Затерянный дозор. Лучшая фантастика 2017 (сборник)

2

На последнем километре дороги двигатель краулера начал взревывать и громко чихать. Остапенко опасался, что застрянет посреди канала, но машина все же вытянула до высокой каменной аэлиты на границе оазиса-поселения, где обычно дожидался Кхас.
Было три часа пополудни, солнце стояло высоко, а температура за бортом поднялась до плюс пятнадцати по Цельсию – практически летняя погода, редкая для середины осени. Научрук оставил доху в вещевом ящике, но плотно зашнуровал спецкостюм, надел очки-консервы, регенеративный респиратор, баллон с кислородом, проверил работу клапанов и мембранной коробки. Потом разгерметизировал кабину и встал на плотный грунт.
Древний канал окончательно пересох лет за тридцать до начала работы первой экспедиции, такырные трещины забил наносной песок, и они угадывались лишь в отдельных местах на откосах. Вверх по руслу, километрах в пяти, были хорошо видны развалины какого-то мощного сооружения: то ли насосной станции, то ли шлюза-регулятора – точно сказать нельзя. Севернее этих руин, обозначенных на картах под безликим индексом «С7», никто пока не заходил: там был низкорослый лес из кривых, жмущихся к грунту деревьев, похожих на земной саксаул, и там была территория черных мажоидов, стремительных и опасных, избегающих контактов с людьми и ведущих, по-видимому, ночной образ жизни. Когда-нибудь черными мажоидами пришлось бы заняться всерьез, и командир экспедиции полковник Каравай строил по этому поводу всевозможные планы, однако им, похоже, теперь не суждено было воплотиться в жизнь.
Остапенко постоял, привыкая к сухому разреженному воздуху и поглядывая в сторону руин «С7», потом без спешки вразвалочку направился вверх по откосу, к каменной аэлите. С этими изваяниями, встречавшимися часто по берегам каналов, тоже еще не разобрались. Они были определенно антропоморфными и при первом осмотре вызывали у причастных воспоминания о половецких бабах, выставленных во многих краеведческих музеях Союза. Однако на том сходство исчерпывалось: Стеблов, единственный археолог экспедиции, утверждал, что аэлиты – это не столько изваяния, сколько вертикальные плиты, покрытые плотными рядами петроглифов, а их кажущаяся антропоморфность является следствием игры человеческого воображения, склонного упорядочивать даже очевидный хаос, вычленяя в нем знакомые очертания. Датировать аэлиты не получилось. Было ясно, что они построены сравнительно недавно, то есть в эпоху высыхания каналов и связанного с этим заката местной цивилизации, но кто их ставил и зачем, не знали и старейшины. По крайней мере так говорил Кхас, а Остапенко ему верил – почему бы не верить?
Красный мажоид сидел на гребне молодой дюны, наполовину зарывшись в песок и практически слившись с ним цветом. Мимикрия была столь совершенной, что, не ищи Остапенко специально, он прошел бы мимо Кхаса, не заподозрив постороннего присутствия. Но он, разумеется, не прошел, а поднял руки над головой и помахал раскрытыми ладонями.
В замкнутом состоянии типичный мажоид напоминает мажидового краба-паука, только без клешней; отсюда и название, которое присвоили этим существам ксенологи. На самом деле устрашающий краб-паук – всего лишь защитный карапакс, под которым прячется мягкое тельце, покрытое редким волосом. При появлении Остапенко мажоид показался наружу: в передней части выдвинулась телескопической штангой длинная шея, увенчанная круглой головой с четырьмя маленькими глазами-бусинками и толстогубым, похожим на человеческий ртом. Изящные шестипалые ручки и сморщенные голосовые мешки дополняли сюрреалистический образ, неизменно шокирующий неофитов.
– Хшо хашикхо, Кхас! – сказал Остапенко, воспользовавшись местным приветствием.
Мембранная коробка искажала голос, придавая ему механическую лязгающую резкость, однако мажоиды, как было установлено путем особого эксперимента, намного лучше воспринимали человеческую речь, переданную через динамики, нежели услышанную непосредственно. Кхас быстро надул мешки и ответил:
– Шдравсштвуй, Шсаргей.
Кашляюще-шипящий язык красных мажоидов, конечно, стоило бы изучить и выучить, но у экспедиции традиционно не хватало кадров: из тридцати человек восемнадцать – инженеры, обслуживающие экспедиционную базу, а два штатных ксенолога, Зайцева и Штерн, были по основному образованию биологами, совмещавшими с научной работой обязанности врачей. Лингвистику всякий раз откладывали на потом, в результате Кхас, отиравшийся у базы землян еще со времен первой экспедиции, сам заговорил по-русски, проявив удивительную сообразительность.
Тяжело ступая, Остапенко поднялся на гребень. Здесь было ветрено, воздушный поток с севера нес мелкие песчинки, что предвещало скорое наступление сезона бурь.
– Как твои дела, Кхас? – спросил Остапенко.
– Кхдела плокхо, Шсаргей, – ответил мажоид.
Остапенко удивился. На его памяти это был первый случай, когда Кхас заявил, что «кхдела плокхо».
– Что случилось?
– Кхсемляне укходят, Шсаргей. Плокхо.
До Остапенко не сразу дошел смысл сказанного, а когда дошел, он удивился еще больше. Получалось, что мажоид каким-то образом узнал об эвакуации чуть ли не в то же самое время, когда о ней узнало руководство экспедиции. Снова завертелись давние мыслишки, что Кхас и его соплеменники только прикидываются невежественными дикарями, а в действительности обладают технологиями, которые пока еще землянам недоступны. Штерн как-то рассуждал о «телепатическом органе»: дескать, в условиях разреженной атмосферы голосовых мешков явно недостаточно для быстрой надежной связи, особенно при нападении хищников или, наоборот, охоте, поэтому у мажоидов в процессе эволюции сформировался особый отдел мозга, способный обмениваться информацией посредством электромагнитного излучения. Однако обосновать свои слова ксенолог не мог: в его распоряжении находилось всего-то три старых карапакса красных мажоидов и один неполный постабдомен черного – по этим останкам трудно что-либо сказать о конкретных анатомических деталях. Командир экспедиции Каравай высмеял Штерна, заявив, что если мозги мажоидов работают как радиостанция, то ксенологу прежде всего нужно искать антенны, а поскольку антенн у мажоидов не видно, то и говорить не о чем. Остапенко имел особое мнение насчет происхождения и способностей предков Кхаса, однако и сам понимал, что оно имеет мало отношения к серьезной науке, поэтому публично его не озвучивал.
– Да, мы уходим, Кхас, – сказал Остапенко. – Старейшины Земли решили отозвать нас домой. Но мы обязательно вернемся.
– Кхсемляне укходят накхвсекхда, – заявил Кхас.
– Нет, не навсегда! – сказал Остапенко. – Мы вас не бросим.
– Вхы брокхсите нашс, Шсаргей. Не хковори обхман.
– Значит, такие у вас настроения, да? Я могу встретиться со старейшинами?
– Шстарейшины не кхотят вшстрешчать кхсемлян.
Остапенко почувствовал озноб: наверное, все-таки стоило надеть доху. Или это нервное?
– Мы собираемся оставить вам свои припасы, – сказал он, – технику для бурения скважин, электростанцию, оранжерею, сельскохозяйственные инструменты, радиооборудование. У нас есть много полезного. Чем-то вы умеете пользоваться, но кое-что придется освоить прямо сейчас. Нельзя терять время. Я прошу старейшин направить к нам всех свободных кхеселети, которые понимают язык землян.
– Шстарейшины шсапретили кхеселети вшстрешчать кхсемлян, – сказал Кхас. – Кхнам кхне кнушны прикхпашсы.
Остапенко начал злиться. Еще ни разу он не получал столь категоричный отказ со стороны красных мажоидов. Позавчера, в минувшую встречу, Кхас болтал без умолку, путался в словах, задавал по своей привычке очень детские вопросы, на которые не всегда можно было подобрать ответ. Его нынешняя лаконичность пугала. Черт, подумал Остапенко, мы ведь даже толком не знаем, какая у тут них иерархия! Нам сказали, что старейшины главные, и мы приняли информацию как должное, опираясь на опыт примитивных земных племен. Но при этом относились к старейшинам снисходительно, словно к совещательному органу, с которым можно посоветоваться, у которого можно узнать нечто новое или, наоборот, хорошо забытое старое, но к которому невозможно относиться всерьез. Мы же передовые, самые пионерские и прогрессивные, а они – нечто отжившее, архаичное, как лысый деревенский поп у своего замшелого прихода. Или как вонючий шаман с раскрашенным бубном и пустыми глазами, объевшийся грибов. Кто они против нас? Тьфу и растереть! Остапенко вдруг понял, что ни разу за все время своего знакомства с Кхасом – между прочим, два местных года, то есть четыре земных – он не задумался о роли, которую любознательный мажоид играет в местном сообществе. А ведь стоило бы задуматься, тем более что тот выступал переводчиком при старейшинах, сопровождал ученых во время их вылазок по окрестностям, участвовал в обучении кхеселети, недавно вылупившихся из яиц. По всему выходило, что он авторитетный мажоид, лидер – но так ли это? Может быть, старейшины благоволили Кхасу только потому, что он первым установил контакт с землянами и обеспечивал взаимовыгодную коммуникацию? Теперь ситуация изменилась, земляне улетают, а его услуги становятся не нужны.
– Послушай, Кхас, – сказал Остапенко. – Я понимаю, что ты… вы все чувствуете себя обманутыми. Но нужно думать о будущем… готовиться к будущему. С нашими припасами вам будет легче пережить сезон бурь и зиму. Объясни, прошу тебя, старейшинам, что благоразумнее воспользоваться нашим предложением, чем с ходу отвергать его. Чистая вода, вкусная еда, электрический свет, надежные инструменты. И мы ничего не потребуем за все это… Подарок… Это наш подарок вам.
– Кхне нхадо пкходаркхов, Шсаргей, – сказал Кхас. – Шоешос придутх. Ш-шесть шсолншц, дкхва по ш-шесть, дхдюсшина кхаших.
Последнее заявление мажоида было непросто понять, однако на пике обострения чувств Остапенко показалось, что он разобрал все сказанное, кроме одного слова, которое вроде бы услышал впервые.
– Кхаших? – переспросил он. – Дюжина кхаших? Кто такие кхаших?
– Кхаших – это я, – очень четко произнес Кхас.
Назад: 1
Дальше: 3
Показать оглавление

Комментариев: 3

Оставить комментарий

  1. Владимир
    Давно так не хохотал! Дивов молодец как всегда!
  2. Игорь
    "Я не робот", в поле комментария - очень в тему!
  3. Ольга
    Неплохой рассказ, только вот еще одной печалькой мир наполнился...