Затерянный дозор. Лучшая фантастика 2017 (сборник)

4

Тревожная сирена завыла, когда ее ждали меньше всего. Выматывающий тягучий звук покатился по коридорам базы, поднимая землян на ноги. В тот момент Остапенко согласовывал с Караваем список вывозимых материалов и образцов, ранжированных по сложности транспортировки. Командир экспедиции и научный руководитель посмотрели друг на друга.
– Твою ж мать! – выругался полковник.
– Может быть, пыльная буря? – предположил Остапенко, хотя и сразу догадался, внутренне холодея, что буря здесь ни при чем.
– До начала сезона еще месяц как минимум, – напомнил Каравай, подразумевая, естественно, земной месяц.
– Иногда бывают климатические флуктуации, – сказал Остапенко.
Им обоим приходилось говорить громче, чем обычно, чтобы перекричать сирену.
– Сам-то веришь, а? – поинтересовался Каравай.
Остапенко помотал головой. Полковник встал со стула, повернулся к приоткрытому сейфу, полминуты покопался в нем, после чего вытащил револьвер в ременной кобуре и подпоясался, словно ковбой из вестерна.
– Пошли, – сказал Каравай.
В радиальном коридоре они встретили начбеза Кудряшова. Тот был при карабине и кожаном бандольере, переброшенном через плечо.
– Как-то неспокойно, – сказал Кудряшов, кивком приветствуя товарищей.
– Кто запустил сирену? – спросил Каравай.
– Ее можно запустить из двух мест, – Кудряшов говорил так, словно командир и научрук этого не знали, – с центрального поста и из наблюдательного пункта на метеостанции. Грешу на Григоряна. Но сначала нужно осмотреться и прикинуть что к чему.
– Согласен, – подытожил Каравай.
Все трое направились к шлюзовой камере. В кольцевом коридоре им попался Стеблов, одетый в спецкостюм, с баллонами за спиной, в руках он держал респиратор. Археолог был бледен, руки тряслись.
– Там… – сказал он, указывая в сторону шлюза, – там… дети!
Каравай ухватил его за ткань на груди:
– Какие дети, млин? Ты в своем уме, а?
– Кхе-се-ле-ти, – с трудом выговорил Стеблов, ему почему-то не давалось это слово. – Дети мажоидов. Они просят помощи!
Остапенко почувствовал сильную тошноту, голова закружилась. Он сам не ожидал такой слабости от себя, но среагировал быстро: расставил ноги и чуть наклонился корпусом вперед. К счастью, почти сразу отпустило, и на смену отчаянию пришла волна деятельной энергии.
– Надо наружу! – заявил Остапенко и побежал к шлюзу.
Он не стал надевать спецкостюм, будучи уверенным, что помощь нужна сейчас, немедленно, поэтому нацепил первый же попавшийся в стойке респиратор с мембранной коробкой, подхватил баллон, забросил его за спину, а ремнями подвески и дыхательным шлангом занимался уже в камере, дожидаясь, когда снизится давление, что позволит открыть внешний люк.
Поспешность Остапенко в желании помочь кхеселети сыграла свою роль: он оказался снаружи первым. И сразу остановился. Были уже сумерки, тени заметно вытянулись, а ржавый грунт под ногами приобрел темно-коричневый оттенок. Небо, наоборот, совсем обесцветилось, поэтому стало больше походить на земное, каким оно бывает в непогожий вечер. Остапенко обожгло морозом, но сейчас он даже думать не мог о холоде, потому что перед шлюзом и впрямь скопились кхеселети. Их было пятеро. В возрасте двух-трех земных лет они уже почти во всем походили на половозрелого мажоида, хоть и меньших размеров – с немецкую овчарку. Главное отличие – карапакс формируется обычно годам к восьми, поэтому сейчас он выглядел не как здоровенный панцирь, под который мажоид может целиком спрятаться, а как розоватая костяная пластинка на мягкой безволосой спине.
Детеныши мажоидов тянули к Остапенко свои шестипалые ручки и повторяли на разные лады, сухо покашливая и шепелявя: «Пшомощь, пшомощь, пшомощь», а тот вдруг понял, что не узнает ни одного из них. Обучение кхеселети продолжалось весь последний год; в нем, кроме Остапенко, принимали участие ксенологи: Зайцева с большей охотой, Штерн – с меньшей. И научруку с какого-то момента стало казаться, что он различает подопечных: вон у того, например, пластинка на спине более темная по цвету, чем у остальных, почти черная, а у того кожа более гладкая, без бугров и бородавок, тот повыше, а этот совсем маленький. Он даже имена им давал: Черныш, Модник, Бугай, Мелкий и тому подобные. Но теперь все они казались на одно «лицо», словно какие-нибудь садовые улитки. И все-таки они – дети!
Остапенко собрался, вдохнул поглубже и воззвал:
– Тихо! Тихо! Тихо! Спо-кой-но! Все мол-чат, я го-во-рю.
Он всегда так поступал во время уроков с кхеселети, если терял контроль над ними. Подействовало и сейчас: общий хор затих, голосовые мешки опали.
– Что слу-чи-лось? – спросил Остапенко, тщательно по слогам выговаривая каждое слово. – Кто вас при-слал? За-чем вам нуж-на по-мощь?
Сзади с хлопком открылся люк, и рядом встали Каравай и Кудряшов: оба держали оружие на изготовку и настороженно озирались вокруг.
– Хаш шоешос шекхас кхос, – сказал один из кхеселети, находившийся ближе остальных к Остапенко. – Щетха кхаших кнельжша.
– Вы что-нибудь понимаете? – спросил Каравай.
– Только отдельные слова, – признался Остапенко. – Они же дети, постоянно смешивают языки. Хотя кнельжша – это нельзя, вполне по-русски. По-че-му кхаших нель-зя? – обратился он к ближайшему кхеселети.
– Накхш кнельжша кхаших, – отозвался тот. – Пшомощь, Шсаргей, пшомощь…
Зачем кхеселети просили помощи, стало ясно практически сразу, но исправить ситуацию земляне не успели.
– Всем внимание! – загремел Каравай. – Чужие справа!
Из-за купола оранжереи выбежали три черных мажоида. Они приостановились, словно бы примеряясь, а затем устремились по прямой на людей, быстро перебирая четырьмя ходовыми лапами.
– Полковник, команду! – воззвал Кудряшов, прикладывая карабин к плечу.
– Не стрелять! – крикнул Остапенко. – Черные никогда не нападают…
За лихорадочные полминуты мажоиды преодолели расстояние, отделяющее оранжерею от центрального купола базы. Остапенко никогда еще не видел их так близко: черные действительно избегали любых контактов, удаляясь или прячась при одном только появлении землян. И они действительно очень сильно отличались от своих красных собратьев, больше напоминая не крабов, а скорпионов. Сходство с последними усиливал устрашающий членистый хвост – постабдомен, заканчивающийся грушевидным тельсоном, внутри которого, как полагал ксенолог Штерн, скрывалась смертоносная игла. У красных мажоидов тоже был подобный хвост, но неразвитый, рудиментарный, без ядовитой железы.
– Шоешос… – успел произнести ближайший кхеселети.
И тут же в его мягкое, пока еще не прикрытое карапаксом тело вонзилось острое жало подбежавшего мажоида. На песок полилась кровь – такая же красная, как у людей. Ужаленный детеныш завалился на бок, подергался и затих, глазки-бусинки закрылись. Убивший его черный тут же развернулся и снова взмахнул хвостом, поразив следующего кхеселети. Нервы у землян не выдержали, и Кудряшов начал стрелять без команды. Каравай после небольшой паузы присоединился к нему. Однако черные двигались так быстро и непредсказуемо, что пули уходили в грунт, а две или три даже попали в детенышей.
Еще через минуту все было кончено. Пришедшие к базе кхеселети были мертвы, а два черных мажоида огромными прыжками убегали прочь. Третий, которого все-таки выцелил и подстрелил Кудряшов, вертелся волчком на одном месте, разбрызгивая кровь и громко по-змеиному шипя; членистый хвост то взлетал, то опадал, оставляя на грунте странный узорчатый след. Полковник Каравай, ни слова не говоря, перезарядил револьвер, сделал шаг вперед и тщательно, в два выстрела, добил раненого мажоида.
– Твою ж мать, а? – сказал он с чувством.
Остапенко не услышал ругательство. Он вообще ничего не замечал вокруг. Он упал на колени и пополз к затихшим кхеселети, словно надеялся, что оглушающее горе способно прорвать ткань настоящего и вернуть к жизни тех, кто теперь навсегда остался в прошлом.
Назад: 3
Дальше: 5
Показать оглавление

Комментариев: 3

Оставить комментарий

  1. Владимир
    Давно так не хохотал! Дивов молодец как всегда!
  2. Игорь
    "Я не робот", в поле комментария - очень в тему!
  3. Ольга
    Неплохой рассказ, только вот еще одной печалькой мир наполнился...