Зная этот механизм досконально, я тем не менее никак не могу избавиться от неприятного послевкусия, которое оставил мне ночной кошмар, явившийся незваным взамен счастливого и нежного сна о давнем свидании на набережной.
Практичная моя натура ищет и быстро находит правдоподобное объяснение: перфолента, просмотренная вчера, и фантазии, связанные с ее обнаружением, разбудили какие-то секции долговременной памяти, до этого момента благополучно дремавшие в покое и забвении.
Эффект домино. И мне нужно докопаться до первого камня, падение которого спровоцировало обрушение остальных.
Логи Сибиллы Жерар утверждают, что этим камнем, триггером к запуску и моментальной аварийной остановке моего воспоминания, спрятанного в ее голове, послужило некое событие, случившееся пять дней назад в шестнадцать ноль-восемь. Это время окончания первой смены на фабрике, где работает Сибилла.
И не только она.
В первую смену на фабрике работает Зофья.
* * *
Фабрика находится с противоположной от центра стороны по отношению к нашему с Зофьей отсеку. Еще вчера я вывесил на двери операционной объявление о техническом перерыве сроком в один день. Надеюсь, этого времени мне хватит, чтобы разобраться в происходящем.
Я не люблю фабрику. Она каждый день крадет у меня Зофью, но дело не только в этом. Меня печалит сама ее концепция, размывающая чистоту идеи Андеграунда.
Фабрика – лучшее швейное предприятие во всем Санкт-Винтербурге. Но каждый выход на смену оборачивается для ее работников соприкосновением, пусть и опосредованным, с грязью верхнего мира. Там, наверху, не прекращается война. И наверняка львиная доля заказов приходит на пошив военной формы. Работа по сути своей мало отличающаяся от пошива саванов.
На этой мысли я спотыкаюсь и останавливаюсь, удивленно глядя вокруг. С ответным удивлениям смотрят на меня унтер-техникеры, занятые починкой газовой трубы.
«Саваны» – очень странное слово; я убежден, что оно мне знакомо, но память, подбросившая его в поток мыслей, отказывается давать ему определение.
Непроизвольно трясу головой, чтобы сбросить наваждение, – и тотчас вспоминаю, что аналогичную привычку давно подметил у кошки Афины.
Фабрика между тем все ближе. И с каждым шагом все сильнее моя к ней неприязнь. Фабрика – компромисс, на который пришлось пойти нашему маленькому сообществу, возжелавшему уединения. Мы получаем от верхнего города все, что необходимо нам для выживания: фрозилит, пар, газ, технологии, материалы. И с лихвой расплачиваемся за это трудом самых честных и усердных работников, к каковым я без сомнений причисляю любого жителя Андеграунда.
Чтобы наша община оставалось такой же чистой, как в день основания, чтобы пороки и искушения верхнего мира не проникли внутрь через единственную доступную ему дверь – через фабрику, – мы выстроили стену. Этой стеной стал механизм для автоматической замены перфолент, который я назвал автомехом. Разумеется, я предпочел бы не доверять такую тонкую работу машине, но доверять ее неподготовленному человеку еще опаснее, а сам я никак не справлюсь: фабрика работает круглосуточно.
Автомех, к радости, показал себя замечательно. Он установлен на проходной, и задача его элементарна. Каждому работнику перед началом смены монтируется миниатюрное устройство, служащее двум целям. Во-первых, оно содержит в себе программную перфоленту с необходимыми для работы навыками. Во-вторых, блокирует связку кратковременной и долговременной памяти. Вся информация, полученная человеком внутри фабрики, пишется на чистые перфоленты, которые вместе с блокиратором и программой швейных навыков изымаются и уничтожаются автомехом по окончании смены.
Я ежемесячно провожу профилактический осмотр механизма. Дальше, на саму фабрику, не захожу никогда. Мне неуютна идея о том, чтобы доверить свой внутренний мир машине. Но того хуже – потеря воспоминаний, пусть бы даже это были воспоминания о непростом трудовом дне за швейной машинкой.
Если я хочу найти точку бифуркации и расшифровать послание, обнаруженное в голове Сибиллы Жерар, мне придется изменить своим принципам.
* * *
С неприятным удивлением обнаруживаю, что изменить личным принципам гораздо труднее, чем изменить принципам общественным. Я шел к фабрике с твердым намерением позволить автомеху сделать со мной то, что делает он с каждым рабочим. Но, придя на место, понял – не смогу. Меня оправдывает только соображение, что посещение фабрики, воспоминания о котором заберет автомех, было бы бессмысленным актом.
Что ж, есть другой путь.
До планового осмотра механизма еще неделя, но несколько дней назад (пять, снова эти пять дней!) мне принесли записку с информацией о мелком сбое в системе. К ней прилагалась перфолента с отчетом. Изучив ее, я выявил простейшую логическую ошибку, тотчас выправленную самим автомехом. Машины, как и люди, накапливают усталость: на микрометр смещаются шестеренки, неточно ложится в колесо перфорация транспортной дорожки; происходит сбой. Как и у людей, у машин имеется предел, до которого проблемы решаются автоматически, и система самостоятельно возвращается к равновесному состоянию. Нечто подобное произошло и с автомехом пять дней назад. Но у меня есть заявка, а значит, и железный повод появиться на фабрике и покопаться в механизмах проходной.
Я проектировал эту систему. И знаю, как ее отключить.
Но прежде придется отключить человека – дежурного техникера у входа. Сегодня это старик Лето, который не так давно был у меня на приеме.
Выражаю обеспокоенность его внешним видом. Предлагаю экспресс-диагностику. Проворачиваю переключатель в позвонке.
Обездвижить человека очень просто.
С машиной дело обстоит чуть сложнее, но и здесь я справляюсь не более чем за три минуты. Как всякий разумный инженер, я предусмотрел возможность экстренной деактивации.
За проходной начинается коридор, потолок которого уходит высоко вверх. В тесных тоннелях Андеграунда я и забыл, какими бесконечными бывают пространства. Коридор, без сомнений, ведет прямо в цех, но я предпочитаю остаться незамеченным, пока не изучу обстановку. Нахожу лестницу, поднимаюсь на несколько пролетов и, стараясь не шуметь, по узкой галерее направляюсь к цеху.
* * *
Это место представлялось мне просторным светлым залом, где вдоль стен установлены столы закройщиков, а по центру в несколько рядов швейные машинки с ножным управлением. Я рассчитывал услышать шелест ткани и стрекот машинок и был готов к этому. Я рассчитывал увидеть полсотни веселых швей, которые тотчас окружат меня шутками и смехом, и был готов к этому. Я рассчитывал найти здесь ответ на один простой вопрос: что случилось пять дней назад, когда сработал триггер в голове Сибиллы Жерар, и был готов, как я думал, к чему угодно.
Вот что я вижу: огромное плохо освещенное помещение; по полу вьется медленная конвейерная лента. Вдоль нее стоят фабричные работницы; каждая раз за разом выполняет одну рутинную операцию. Темнота, пропитанная дымом и паром, мешает мне разглядеть подробности или мое собственное нежелание их увидеть?
У конвейера есть несколько развилок. Следую взглядом вдоль одной из линий. Она уходит к дальней стене, вертикально поднимается по ней и возвращается по потолку. В момент второго излома тяжелые темные объекты отрываются от конвейера, но не падают на пол, а раскачиваются маятником; потом зависают, удерживаемые крюками. Наконец, вижу то, что все это время было у меня перед глазами. На крюках, прикрепленных к конвейеру, висят люди. Много-много людей, одетых дорого, бедно, не одетых вовсе, стариков, молодых, женщин, мужчин, детей. Люди из верхнего города. И все как один эскаписты. Ни малейших признаков жизни. На одних лентах невредимые, на других калеки, без рук, ног, лица, половины туловища.
Читаю на табличке: сортировочный цех.
Как во сне прохожу по галерее в следующее помещение. Табличка: препарация. То ли воздух здесь прозрачнее, то ли мой внутренний барьер исчез, но теперь я вижу ясно, что происходит внизу. Тела бережно снимают с крюков, раздевают, обмывают, затаскивают на другой конвейер, вдоль которого снова стоят специалисты по простым операциям. Дисковой пилой делают надрез вдоль туловища. Брызги чего-то красного во все стороны. Вынимают из туловища что-то неприятное, склизкое. Сортируют вынутое, раскладывают по ящикам. Тело между тем продвигается на конвейере к целому скоплению дисковых пил разного размера.
Не успеваю увидеть, что там дальше, – чувствую у себя на плече чью-то руку. Оборачиваюсь.
– Эй, трупак! Почему не в форме и не на рабочем месте? – интересуется человек в черном, в котором видится мне что-то неправильное. Много неправильного. Прежде всего: он мне не знаком. А я знаю каждого жителя Андеграунда. Значит, это человек сверху. Непроизвольно морщусь от осознания, что ко мне прикоснулось нечистое, глубоко порочное существо. Пока я пытаюсь осознать все это, изобразив на всякий случай любезную улыбку, он продолжает:
– Хрена лыбишься, мертвечина? Ноги в руки и назад в цех.
Я понимаю, что проще его отключить, чем пытаться понять. Притворяюсь, что послушался, направляюсь к цеху сортировки. Человек в черном удовлетворенно хмыкает и уходит в противоположную сторону. Возвращаюсь, тянусь ко второму позвонку, пытаюсь провернуть – никакой реакции. Разве что полный изумления взгляд человека, когда он поворачивается ко мне. Разве что его рука с дубинкой, занесенная для удара. Ударить ему, конечно, не удается. Пусть я доктор психологии и адепт изоляции, свой срок на войне я отслужил. А у войны для каждого ровно два урока. Бей первым – таков урок номер один. А второй – умри, если не выучил первый урок.
Я выучил. Я выучил все уроки. Я бью. Я смерть. Смерть. Умри. Умри сейчас, трупак. Бей первым. Смерть. Мертвечина. Смерть. Умри.
В этот момент мое тело действует самостоятельно. Что-то происходит, я знаю это. Но не способен понять, что именно. Потому что голова моя вот-вот взорвется. Эффект домино догоняет меня, превратившись в цунами. Лихорадочно крутятся катушки. Бьются в истерике штифты, обрабатывая все новую и новую информацию. Информацию, которая спала во мне много месяцев. Она всегда была там, ее никто не украл, просто изолировали. Как нас изолировали в Андеграунде. Все мои воспоминания о войне были со мной. Но кто-то спрятал ключи к этим воспоминаниям. Знание о смерти всегда было со мной, но кто-то спрятал само понятие смерти.
Буря в голове стихает, и я наконец могу увидеть, что делает мое тело. Тело наносит последовательные умелые и яростные удары по давно упавшему и прекратившему сопротивление человеку в черном.
Что-то красное (кровь) с бульканьем выплескивается из его рта.
Что-то белое (кость) неряшливым осколком торчит из обмякшей руки.
Прекрати. Прекрати. Прекрати.
Я прекращаю.
Мимо галереи по потолку медленно плывет лента конвейера с пустыми крюками. Без труда поднимаю тело человека в черном и вешаю на один из крюков.
Нужно уходить. Вместо этого быстро, не глядя вниз, пробегаю два цеха (фаршировка, трансфузия). Следующий цех выглядит именно таким, каким я его вообразил, воспользовавшись запылившейся информацией со вновь активированных перфолент. Вот они. Уже нафаршированные металлом, каучуком и фрозилитом, уже зашитые и готовые к эксплуатации. Вскрытые черепные коробки. Чистые перфоленты на новеньких валах. Я не вижу их, но знаю, что они там. Так сделал бы я сам. В отдельных емкостях рядом с каждым черепом – мозг, временно оживленный гальванической силой, чтобы передать скопившуюся в нем информацию на более надежный носитель. Здесь уже нет так называемых работниц фабрики (не люди нелюди мертвечина), здесь начинается тонкая работа, и выполняют ее специально обученные (живые) люди.
Все.
Нет, не все. Впереди еще один цех. Последний. Табличка: «Очистка памяти».
Мне не нужно заходить туда. Я прекрасно знаком с процедурой, которую проделываю каждый день.
Борюсь с желанием сейчас же найти и забрать из этого Аида Зофью.
Побеждаю.
Возвращаюсь на проходную.
Борюсь с желанием оставить автомех выключенным.
Побеждаю.
Запускаю механизмы. Короткий тест системы. Машина в порядке.
Включаю старика Лето, дежурного техникера. Сообщаю, что мои подозрения не подтвердились – экспресс-диагностика показала, что его (мертвеца) внутренний мир в превосходном состоянии.
Покидаю фабрику спокойно и уверенно. Ни единым движением, ни единым жестом не выдавая, что творится у меня в голове.
Там – руины. Нас предали. Нас обманули.
Там – ярость. Мы найдем виновных. Мы отомстим.
Но сначала мне нужно прийти в себя.
Слишком много новых перфолент в моей голове.
* * *
Захожу домой в двенадцать семнадцать. Четыре часа до возвращения Зофьи с фабрики. И то при условии, что она не задержится, как задерживалась в последние дни.
Привожу себя в порядок. Переодеваюсь.
Чертовски хочется курить, хотя у меня давно нет легких, способных обработать сигаретный дым.
Чертовски хочется выпить виски. Я ничего не пил и не ел вот уже три года. Сами понятия о еде и выпивке были скрыты от моего сознания.
Всю дорогу я думал об эскапистах. Большинство из них были работниками фабрики. А значит, изобретенный мною механизм изоляции и автоматической очистки памяти давал сбой. Значит, я виновен в их уходе.
В их смерти. Точнее – в их окончательной смерти. Повторяю про себя снова и снова.
Сколько еще понятий отключили от нашего сознания, чтобы поместить в эту как будто добровольную изоляцию и заставить бежать по колесу?
Я направляюсь в кабинет, перебираю пластинки. Прикосновение к ним отчего-то вызывает душевную боль. Перебираю книги на полке и чувствую ярость. Маленькая библиотека, которую я так любил, – сродни моей памяти, выхолощенная и лишенная всякого намека на настоящую жизнь.
Взгляд в спину. Оборачиваюсь.
Снова мы вдвоем. Я и кошка. Сейчас, искупавшись в крови и воспоминаниях, я не способен выносить ее молчаливое презрение. Иду в спальню, завожу стим-станцию на интервал в четыре часа. Погружаюсь в сон.
* * *
Мой кошмар: кружусь с Зофьей в вальсе, но не чувствую ее тепла и не могу разглядеть ее лицо. Внезапно понимаю, что человек, вальсирующий с моей женой, – не я. Потому что я далеко, в сандинской пустыне; мой живот искорежен разрывной пулей. Рядом никого, только песок, который пробирается через рану в мою кровь, ползет по венам, окутывает сердце. Проваливаюсь в пустоту, открываю глаза. Я в отсеке, на стим-подзарядке. Афина сидит напротив и смотрит на меня желтым взглядом убийцы. Медленно встает, идет ко мне. Дергаю рычаг, чтобы отключиться от станции, но рычаг не поддается. Афина прыгает на мои колени, забирается на левое плечо. Ее невероятная тяжесть давит на сердце, заполненное песком, который вместо фрозилита качает в меня трансфузионная система. Афина шепчет мне в ухо, но я никак не могу расслышать ее слова. Тогда она тянется к моему горлу.
* * *
Открываю глаза. На часах шестнадцать тридцать две. Мне не нужно инспектировать комнаты, чтобы определить: Зофья еще не вернулась. Достаточно кошки, которая сидит напротив и смотрит на меня своими желтыми ненавидящими глазами. Очевидно, Афина просидела здесь все то время, пока я был на подзарядке. Может, решала, не перегрызть ли мне горло во сне?
Сон между тем, пусть и кошмарный, произвел целебное действие. Я видел лишь отголоски работы, которой все это время были заняты шестеренки в моей голове. Систематизация, каталогизация, анализ, синтез.
Я помню тепло рук Зофьи. Помню, как она порезалась, пробуя остроту лезвия моей полковничьей сабли. Помню красный цвет ее крови. Если бы она порезалась теперь, на месте пореза образовалась бы ледяная корочка голубого цвета. Такая же, какая покрывает сейчас костяшки моих пальцев.
Я помню наше первое свидание. Та самая набережная, которая снилась мне из ночи в ночь. Разумеется, никакого солнца и голубого неба. Тучи над Санкт-Винтербургом не расступаются никогда. И никогда не прекращается черный снег. Но моя нежность все та же. Как и моя любовь к Зофье.
Я помню ее концерты и турне и мое одиночество.
Я помню мою работу над проектом стим-зомби и ее одиночество.
Я знаю, что я не человек. Я знаю, что она не человек.
Я знаю слишком много.
Но остается чувство, что какого-то кусочка в этой мозаике недостает. Легкость пустоты на том месте, где должна быть еще одна шестеренка, чтобы как следует разогнался наконец механизм моей памяти.
Я все еще не знаю, что произошло на фабрике пять дней назад. Что за сила заставила обрушиться эту хрупкую конструкцию из домино.
Я все еще не знаю, кто стоит за этим грандиозным обманом. Мне видится темная грузная фигура карикатурного злодея, подсвеченная прожектором из-за спины, от чего образуется гигантская зловещая тень, накрывающая собою весь Андеграунд.
Скрип двери. Кошка тотчас срывается с места, чтобы приветствовать хозяйку. Жму на рычаг. Стим-станция нехотя отпускает мое мертвое тело. Но выйти навстречу Зофье не успеваю.
Они заходят. Зофья и… некто. Я знаю, что где-то в закоулках моей головы прячется его имя, но пока еще не способен его найти. На лице его с легкостью читаю признаки серьезных проблем в перфосистемах. Не уверен, что он хотя бы приблизительно понимает, где и с кем находится. Он одет в комбинезон унтер-техникера, слишком тесный для него – не сходится на груди, не прикрывает лодыжки и запястья. Я вижу свежие, не залеченные еще фрозилитовой регенерацией швы. Он оттуда, с фабрики.
– Вацлав.
Зофья улыбается мне своей улыбкой номер два. Это улыбка сомнения, чувства вины и покорности.
Зофья говорит:
– Понимаю, как странно и нелепо это прозвучит… Я знаю этого человека только пять дней. Ты, конечно, скажешь – ерунда, блажь. Но я чувствую, что и минуты не проживу без него.
На этот раз механизмы в моей голове готовы к удару и обрабатывают информацию без задержки и попыток отключиться от тела.
Память тотчас отзывается эхом на слова Зофьи. Мой кабинет в апартаментах на верхнем уровне Эдгар-По-Билдинг. Черный снег за окном. Приглушенный свет газовых ламп. Кошка Афина у меня на руках. Зофья садится на самый краешек вольтеровского кресла у камина. И говорит, говорит, говорит. Точно слова эти копились у нее в голове сжатым паром и усердно, не покладая букв, искали выход. Вот, нашли:
– Тебя не было так долго. Командировки, совещания, лаборатория. Я не могла этого выносить. А потом появился Байрон. Я знаю его всего несколько недель, и это были самые счастливые недели в моей жизни.
Байрон, вспоминаю я. Так его зовут. Юный летчик, герой войны, поэт и задира. Я встречался с ним дважды на каких-то приемах, где он, казалось, должен был выглядеть бледно и неуместно в своем поношенном мундире. Но Байрон всюду делался центром внимания и симпатий. Высокий, статный, с красивым, но асимметричным лицом – очевидный результат контузии, легко исправимый в наше время. Но он не исправлял, нет. Для него всякая память так же дорога, как и для меня. Еще кое-что общее: мы оба любим Зофью.
Зофья говорит:
– Нелепо обращаться к тебе с такой просьбой, но ты и сам понимаешь, что больше обратиться не к кому. У него… Святой Гибсон, я даже не знаю его имени… у него какие-то проблемы… В голове. Ты можешь это исправить?
Память отзывается эхом:
– Он тоже был на войне, получил контузию. Но уже совсем оправился. Я перееду к нему. Квартира на нижнем уровне… Я привыкну. А со временем все наладится. Ты великодушный человек, Вацлав, и все поймешь. В конце концов, мы давно не любим друг друга.
Эта фраза так же хлестко ударяет по мне из воспоминания, как ударила в реальности.
Взгляд туманится, я вновь теряю контроль над собой: механизм моей памяти лихорадочно ищет информацию, ключи к которой получил только что. У него (и у меня) нет никаких сомнений, что информация существует. Та самая недостающая шестеренка. Та самая недостающая катушка перфоленты.
– Вацлав?
Зофья совсем рядом, трясет меня за плечи.
Я говорю:
– Конечно, я помогу, милая. Но сначала вам обоим нужно подзарядиться.
Звучат ли нотки коварства в моем голосе?
Смотрю, как Зофья нежно подводит Байрона к моей стим-станции. Ласково усаживает в кресло, придает правильную позу. Задерживается на мгновение, глядя в его лицо. Когда-то так же она смотрела на меня.
Переключает рычаг. Сама устраивается в соседнем кресле.
Думаю: сейчас, когда они спят, самое время.
Самое время – что?
О, вариантов множество. Вот простейший: воспользовавшись бессознательным состоянием жены, стереть ее память об этом нелепом, нежданном госте. Ей ни к чему этот калека, босяк. Она будет с ним несчастна…
Кошка смотрит на меня с такой ненавистью, будто до последней буквы знает все мои мысли. Я смотрю на кошку. Безумная идея. Безумная и вместе с тем настолько закономерная, очевидная, что я, кажется, могу различить шестнадцатирядные паттерны, из которых она состоит.
Сегодня я уже изменил своим принципам. А кроме того, мой мир перевернулся с ног на голову. Вряд ли станет хуже, если я в дополнение ко всему этому нарушу данное жене обещание.
* * *
Я думал, Афина будет убегать и прятаться. Прежде она довольно успешно предугадывала мои намерения.
Но она сидит на месте, и выражение ее морды кажется мне удовлетворенным. Беру ее на руки. Несу в кабинет. Укладываю на стол, на ощупь изучаю загривок, пока не нахожу нужный позвонок.
Домашние мои очки не так хороши, как рабочие; это ничего. К счастью, кошачьи перфоленты того же размера, что и человеческие. Мне хватает одного взгляда, чтобы найти среди собственных перфолент Афины ту, что явно ей не принадлежит. Она и не спрятана, эта лента, наоборот, выставлена напоказ. Сматываю ее на одну катушку и тогда только замечаю, что лента не изолирована. К ней подключены штифты. И по состоянию транспортной дорожки видно, что за три года система перематывала ее бессчетное множество раз.
Захлопываю кошачий череп. Убеждаюсь, что Афина приходит в себя. Привычка.
Помещаю ленту в перфоскоп.
Я уже знаю, что там увижу. Что я сделал. Не знаю – как. Надеюсь, это был револьвер. И ярость, и слезы, и отчаянье. Мне не станет легче, я не смирюсь, но смогу понять.
Жадно приникаю к окулярам.
Вот он я, жалкий, искалеченный войной и бесчеловечными экспериментами во славу кайзера. Древний старик в свои сорок пять. Уже мертвый, но не понимающий этого.
Вот она, моя молодая, живая и бесконечно прекрасная жена. Последняя нить, удерживающая меня от окончательного падения в бездну. Такая ненадежная.
Запах миндаля из моих кошмаров. Я чувствую его так же остро, как в тот момент, когда подсыпал цианистый калий в ее бокал.
Не револьвер. Не ярость. Не отчаянье. Яд и холодный расчет.
Иду по усыпанному осколками полу. Поднимаю тело Зофьи, несу в лабораторию. Все делаю сам. Каждая шестеренка нынешней Зофьи, каждый ее сустав, вал, перфолента прошли через мои руки.
Очищаю ее память от Байрона, как кайзерская пехота методично зачищает захваченные санд-аламутские города.
Неделю обдумываю все нюансы и детали проекта «Андеграунд».
Мне нужно финансирование, и я посвящаю в свои планы Герберта Стерлинга, воплощение порока и лжи. Он в восторге от моей изобретательности. От моего беспощадного коварства. От моего бездушия. Все те качества, которые так ценит в людях этот дряхлый дьявол. Стерлинг лично модернизирует мой проект будущей фабрики, внося жесткие, но очень прагматичные правки. Без стеснения подсчитывает будущую прибыль.
Пока люди Стерлинга готовят подземные тоннели Санкт-Винтербурга, я инспектирую морги. Выбираю тела тех, кто составит мне компанию в загробном мире. Кто станет опорой и обслугой моего маленького фальшивого счастья.
В течение месяца сплю по два часа в сутки, горстями глотаю амфетамины, чтобы в оставшееся время готовить выбранные тела к посмертию. Вскрытие, потрошение, фаршировка, трансфузия, механизация памяти.
Герберт присылает мне помощников. Это не жест симпатии и доброй воли, а простейший расчет. Кто-то должен будет контролировать работу фабрики после моего добровольного заточения в Андеграунде.
У всех, начиная с Зофьи, я стираю лишние, не отвечающие моим замыслам воспоминания и знания безвозвратно. Какое двуличие!
Данные из собственного мозга считываю еще при жизни, тщательно контролируя процесс. Не меньше недели трачу на изучение памяти и изоляцию тех ее фрагментов, которые могут помешать мне насладиться безоблачным счастьем. Слишком бережно отношусь к каждой частице своего разума, чтобы уничтожать их безвозвратно.
Неожиданно, еще живой, но уже готовый к смерти, узнаю о настойчивости, с которой Байрон ищет мою пропавшую жену. Попытки добиться встречи со мной. Телефонные звонки. Детективы, нанятые на последние кроны.
Это заставляет меня задуматься о запасном плане. Кто знает, не откопает ли Байрон информацию о моем проекте. Каждому будущему жителю Андеграунда устанавливаю незаметную программу-триггер и дубликат перфоленты с незначительным, но определенно моим воспоминанием. На этой же перфоленте спрятаны в шестнадцатирядных паттернах ключи активации тех частей моей памяти, которые я изолировал. Это аварийная кнопка. О чем я думал в этот момент? Неужели всерьез считал, что можно вот так запросто вынырнуть из блаженного неведения, устранить помеху и вновь окунуться в безоблачную жизнь?
Каждый день захожу к Зофье, которая все это время остается без сознания. Рыдаю, обнимая ее колени. Целую холодные руки и заливаю их слезами. Боль содеянного разрывает меня на куски. Только амфетамины и неясный свет в конце тоннеля – мой рай на земле, мой Андеграунд – не позволяют мне окончательно сойти с ума.
В один из таких моментов меня посещает мысль: кто знает, какая случайность может активировать воспоминания, которые, как мне кажется, я надежно изолировал? Все, что касается смерти моей жены и проекта «Андеграунд», я переписываю на отдельную ленту. Долго думаю о хранилище. Люди слишком ненадежны. Еще менее надежны обыкновенные тайники.
Ответом становится Афина, которая, как и я, скорбит о хозяйке и приходит ко мне за лаской и утешением. До этого момента я даже не думал, что кошку тоже следует пригласить в посмертие.
Это последнее воспоминание. О том, что произошло дальше, можно судить разве что по результату. Почему я не изолировал перфоленту, а вместо этого приговорил Афину к знанию, которое не мог вынести сам? Неужели, как всякому грешнику, мне нужен был свидетель?
Я не знаю.
И впервые в жизни не хочу знать.
* * *
Возвращаюсь в спальню. С минуту смотрю на мирно спящих жену и ее любовника. Это невозможно, но мне кажется, что левая рука Зофьи слегка сдвинулась, чтобы быть ближе к Байрону. Откуда это все – эта нежность, любовь, отчаянная, безрассудная? Я вычистил Байрона из головы Зофьи, каждую крупицу его, каждую тень. Как он пробрался туда снова?
Я не знаю. И не хочу знать.
Афина вскакивает на колени Байрону и сворачивается клубком. Глаз не закрывает. Следит за мной. Без былого презрения, но и без симпатии, которая, я помню, когда-то была у нас с ней взаимной.
Странно было бы ожидать иного – обрывки моей исповеди наверняка развеяны по всей ее перфосистеме. Нелепо искать прощения у кошки, но больше искать его не у кого.
Открываю черепную коробку Байрона. Люди Стерлинга оказались бездарными учениками. Автоматически, почти не задумываясь о сути того, что делаю, перенастраиваю, исправляю, лечу. Почти случайно, сам того не желая, просматриваю несколько лент, но только недавних. Старые воспоминания перемещаю осторожно, точно сапер – сандинские не разорвавшиеся снаряды. Не хочу видеть живую Зофью глазами ее любовника. Слишком хорошо понимаю теперь, на что способен. И не люблю повторять ошибки.
Узнаю, как долго и кропотливо Байрон искал ее, свою Зофью. В газетах писали, что мы с ней отбыли за океан. Он не верил. В газетах писали, что она дала концерт на передовой, вдохновляя отборные войска кайзерства перед атакой. Он не верил.
Он поверил, когда после смерти Стерлинга (Стерлинг умер, надо же – чувствую смутное удовлетворение) всплыла информация об Андеграунде. Он пытался пробраться сюда живым – безуспешно. Тогда он посетил нотариуса и составил документ, в котором недвусмысленно завещал свое тело Андеграунду, после чего аккуратно вскрыл вены в ресторане «Сеятель ветра».
Узнаю, что произошло пять дней назад. В лентах нет информации, как и когда именно увидела и узнала его Зофья. Пришлось ли ей предварительно вырезать его внутренности или зашивать его начиненное металлом тело? Ясно только, что с конвейера она забрала его уже после установки перфосистемы, но еще до процедуры очистки. Я вижу картинку только с момента активации Байрона. Зофья укладывает на конвейер нагую женщину. Это Луиза, та самая Луиза Манн, которую так упорно пытался найти ее муж Анатоль. Она отключена и отправляется в цех очистки памяти. Что ж, теперь они с Анатолем почти равны. Как Зофье удалось все это провернуть? Победить программу автомеха, которая предписывала находиться строго на рабочем месте и добросовестно выполнять свои обязанности. Пойти на преступление. Отключить Луизу. Вывести с фабрики нелегала так, чтобы этого никто не заметил… Никто, кроме Сибиллы Жерар.
Зофья прятала его в дальнем тоннеле, каждое утро отводила к общественным стим-станциям. Каждый вечер возвращала в укрытие. Очевидно, надеялась, что хаос в его голове утрясется сам собой.
А потом решилась прийти ко мне.
Чего ей стоило все это?
Я не знаю и не хочу знать.
* * *
Я, который так любил все знать и понимать, оставляю вопросы в прошлом.
Мне не нужны, как бывало прежде, все ответы.
Мне нужен один, и я знаю, где его искать.
Но сначала нужно завершить кое-какие дела.
Я не идеалист и понимаю, что, единожды получив в свои руки оружие или технологию, люди с верхних уровней никогда от них не откажутся. Огромный механический монстр запущен, и даже если передушить всех, кто стоит у его штурвала, на их место придут другие. Смерть Стерлинга ничего не изменила. Наверняка на военной кафедре Винтербургского технологического уже готовят специалистов – проектировщиков, ремонтников, монтажников, мемористов. Специалистов, которые совсем скоро развернут мобильные фабрики на передовых и станут раз за разом поднимать павших солдат и возвращать их в строй.
Я не могу спасти всех.
Но есть люди, которых я, лично я, втянул в это отвратительное посмертие.
У меня есть три пути.
Первый: оставить все как есть. Эта мысль мне невыносима. Я вспоминаю о фабричных работницах, которым приходится сортировать трупы, препарировать их, купаться в крови и желчи, выслушивая при этом насмешливые реплики живых охранников, не имея ни права, ни возможности ответить, – и на месте каждой из них мне представляется Зофья.
Второй: я могу убить всех нелюдей, которых создал. Это не будет даже убийством, технически они давно мертвы. Это несложно. Но я вспоминаю веселый смех Сибиллы Жерар, доверчивое лицо Лето, влюбленный взгляд Зофьи…
Я выбираю третий путь.
Всю ночь провожу в операционной на центральной площади. Лихорадочно пишу программы, вычитываю, исправляю, переписываю набело. К утру все готово. С помощью перфоратора делаю ленты-эталоны. В идеале нужен тест на живом (мертвом) человеке, но на это нет времени.
В шесть двадцать утра возвращаюсь на фабрику. Полчаса уходит на перенастройку автомеха. Вставляю эталон-ленты, даю команду на производство дубликатов.
Через час третья смена покинет фабрику и получит новый набор перфолент с новыми рефлексами, новой информацией и механизмами осознания этой информации.
Через час первая смена выйдет на работу. И вместо программы, предписывающей им покорность и трудолюбие, люди войдут на фабрику пусть мертвыми, но свободными и полными достоинства.
Я не знаю, чем это закончится.
Грядет ли революция стим-зомби или мертвые смогут договориться с живыми? Принес ли я войну в самое сердце Санкт-Винтербурга? Проклянут ли меня потомки навеки или имя мое исчезнет из этого мира вместе с моим сознанием?
Вся моя жизнь, в том числе посмертная, – медленное падение в бездну, из которой мне никогда уже не выбраться.
Давление пара ослабевает, и контроллеры в моей голове бьют тревогу. Безудержно крутятся перфоленты с инстинктами и рефлексами, штифты бьются в истерике, требуя немедленно подключиться к стим-станции.
Я надеюсь уйти по тоннелю так далеко, чтобы меня не успели найти.
Я надеюсь узнать ответ на свой последний вопрос.
Показать оглавление

Комментариев: 3

Оставить комментарий

  1. Владимир
    Давно так не хохотал! Дивов молодец как всегда!
  2. Игорь
    "Я не робот", в поле комментария - очень в тему!
  3. Ольга
    Неплохой рассказ, только вот еще одной печалькой мир наполнился...