Русский гигант КВ-1. Легенда 41-го года

Глава 3
Ищем своих…

Ближе к вечеру все три уцелевших танка свернули в лес. Гнали бы и дальше в надежде найти свою отступавшую бригаду или присоединиться к какой-либо воинской части.
Но пришлось прятаться от налетавших два раза немецких самолетов. Пока везло, что день был пасмурный, авиация сильно не надоедала. Однако самолеты-разведчики изредка появлялись.
«Мессершмитт-109» пронесся на скорости, мелькнув серебристым, как у судака пузом в просветах между низкими сырыми тучами. Группу Серова он либо не заметил, либо не посчитал нужным связываться. Чего там три танка, когда на обочинах застыли десятки машин. Большинство разбитые, сгоревшие, но много вполне исправных на вид.
Второй раз налетела пара устаревших разведчиков «Хеншель-126». Эти машины с крылом над кабиной не гнали с такой скоростью и шли гораздо ниже, высматривая дорогу и лес. И пилоты в них сидели более опытные, знающие свое дело.
Но и Ерофеев был готов к такой встрече. Приказал заранее снять три пулемета для отражения возможных атак с воздуха. «Хеншели» кроме скорострельных пулеметов МГ-15 (тысяча выстрелов в минуту) несли по несколько бомб-«полусоток».
Пилоты решили, что удирающие без оглядки три русских танка, в том числе один тяжелый, как раз подходящая цель. Авиабомба весом пятьдесят килограммов не уступает по мощности тяжелому фугасному снаряду и при удачном попадании способна разнести и «тридцатьчетверку» и КВ.
Головной «Хеншель» не знал, что по обочине дороги уходят на восток машины, вышедшие из тяжелого жестокого боя. На броне сидят остатки пехотного взвода тоже воевавшего до последнего раненые и обожженные бойцы. Их уже не могла испугать пара самолетов с ярко-оранжевыми капотами и огромным черно-белым крестом через весь фюзеляж. Бойцы ждали этой атаки, приготовив пулеметы и винтовки.
– Ну, давай, не тяни! – держал наготове пулемет Петр Бережной, единственный уцелевший танкист из экипажа капитана Серова.
Щелкали затворами винтовок красноармейцы из взвода младшего лейтенанта Трифонова. Даже раненые и обожженные танкисты нашаривали в карманах пистолеты и «наганы».
Головной «Хеншель» пошел в атаку с пологого пикирования, снизившись до высоты пятисот метров. Танки продолжали свой ход, а навстречу «Хеншелю» блеснули вспышки пулеметных очередей и винтовочных выстрелов. Пули звенели о металл, пробивая фюзеляж и крылья. Пилот понял, что снижаться дальше опасно – надо срочно выходить из зоны обстрела. Чтобы облегчить вираж, он сбросил три бомбы сразу. Самолет встряхнуло, а скорость увеличилась.
Второй «Хеншель» тоже сбросил бомбы. Не следует представлять, что экипаж самолетов охватила паника, и они бросали бомбы куда попало. Легли «полусотки» довольно точно, хотя ни в одну из машин не попали. Однако крупный осколок пробил броню БТ-7 и смертельно ранил заряжающего.
Погиб один из бойцов взвода Трифонова. Взрывная волна сбросила с брони несколько человек, от удара умер обожженный танкист.
«Хеншели» улетели, не делая больше попыток атаковать русские танки, хотя имели на вооружении четыре пулемета. Один самолет был поврежден, двигался рывками, то теряя высоту, то густо дымя перегревшимся двигателем, с усилием удерживая курс.
– Крепко ему врезали, – сказал взводный Трифонов. – Вон, сосну едва крылом не задел. Шлепнется где-нибудь.
– Шлепнется или нет, неизвестно, – отозвался Ерофеев, – но «Юнкерсы» может по рации вызвать. Нам лучше с дороги убраться.
Остановились среди густых развесистых дубов. В первую очередь надо было заняться ранеными и обожженными. Двое танкистов, обгоревшие до костей, были обречены. Помочь им никто бы не смог.
Медсестра Сима Долгова смотрела на обреченных людей, не зная, что делать. Фельдшер Иван Лыков пытался влить им в рот разбавленного спирта, но это удалось сделать только молодому лейтенанту. Второй танкист с запекшимся ртом и горлом не мог глотнуть даже воды.
Лейтенант лет двадцати, с трудом выталкивая слова, хрипло спросил:
– Скоро до своих доберемся?
– Скоро, – кивнула Сима. – Постарайтесь поспать.
– Егором меня зовут, – так же медленно, с усилием продолжал лейтенант. – Если умру, документы…
На большее сил у него не хватило, и он похлопал ладонью по нагрудному карману, давая понять, что там находятся документы. Подошел Федор Ерофеев, тронул его за плечо:
– Ты брось насчет «умру». Тебе еще жить и воевать. Подумаешь, шкура обгорела. Заживет…
– За-жи-вет, – с трудом повторил Егор и закрыл глаза.
Фельдшер Лыков и медсестра Сима вытаскивали пинцетами мелкие осколки у раздетого до пояса сержанта-танкиста. Тот скрипел зубами от боли и напрягал крепкие мышцы. Не выдержав, попросил:
– Налейте еще спирта, а я передохну хоть пяток минут. Сколько железяк еще осталось?
– На, пей свой спирт… сколько осталось, столько и вытащим, – протянул ему кружку Иван Лыков.
Это был сержант-башнер из танка БТ-7, пробитого осколком авиабомбы. Заряжающий с накрытой окровавленной тряпкой головой лежал вместе с другими погибшими, среди которых был их командир роты капитан Серов.
– Повезло тебе, – сказал Лыков. – Осколок от авиабомбы размером с ладонь. Мог бы и танк поджечь, а удар парнишка-заряжающий на себя принял. Вас всех спас.
– Режьте дальше, – перебил его наводчик, – а то еще спирта просить буду.
– Больше не получишь. Терпи.
Через полчаса перебинтованный от пояса до плеч сержант, покачиваясь, дошел до навеса, где лежали остальные раненые, и опустился на бушлат.
Раненых и обожженных было семь человек. Из них трое, по словам фельдшера Лыкова, безнадежные. Остальным оказали помощь, перевязали, сменили старые повязки, промыли раны.
Сима Долгова, небольшого роста, со светло-русыми, коротко стриженными волосами, непроизвольно прижалась к Федору Ерофееву, который слушал доклад своего временного заместителя, лейтенанта Астахова Никиту.
Ни для кого не было секретом, что Федор и Сима встречаются. Поэтому медсестра настояла остаться с ротой прикрытия, мотивируя это тем, что там наверняка будет много раненых. Капитан Серов разрешил, хотя не преминул заметить:
– Не слишком удачное время выбрали любовь крутить. Смерть кругом, войне конца-края не видать.
– Мы не любовь крутим, – запальчиво ответила младший сержант Долгова, – а любим друг друга.
– Это не одно и то же?
– Нет!
Сима могла себе позволить так разговаривать с капитаном, а Федор помалкивал. Все, нет уже в живых добродушного капитана, а остатками роты командует Федор и слушает доклад.
Лейтенант Астахов, закончивший военное училище летом сорок первого года, привыкший к повседневной выправке, держа ладонь у виска, четко перечислял имеющиеся силы:
– Поврежденный БТ-7 приводят в порядок. Я направил туда двух танкистов с подбитых машин, в том числе Бережного Петра. Снарядов в наличии на обе машины тридцать шесть штук, из них с десяток бронебойных. К пулеметам по два диска осталось.
– Понятно. Трифонов, у тебя как?
– В строю двадцать четыре человека, считая меня и помкомвзвода Лазарева. Из прежнего состава остались четырнадцать бойцов. Десять человек подобрали из числа отступающих.
– Как они в бою себя показали?
– Нормально. Воевали смело.
– Что с оружием и боеприпасами?
– Три ручных пулемета и штук по семьдесят патронов к каждому.
– Хреново. На полчаса боя не хватит.
– Сколько есть. Трофейных автоматов четыре штуки, но к ним патронов тоже в обрез. Противотанковых гранат не осталось, «лимонки» и «РГД» тоже в немцев покидали.
– Хоть с толком?
– Думаю, всем взводом, десятка полтора гансов перебили. В плен никого не брали – ребята шибко обозленные. Противотанковой гранатой броневик подбили. Но у него крупнокалиберный пулемет, такую стрельбу открыл, ну и сумел уйти, хотя дымил, как паровоз. Может, сгорел где.
– Может, и сгорел. Но вряд ли. Добивать надо было.
– Что могли, то сделали, – засопел Матвей Трифонов, опытный расчетливый командир, хорошо показавший себя в бою и защищавший танки от немецких саперов. – Люди голодные, курево кончилось.
– Значит, добывать надо. Пошлем Астахова Никиту. На танке хоть что-то привезти можно. Пошарят на дороге, в деревню заедут. Ты им в помощь Лазарева Михаила и пару бойцов дашь. Оба ребята расторопные, что-нибудь найдут. Снаряды и патроны нужны, горючее на исходе. Ты, Михаил, постарайся в первую очередь солярки найти. У нас горючего для КВ всего ничего осталось.
Июль сорок первого года немецкие генералы назовут «месяцем успехов, которые не стали победой». В июле немецкие моторизованные колонны уверенно продвигались вперед, сумев занять за первые полтора месяца десятки городов и сотни населенных пунктов.
Порой, подходя к какому-то городу, немецкое командование, не скрывая своих планов, сбрасывало с самолетов листовки, в которых указывались даты взятия того или иного города. Предлагалось зря не жертвовать людьми, а сдаваться или отступать. И зачастую этот «график» выполнялся день в день.
Это оказывало сильное моральное воздействие и на бойцов Красной Армии, и на гражданское население. Неужели немецкие войска настолько сильные, что так уверены в себе!
Словно подтверждая это мнение, по дорогам двигались многотысячные колонны оборванных понурых пленных. А мимо них шли нескончаемым потоком немецкие машины, танки, бронетранспортеры. В небе также хозяйничала авиация врага.
Однако не так было все просто. Немецкая пропаганда старательно умалчивала упорное сопротивление, которое с первых дней оказывали наши части. Всего лишь день командование вермахта планировало на взятие Брестской крепости. Однако бои в цитадели окруженного со всех сторон гарнизона продолжались до середины июля.
В августе продвижение немецких войск замедлилось. Стремительного марша и запланированное взятие Москвы за 8-10 недель не получилось.
Ожесточенное сражение развернулось под Смоленском. 21 июля советское командование предприняло попытку организовать контрнаступление широким фронтом против самой мощной немецкой группы армий «Центр», нацеленной на Москву.
Заставить немцев отступить не удалось. Однако наши части сумели остановить продвижение врага на Москву. В Смоленском сражении в августе сорок первого года немецкие войска впервые были вынуждены остановить наступление и перейти к обороне. В течение двухмесячных боев группа армий «Центр» потеряла почти половину своей бронетехники и двадцать процентов личного состава.
Целью моей книги является не историческое исследование. Но эти факты наглядно показывают изменение обстановки на советско-германском фронте уже через месяц-полтора после начала войны.
Здесь с неожиданной для вермахта стороны проявили себя тяжелые русские танки КВ-1, производство которых спешно наращивалось.
Бóльшая часть потерь этих машин приходилась на неисправности и поломки. Экипажи КВ-1 зачастую не имели достаточного опыта вождения и устранения поломок.
И тем не менее «Клим Ворошилов» своим появлением на фронте преподнес немецким войскам достаточно неприятных сюрпризов.
Например, танковая рота из пяти машин под командованием лейтенанта Зиновия Колобанова в одном бою в августе сорок первого года подбила и уничтожила 22 танка противника, не потеряв ни одной своей машины. Этот факт был документально подтвержден.
Сохранились также воспоминания одного из немецких офицеров о том, как советский танк КВ-1 несколько дней, находясь в тылу германских войск, блокировал важную для военных перевозок дорогу.
Не подозревавшая о засаде грузовая автоколонна с боеприпасами и горючим была почти полностью уничтожена. Командир советского танка выбрал удачное место (вокруг была топь) и подойти к КВ с флангов или с тыла было невозможно.
Под прикрытием минометного огня, на дорогу была выдвинута батарея 50-миллиметровых противотанковых пушек, которые открыли огонь с расстояния пятисот метров. Немецкие артиллеристы применяли разные типы снарядов, в том числе подкалиберные, которые, согласно техническим данным, были способны пробить броню «Клима Ворошилова».
Танк не получил серьезных повреждений, несмотря на то что имел 14 прямых попаданий. Когда немцы подвезли свое самое грозное оружие, зенитную пушку калибра 88 миллиметров, оно было уничтожено точным выстрелом. Лишь спустя несколько дней другое орудие калибра 88 миллиметров, доставленное тягачами в тыл, уничтожило упрямый русский танк. Причем из 12 прямых попаданий лишь три пробили броню и подожгли КВ.
К сожалению, из-за своего технического несовершенства «Клим Ворошилов» не сыграл ту важную роль, которая была ему отведена. Большинство этих машин остались стоять на обочинах дорог, так и не вступив в бой, или после удачной схватки с врагом. Но вышли они из строя не из-за повреждений, нанесенных немецкими снарядами, а из-за технических поломок.
И тем не менее тяжелый танк «Клим Ворошилов» можно смело назвать «легендой сорок первого года». Немецкие танкисты уже после нескольких схваток с КВ-1 поняли, что связываться с ним смертельно опасно, уклонялись от поединков и подтягивали тяжелую артиллерию.
А брошенные, застрявшие в болотах КВ-1, они вытаскивали тягачами, меняли башни, орудия и вводили в строй «панцерваффе». Впрочем, выиграть какую-то крупную битву это Германии не помогло.

 

Легкий танк БТ-7 лейтенанта Астахова с тремя бойцами на броне осторожно двигался по дороге. Вскоре группа наткнулась на следы боя. Видимо, в этом месте немецкий танковый клин прорвал оборону.
Земля была перепахана гусеницами, воронками от снарядов и мин. В обрушенных капонирах виднелись разбитые трехдюймовые орудия Ф-22. Хоть и устаревшие, но достаточно мощные пушки были вполне способны уничтожить любой немецкий танк.
Какое-то время они держали оборону. На обочине дороги виднелись два сгоревших немецких танка. Затем немцы обошли орудийные позиции с флангов и под прикрытием минометов уничтожили батареи огнем из танковых орудий.
На пригорке среди сосен увидели немецкое кладбище. Три десятка аккуратных крестов с табличками, массивные пехотные и круглые, поменьше размером, черные каски танкистов.
В воздухе висел уже знакомый младшему лейтенанту запах разлагающейся плоти. Тела наших бойцов лежали возле разрушенных капониров и окопов. Немцы, торопясь продолжить свой путь, оставили красноармейцев там, где они приняли свой последний бой.
– Будем хоронить ребят? – спросил сержант Лазарев.
Лейтенант с минуту раздумывал. Погибших бойцов и командиров было не менее пятидесяти. Из рыхлой земли торчали подошвы ботинок, почерневшие пальцы, тела лежали в кустарнике и среди деревьев. Тут, пожалуй, не пятьдесят погибших, а куда больше будет.
Конечно, долг требовал похоронить товарищей, но это займет несколько часов. Двоих танкистов необходимо оставить в БТ, чтобы в случае нападения прикрыть остальных. Одного из бойцов придется поставить на пост за поворотом – остается три человека погибших хоронить.
Они и за день не справятся. А группу ждут остатки роты, почти без горючего и боеприпасов. Раненых как можно быстрее надо вывозить.
– Времени для похорон у нас нет, – ответил Астахов. – Сам понимаешь, какая ситуация. Михаил, осмотри со своими бойцами место боя. Собери у погибших документы, чтобы без вести пропавшими не числились. И, конечно, боеприпасы.
– Ясно, – козырнул сержант.
Винтовки уже кто-то забрал. У многих красноармейцев были вывернуты карманы. Неизвестно, что искали немцы, но документы, письма, фотокарточки валялись рядом с погибшими.
Их торопливо собирали в сумку из-под противогаза. Миша Лазарев на несколько секунд задержал взгляд на фотографии молоденького красноармейца и девушки, улыбающихся в объектив. Парень, наверное, недавно получив военную форму, сфотографировался с невестой.
На обратной стороне карточки старательным школьным почерком было написано: «Жди с победой! Твой Толя». Все, не дождется девушка своего Толю. А сам он лежит со смятыми гусеницами ногами, а на лицо лучше не смотреть.
– Винтовки брать? – спросил кто-то из бойцов у Астахова. – Тут пару штук в кустах обнаружили.
– Не надо. Пусть там остаются. Патроны и гранаты ищите.
За час с небольшим собрали штук триста патронов, десятка полтора гранат: «РГД-33» и «лимонки». Не густо, но хоть что-то. Затем двинулись дальше по лесной, малонаезженной дороге.
За речкой, которую осторожно миновали, выбрав галечную отмель, оказалась небольшая деревенька. Первыми сбежались мальчишки, затем неторопливо собралось население постарше.
Рассказали, что вчера появлялись немцы. На легком вездеходе и двух мотоциклах. Спрашивали, есть ли в деревне красноармейцы. Если есть, то пусть не прячутся. Война идет к концу и никто их не тронет. В ближайшие дни в райцентре будет создана военная комендатура, где им следует зарегистрироваться.
– Мы спросили, а вдруг в лагерь отправят? – оживленно рассказывал колхозный бригадир. – А они смеются. Лагеря под завязку забиты. Пусть регистрируются и выбирают себе работу. В каждом селе будет создана полиция, всяких бродяг отлавливать. Советская власть, мол, кончилась, но вы не бойтесь. Вас никто не тронет, продолжайте работать.
Чрезмерная оживленность не слишком понравилась лейтенанту. Хотя бригадира можно было понять. Увидел своих, даже единственному танку обрадовался.
– Вас зовут-то как? – спросил Астахов.
– Фадей Егорович. Кстати, меня немцы старостой временно назначили. – Увидев, что лицо танкиста изменилось, заверил его: – Я прислуживать им не собираюсь. Народ попросил, чтобы я согласился, а то пришлют какую-нибудь продажную морду.
«Неизвестно, как ты себя поведешь», – подумал лейтенант, но мысли свои оставил при себе. Чего зря болтать, если не сумели защитить свою землю и сейчас здесь хозяйничает враг.
– Слушай, Фадей Егорович, километрах в трех отсюда сильный бой был. Там погибшие красноармейцы на жаре лежат. Похорони их по-человечески. Часть фамилий я тебе дам, на обелиске укажешь.
– Сделаем, – кивнул бригадир. – Крепко те артиллеристы сражались, целый день пальба стояла. Штук шесть подбитых танков и броневиков мальчишки после боя видели.
– Сейчас два сгоревших танка остались.
– Остальные они на ремонт или на переплавку увезли.
– А чего же вы похоронить героев не догадались?
– Откровенно говоря, побоялись, – замялся бригадир. – Немцы потери и в людях, и в технике понесли, обозленные, как собаки. Мальчишек увидели и давай палить по ним. Едва убежали. А на следующий день двое наших мужиков на телеге туда поехали. Трофеями хотели разжиться.
– Это мародерством называется, – перебил его сержант Лазарев. – За такие вещи расстреливают.
– Ваша правда, – согласился Фадей. – Вот они и расплатились. Там ремонтная бригада на тягаче гусеницы у подбитого танка скрепляла. Наши с дальнего края подъехали, стали плащ-палатки, шинели собирать. Кто-то ботинки расшнуровывать стал. Германцы вначале улыбались, даже рукой махали, а потом пушку на подбитом танке развернули и шарахнули фугасом. Одного нашего мужика наповал, второго ранили. И задок у телеги вдребезги. Лошадь как сумасшедшая понеслась и в деревню тот тележный передок приволокла.
Бригадир рассказал, что когда вечером жены и родственники поехали на то место, то одного своего по кускам собирали. А второго германцы добили из пулемета, весь в дырках и лужа крови застывшая. После того сельчане туда не ходили.
– Не бойтесь, нет сейчас там никого.
– Ладно. Присмотримся и сходим. Надо ребят по-человечески похоронить.
– И продуктами мы хотели у тебя разжиться. Оставим, как положено, расписку. Поможешь?
С такими просьбами, а то и требованиями, обращались к крестьянам с начала войны часто.
– У нас у самих не густо, – пожал плечами бригадир (он же староста). – Пекарни в селе нет, с хлебом туго. Картошки с мешок выделим, молока, овощей. Барана зарежем, только вы расписку за него дайте – колхозное добро.
– Лекарств бы нам для раненых, – напомнил сержант Лазарев. – Йода, ваты, может стрептоцид есть. Чего-нибудь для обожженных танкистов, страдают очень.
– Фельдшерского пункта у нас тоже нет, – сказала одна из женщин. – Марли для бинтов мы по домам немного соберем. Сами лечим раны подорожником, мед накладываем. Меду для раненых защитников найдем, так Фадей Егорыч?
Не сказать, что деревня оказалась слишком щедрой – война, достатка ни у кого нет. Но бойцов накормили горячими щами, напоили молоком. В придачу к обещанным продуктам дали горшок меда и пятилитровый бидон самогона.
– Лучше всего боль утоляет, – похлопал по жестяной посудине бригадир.
Солярки добыть не удалось, но Фадей рассказал, что на дороге километрах в семи от деревни наши, отступая, оставили довольно много техники.
– Часть сгоревшая, часть целая, по крайней мере, на вид. Сгоняйте, что вам семь верст. Может, что найдете.
– Ладно, решим. Спасибо за харчи.
Нигде не задерживаясь, лейтенант Астахов повернул машину в сторону временного лагеря. Не танк, а цыганская кибитка. Баран, мешки и прочее добро. Это бы в целости голодным товарищам довезти.
Пока Астахов мотался в поисках боеприпасов, продуктов и медикаментов, постовые задержали четверых красноармейцев.
Странная это была компания. Знаки различия сняты, винтовка лишь у одного. Зато у каждого туго набитый вещевой мешок и, кроме шинели, надетой, несмотря на жару, еще по одной шинельной скатке. На шее у крепкого мордастого мужика висела на шнурках запасная пара ботинок. Другой тащил ботинки в руках.
Компанию задержали и привели к лейтенанту Ерофееву.
– Кто такие? – спросил он.
– Люди. Спасаемся от немцев, – ответил старший в компании, крепкий мужик лет сорока, с ботинками на шее.
– Красноармейцы?
– Были красноармейцами. А когда часть нашу разбили и начальство разбежалось, мы тоже спасаемся.
– Документы имеются?
Красноармейские книжки имелись у всех. Кроме того, у двоих ребят обнаружили немецкие листовки – пропуска. «Штык в землю – кончай войну! Бей жида-политрука, морда просит кирпича».
– Этой гадостью запаслись, а оружие побросали?
Винтовка имелась у самого молодого бойца, конопатого парня, почти мальчишки лет восемнадцати.
– А ты чего винтовку не бросил? – насмешливо спросил лейтенант. – Стащил бы с погибшего товарища пару ботинок и на плечо вместо оружия повесил.
– Как можно! Я присягу давал…
– И теперь вместе с этими мародерами удираешь куда глаза глядят.
– А вы, товарищ лейтенант, нас в глаза не тыкайте, – с вызовом ответил старший в группе. – На что нам оружие, если армия разбита.
– Кто тебе это сказал?
– Все бегут, спасаются. Наши танки по обочинам горелые стоят, грузовиков брошенных десятки.
– Все да не все! Вот перед тобой боевые танки. Вышли из боя, подбили и сожгли с полдесятка немецких танков и взвод пехоты уничтожили.
– Не всем героями быть, – не без ехидства хмыкнул один из беглецов. – Когда половину роты перебили и танками подавили, поневоле побежишь.
– Конечно, своя шкура дороже. Зато не поленились шмотья набрать. Что там у них?
Вытряхнули вещевые мешки. На траву посыпалось всевозможное барахло: гимнастерки, обмотки, белье, полотенца, котелки, алюминиевые ложки. Родион Кочура поднял туго скатанную кожаную куртку с лейтенантскими «кубарями» и эмблемами танкиста.
– С погибшего командира снял?
– Ни с кого я не снимал. На дороге валялась.
Но Федор Ерофеев, такой же лейтенант-танкист, видевший, как в подбитых танках сгорают его товарищи, уже не владел собой.
– Одни в боях гибнут, свою Родину защищают, а другие по домам разбегаются, да еще мародерством занимаются. Сержант Кочура, расстрелять дезертиров и мародеров!
– Эй, ты чего, лейтенант? – испуганно попятился мужик с ботинками, так и оставшимися висеть на шее. – Мы уходим… не к фашистам, а по домам. Пошли, ребята.
– Не спешите, – лязгнул затвором пулемета Родион Кочура. – Шагайте вон к тому овражку.
Сержант подозвал еще двоих красноармейцев.
– Зарядить винтовки. Приказ командира – дезертиров и мародеров расстрелять согласно законам военного времени.
Видимо, старший из четверых дезертиров не прошел тех жестоких боев и не представлял, что испытали эти люди, готовые расстрелять его и спутников. Он ускорил шаг. Ботинки болтались на шее, мешая быстро идти, но бросать добро было жалко.
– Стоять! – крикнул им один из красноармейцев.
В душе он надеялся, что лейтенант отменит приказ и все обойдется без крови. Возможно, так бы оно и получилось. Ерофееву впервые в жизни пришлось отдать приказ о расстреле своих русских бойцов.
Но трое продолжали быстро уходить. Причем старший обернулся и, выругавшись, пробормотал:
– Расстрелять… нашелся комиссар! Сам бы ноги быстрее уносил, пока немцы не догнали.
Ударила пулеметная очередь, хлопнули два винтовочных выстрела. Три человека свалились на землю, до последнего не веря, что их расстреляют. Один продолжал шевелиться, хотел встать, но Родион Кочура дал еще очередь.
– Заберите у мародеров ботинки и прочее барахло. Нашим бойцам пригодится, – сказал лейтенант и вдруг обратил внимание, что четвертый из дезертиров, молодой паренек с винтовкой, сидит на корточках, белый как мел.
– Что с этим делать? – спросил сержант. – Может, отмените приказ, товарищ лейтенант.
– Федор, хватит крови! – крикнула медсестра Сима, подбегая к лейтенанту. – Мальчишке восемнадцати, наверное, нет, чего он соображает. Вон, обмочился со страху.
В словах девушки не было насмешки, она жалела простодушного, напуганного парня, может, единственного сына у матери.
– Чего ты с ними поперся? – отходя от злости, спросил Ерофеев. – Вся страна сражается, люди жизни не жалеют, а ты с предателями связался.
– Филипп, который старший, сказал, что война кончилась, надо по домам расходиться, пока немцы не пристукнули.
– Тебя-то как зовут?
– Ваня. Красноармеец Иван Марфин. Призван Липецким горвоенкоматом.
– Ну и защищал бы свой Липецк, а то поперся следом за дезертирами.
– Филипп обещал дочку за меня отдать. Будешь с молодой женой, как у Христа за пазухой жить. Дом построим, хозяйством обзаведешься.
– А в Липецке небось невеста осталась? – с укором проговорила медсестра Сима.
– И мать, и две сестры, и невеста.
– Эх, жених!
– Товарищ лейтенант, гляньте, – сказал подошедший красноармеец, обыскивавший тела расстрелянных, и протянул Ерофееву пачку червонцев и рублей. – В карманах у ихнего предводителя нашел.
– Мародер! Таких жалеть нельзя. Иван, возьми лопату и прикопай своих дружков, чтобы вони меньше было. А ребята, которые стреляли, тебе помогут.
Через пару часов вернулся танк Никиты Астахова. Голодные бойцы обступили его.
– Молодец, Никита! Даже барана привез.
– Хоть горяченького похлебаем.
Лейтенант рассказал об увиденном.
– Немцы вокруг, я разведку толком не провел. Торопился харчи, патроны привезти. Мед, самогон для раненых.
– Мед – хорошее дело, – подтвердил фельдшер Иван Лыков. – У нас в селе им тоже лечат, раны смазывают.
Двое суток провели в том сравнительно тихом месте. Но задерживаться было нельзя. Требовалась медицинская помощь раненым. Похоронили умершего от ожогов танкиста, обследовали ближайшие дороги в поисках горючего.
Сумели набрать какое-то количество солярки, патронов. Еда кончилась быстро. В деревне неохотно собрали еще картошки, молока и намекнули, что танкистам лучше уезжать – того и гляди, нагрянут немцы.
Федор Ерофеев и сам видел, что пора двигаться дальше. Все три машины были подремонтированы, бойцы отдохнули. Кто пошустрее, познакомились с местными женщинами и тайком исчезали на ночь.
Мальчишки из села протоптали дорожку и крутились вокруг танков. Их отгоняли, но они появлялись в другом месте.
– Проходной двор! – отчитал в очередной раз постового лейтенант Ерофеев. – Завтра с утра уходим, пока нас гансы не застукали.
Горючего было маловато, но поблизости разжиться было нечем. Однако на войне все меняется быстро и пришлось срочно уходить в конце дня.

 

Это было отделение мотоциклетной разведки, которое прочесывало местность. Выискивали попавшие в окружение группы красноармейцев, завязшие на глухих дорогах танки, грузовики и другую технику. Восемь солдат во главе с унтер-офицером на тяжелых мотоциклах «цундапп», два пулемета МГ-34, 50-миллиметровый миномет.
Опытное, хорошо вооруженное отделение могло не только провести разведку, но при случае и уничтожить отставший от своих красноармейский взвод.
Если попадалась техника, то вызывали по рации подкрепление. Танки и бронетранспортеры окружали застрявшие без горючего русские машины и брали их на буксир.
Разбирались с экипажами. Комиссаров и евреев расстреливали здесь же, а остальных гнали в лагеря. Некоторые (в большинстве украинцы) сразу предлагали свои услуги в качестве добровольных помощников.
Другие оказывали отчаянное и, по мнению унтер-офицера, бессмысленное сопротивление. Расстреляв боезапас, поджигали свои танки и броневики. Если оставалось горючее, пытались прорваться, но это удавалось немногим. Артиллеристы расстреливали легкие танки с тонкой броней и наблюдали, как из люков выскакивают горящие экипажи.
Некоторых сразу расстреливали. Но, понеся потери, зачастую наблюдали, как кувыркаются, кричат от боли и пытаются сбить пламя обреченные люди. Впрочем, со временем стали осторожнее – от русских можно ждать чего угодно. На глазах унтер-офицера горящий танкист выхватил их кармана гранату-«лимонку» и бросил ее в кучку зевак.
Кто-то был убит, другие ранены. А в хохочущего, сходящего с ума от боли танкиста открыли огонь сразу из нескольких стволов, облегчив фанатику смерть.
Сегодня отделение проверяло участок местности, где воздушная разведка видела несколько красноармейцев. В ближайшей деревне крестьяне отмалчивались. Утверждали, что советские войска уже отступили, а те, кто не хотел воевать, разбежались по домам. Унтер-офицер, немного говоривший по-русски, разъяснял:
– Если узнаем, что вы с ними связаны, сожжем дома, а виновные в поддержке большевиков будут расстреляны.
Люди продолжали отмалчиваться, а унтер-офицер с трудом удержался от желания разбить бородатую морду одного из крестьян. Однако начальство запретило без нужды применять жесткие меры.
– Если будут доказательства, тогда действуйте.
– Эсэсовцы с ними не церемонятся и быстро находят, что им нужно, – с досадой возразил унтер-офицер.
Впрочем, их рота тоже не слишком-то церемонилась с крестьянами, избивая и расстреливая подозрительных лиц. Просто сейчас не было за что уцепиться.
Сделав круг по окрестностям, унтер-офицер выехал на лесную малонаезженную дорогу. Следы солдатских ботинок сразу насторожили его. Он приказал остановиться и заглушить двигатели.
Пахло дымом костра, и хотя в лесу стояла тишина, унтер-офицер почуял присутствие людей. Три мотоцикла на малом ходу снова двинулись по дороге. Словно предчувствуя опасность, унтер-офицер пропустил вперед своего помощника-ефрейтора.
Мотоциклы двигались на малом ходу, но посты их услышали. На дальнем посту в замаскированном окопе дежурил сержант Родион Кочура с ручным пулеметом и Марфин Иван, молодой красноармеец, которого чуть не расстреляли вместе с мародерами.
Сейчас он старательно показывал, что несет службу добросовестно. Вертел головой, всматриваясь в лесную чащу, вставал, чтобы лучше видеть дорогу.
– Не суетись, Ваня, – сказал сержант, сидевший на приступке окопа. – Если немцы появятся, мы их услышим. Пешком они сюда не пойдут, на колесах прикатят.
Так получилось, что головной мотоцикл появился, когда посты обходил взводный Трифонов. Младший лейтенант ахнул и передернул затвор трофейного автомата. Приказал Ивану Марфину:
– Бегом к Ерофееву, доложишь. А мы тут их придержим.
Однако Родион Кочура решительно возразил:
– Ты взводный, тебе людьми командовать, а не в драку ввязываться. Пусть Ваня со мной остается, а ты решай с Ерофеевым, что дальше делать.
Младший лейтенант, едва не кинувшийся в бой сгоряча, боясь, что его посчитают трусом, спорить с Родионом не стал. Бросать взвод он не имел права. Отцепил с пояса и протянул сержанту «лимонку»:
– Держитесь, ребята.
Времени на разговоры не оставалось. Трифонов, пригнувшись, бежал к лагерю, а Кочура и Марфин следили за приближавшимся «цундаппом».
– Подпустим метров на восемьдесят, – шепнул сержант. – Я в пулеметчика стреляю, ты – в водителя.
– Понятно.
Но, глянув, как по напряженным скулам помощника катятся крупные капли пота, понял, что надежды на восемнадцатилетнего бойца мало. Парень стрелял из винтовки всего три раза – в день принятия присяги.
Ефрейтор, сидевший за рулем, тоже каким-то чутьем ощущал опасность. Русские, если они здесь есть, ударят первыми – вся надежда на пулеметчика с его МГ-34. Тот держался молодцом, готовый в любую секунду нажать на спуск.
Автоматчик на заднем сиденье был из молодых, но тоже сидел, держа наготове свой МП-40. В случае чего огонь откроют плотный. Ефрейтору не нравилось, что заметно отстал на своем «цундаппе» унтер-офицер (командир отделения), а с ним вместе и третий мотоцикл с 50-миллиметровым минометом.
Не бог весть какое мощное оружие (мина весила всего 900 граммов), но скорострельное, способное градом своих осколочных зарядов прижать к земле врага и навести панику грохотом. Унтер-офицер был уже дважды ранен и бережет себя, имеются семь подчиненных.
Когда решали, кого ставить во главе отделения, мнение начальства склонялось к ефрейтору, но его соперник умел подойти к начальству и был членом национал-социалистической партии. Это оказалось веским аргументом.
Поэтому беспартийный ефрейтор шел под пули первым и мог надеяться только на себя и свой экипаж. И здесь ему повезло. Ваня Марфин в момент выстрела слегка приподнялся. Ефрейтор мгновенно пригнулся, одновременно направляя мотоцикл в просвет между двумя березами.
Эти выигранные секунды спасли ему жизнь. Пули из «дегтярева» и трехлинейки летят вдвое быстрее скорости звука. Если прицел взят точно, то треск смертельных выстрелов ты можешь и не услышать.
Очередь, выпущенная сержантом Кочурой, пробила горло и грудь пулеметчика. Он успел ответить короткой беспорядочной очередью, уже не владея телом. Одна из пуль вырвала клок кожи из плеча автоматчика, заставив его вскрикнуть от боли и выпустить трассу в землю, едва не под колеса мотоцикла.
Но ефрейтор уже уводил «цундапп» в низину за деревья. Родион Кочура сгоряча дал вслед одну и другую очередь, но пули выбивали щепу из деревьев и свистели над головой экипажа. Ефрейтор был опытным солдатом и тоже не хотел рисковать своей жизнью. Он пока не видел противника, но, опасаясь внезапной атаки, бросил наугад две гранаты и, снимая со станка на коляске пулемет, приказал автоматчику:
– Веди огонь, отвлекай их внимание. Сможешь?
– Смогу, – кивнул раненый солдат.
Ефрейтор, прячась за дерево, ловил цель. За спиной ударил длинными очередями пулемет с мотоцикла унтер-офицера. Но стрелял он наугад, не зная, сколько русских прячутся в засаде.
Подбежал унтер-офицер и едва не угодил под пули «дегтярева». Из сосны брызнули щепки, отлетела сбитая ветка.
– Дитрих убит? – кивнул унтер в сторону пулеметчика в коляске.
– Проверь, если есть желание, – огрызнулся ефрейтор, пристраивая поудобнее пулемет.
Оба русских сменили позицию и снова открыли огонь. Ефрейтор ответил короткими точными очередями. Пули прошли рядом с Кочурой, заставив его вжаться в землю. Автоматчик тоже знал свое дело и не давал уйти из-под коротких очередей.
Ваня Марфин сменил обойму и, поймав на мушку унтер-офицера, нажал на спуск. Пуля простегнула куртку и обожгла кожу под мышкой. Молодой красноармеец уже постигал науку боя и сразу вжался в землю. Пулеметная очередь взрыхлила землю и подняла облако хвои. Зажигательная пуля подожгла сухую хвойную кочку, огонь быстро растекался в разные стороны.
– Передай пулемет мне, – отрывисто приказал унтер-офицер своему заместителю. – А сам вместе с Вернером (так звали автоматчика) обойдите русских с флангов и уничтожьте гранатами.
– Вернер ранен, а я свои гранаты уже израсходовал.
– Бросал их за восемьдесят метров?
– Жить захочешь, и за сто кинешь, – огрызнулся ефрейтор.
В этот момент они услышали прерывистый звук. Где-то в километре заводили танковые двигатели – два или три.
– Я свяжусь по рации со штабом, – сказал унтер-офицер. – Ты останешься с Вернером и проследишь, сколько машин прячется в лесу.
– Ты бы спросил, исправен ли у меня мотоцикл? Дитрих словил очередь в грудь, пули могли продырявить и «цундапп».
Открыл огонь миномет. Расчет из двух человек засек место, где прятались русские, и выпустил полдесятка мин.
– Они сменили позицию! – крикнул унтер-офицер. – Гляньте получше.
Сам унтер подкрутил газ и легко завел еще теплый мотоцикл. Пулеметчик Дитрих сидел, откинув голову с открытыми глазами.
– Исправен твой «цундапп». Мог бы и сам проверить.
Снова заработал миномет. Стрелял из своего МГ-34 ефрейтор.
– Уходим, Ваня, – толкнул Марфина сержант.
– Сейчас…
Красноармеец целился в унтер-офицера, который, потеряв осторожность, стоял возле мотоцикла. Да и чего опасаться, когда по русскому посту ведут огонь два пулемета и сыпятся мины, разбрасывая град осколков.
Пуля ударила унтер-офицера в основание плеча, свалив с ног. Рана была нехорошая, разбило кость, а рука держалась на коже и сухожилиях.
– Ванька, бегом, если жить хочешь!
Красноармеец Ваня Марфин очень хотел жить и вернуться к своей семье, невесте в небольшое село на берегу речки под городом Липецком. Но смертельная рана, которую он нанес немецкому унтер-офицеру, едва не стала для него роковой.
Пригибая к земле, его с руганью тащил Родион Кочура.
– Снайпер! Отличиться ему захотелось!
Пули вонзались в деревья, выбивая куски коры. Одна вырвала клок из бушлата Родиона Кочуры, другая ударила по казеннику винтовки и вышибла оружие из рук Вани Марфина. Удар был такой сильный, что парень невольно вскрикнул.
– Руку отсушило!
– Пригибайся, мать твою…
Еще одна пуля полоснула по щеке сержанта и вырвала мочку уха. Взрыв мины скосил куст орешника. Несколько мелких осколков вонзились в ноги и спину Марфину.
Но оба уже отрывались от погони, видели впереди своих товарищей, массивный танк «Клим Ворошилов», обе легкие «бэтэшки». Рота готовилась к прорыву.
– Родька, ты же весь в кровище, – ахнул фельдшер Иван Лыков. – Живой хоть?
– Живой! И тезка твой живой.
– Прыгайте на броню, – высунулся из люка лейтенант Ерофеев. – Некогда балясы точить.
– Там всего три мотоцикла.
– Они уже подмогу вызвали. Не сомневайся.

 

Лейтенант Ерофеев оказался прав. Рота, вынужденная выйти на проселочную дорогу, уже за деревней столкнулась с трехорудийным взводом 50-миллиметровых противотанковых пушек.
Расчеты спешно окапывались, а когда до КВ-1, который шел впереди, осталось около километра, артиллеристы открыли огонь. На таком расстоянии бронебойные снаряды этих небольших пушек пробивали до пяти сантиметров брони и были опасны лишь для легких танков БТ-7.
Но у расчетов не осталось другого выхода. Подпускать КВ-1 ближе было опасно. «Клим Ворошилов» тоже стрелял с коротких остановок и с третьего снаряда угодил в цель.
Шестикилограммовый фугас поднял фонтан земли и обломков. Мелькнуло подброшенное тело наводчика. Ствол сорвало со станка, а по дороге катилось оторванное колесо. Из расчета уцелели два подносчика боеприпасов. Их звал тяжелораненый командир расчета с оторванной ногой:
– Хильфе… помогите!
Оба артиллериста приостановились. Бросить в бою раненого командира могло обернуться трибуналом.
– Надо помочь.
Заработал курсовой пулемет КВ и перехлестнул очередью одного из подносчиков. Второй понял – если он промедлит хоть десяток секунд, следующая очередь достанется ему. Он побежал, но огонь сразу из нескольких стволов был плотный и достал его на обочине, опрокинув в кювет.
Немецкий артиллерист был ранен, надо было срочно перевязать простреленную ногу. Но страх, что наверху появится русский и застрелит его, заставил подносчика выползти и кое-как снять со спины карабин.
Заряжая его, повернул голову и увидел русского. Но уже давно мертвого: иссохшее серое лицо, пустые глазницы – жаркое солнце высушило тело. Немец был уже в возрасте, имел детей и с ужасом представил, что будет так же лежать в высокой придорожной траве. Он крикнул, подзывая кого-нибудь на помощь, но его не услышали.
Все заглушала артиллерийская пальба, вой бронебойных болванок, пулеметные очереди. Расчеты двух противотанковых пушек, нервничая, вели беглый огонь, целясь в гусеницы русского монстра «Клим Ворошилов» с его броней в 75 миллиметров. Но сделать это было не просто. Тем более в их сторону стреляли оба легких русских танка.
Артиллеристы понимали, что их заведомо сунули в безвыходное положение с целью придержать КВ. Для этой громадины калибр 50 миллиметров ничего не значил. Болванки рикошетили, высекая искры, а вскоре фугасный снаряд подбросил и опрокинул еще одну противотанковую пушку.
Однако расчет третьей 50-миллиметровки поймал в прицел легкий БТ-7 и пробил лобовую броню быстрого, но слабо защищенного танка. Успели выскочить механик-водитель и башнер. На землю посыпались пехотинцы из роты Трифонова, и, стреляя на ходу, бросились к немецкой пушке.
Двое красноармейцев упали, срезанные пулеметными очередями. Младший лейтенант Трифонов бросил в окоп «лимонку». Она взорвалась, не долетев нескольких шагов, но сбила прицел пулеметного расчета.
Сержант Петр Бережной, потерявший за последние дни вторую машину и чудом выскочивший из горевшего БТ, подбежал к окопу пулеметчиков.
Старший расчета, унтер-офицер был контужен осколком «лимонки». Чугунная «рубашка» раскидывала множество квадратных увесистых осколков. Один из них пробил каску унтера, но раскрошился от удара и лишь контузил немца.
Сбросив каску и ощупывая окровавленный затылок, унтер-офицер пришел в себя и разворачивал свой скорострельный «машингевер» в сторону рослого русского сержанта в обгоревшем комбинезоне.
– Сволочь, убить меня хочешь! – крикнул Бережной.
Сержант служил в танковых войсках третий год и действовал быстро. Матерясь от злости, что, сумев спастись из одного и другого горящих танков, он сейчас угодит под пулеметную очередь в упор.
Бережного спасло то, что он успел выхватить из кармана комбинезона свой «наган»-самовзвод. Лихорадочно нажимая на спуск, сержант в горячке выпустил весь барабан и, спрыгнув вниз, схватил за горло второго номера, вскинувшего карабин. Выстрел ударил над ухом, а сержант намертво сжал глотку пулеметчика.
Оттолкнул обмякшее тело, подхватил пулемет, запасную ленту. Не выдержав, снял часы с запястья и фляжку с пояса.
Пехотинцы во главе с младшим лейтенантом Трифоновым добивали орудийный расчет. Крепкий молодой баварец, понимая, что сопротивляться бесполезно, поднял руки:
– Товарищ… камерад!
В рукопашном бою, когда неподалеку горит твой танк и лежат прошитые пулеметной очередью друзья, не признают пощады. Баварец был очень молод. Возможно, боялся опоздать на победоносную войну и записался добровольцем в семнадцать лет.
Его охотно взяли. Такие крепкие, хорошо откормленные парни, способные быстро развернуть орудие, нужны в артиллерии. Они не верят в собственную смерть, потому что вождь обещал только победу.
А вместо победы в живот с размаху летел четырехгранный русский штык, сверкнувший на солнце отточенным лезвием. И солдат, несущий смерть, был какой-то мелкий, невзрачный по сравнению с баварцем. Артиллерист не знал, что тот родился в двадцать втором голодном году в Поволжье. Когда из четырех родившихся младенцев, двое умирали, а третьего съедали, чтобы таким жутким способом спасти четвертого ребенка и его мать.
Но мальчишка вырос назло фюреру. Не слишком здоровый, как баварец, но жилистый, злой, записавшийся в военкомате добровольцем.
Штык с шипением проткнул объемистый живот немца. Скуластый, худой парень оглянулся по сторонам. Увидев, что артиллерийский расчет добит, снял с массивной кисти баварца часы, быстро обшарил карманы. Никелированная губная гармошка, сигареты, зажигалка.
– Оружие, боеприпасы бери, – окликнул его младший лейтенант Трифонов.
– Знаю…
Скуластый парень еще не отошел от злости. Немецкая винтовка, хоть и покороче, удобнее, была бойцу ни к чему. Он из своей трехлинейки снимал цель за двести шагов без промаха. А вот гранаты и нож в кожаном чехле пригодятся. Жаль, что пузан не имел пистолета, но хороший нож в ближнем бою вполне его заменит.
Теперь танков в роте осталось всего два. Пять человек погибли, пока раздолбали противотанковый взвод, два пулеметных расчета и огнеметное отделение.
Огнемет расстрелял из пушки лейтенант Астахов. Прямое попадание снаряда подбросило разорванное тело огнеметчика. Бак с горючей смесью загорелся почему-то не сразу. Полыхнул, когда начала тлеть сухая хвоя. Клубящийся огненный ком догнал помощника командира огнеметного отделения и мгновенно окутал пламенем.
Обреченный солдат кричал так, что Никита Астахов не выдержал и добил его автоматной очередью. У третьего огнеметчика из отделения не выдержали нервы. Он выпустил весь заряд шипящей огненной жидкости, не дожидаясь, пока его достанет пуля, и скрылся в лесу.
Офицер, которому было поручено остановить русских и постараться захватить новый русский танк «Клим Ворошилов», выполнял приказ добросовестно. Он собрал все имеющиеся под рукой силы, в том числе группу саперов и противотанковую пушку (новое и дорогое оружие вермахта) с коническим стволом. Пушка весила всего двести килограммов, а снаряд калибра 28 миллиметров мог пробить броню КВ-1 на расстоянии ста метров.
Приземистую пушку с длинным тонким стволом быстро установили на обочине дороги возле кювета, где лежал раненный в ногу подносчик снарядов. Расчет в считаные минуты отсоединил колеса – теперь пушка целиком пряталась в траве.
– Что вы делаете? – крикнул раненый артиллерист. – Русский «мамонт» разнесет вашу колотушку и всех нас.
– Лежи в своей норе и не мешай!
Старший фельдфебель, командир расчета был уверен в своем оружии. Под Смоленском он за два часа боя поджег четыре легких русских танка и продырявил «тридцатьчетверку», которая, дымя, уползла прочь и застряла в овраге, где тоже сгорела.
После того боя офицеры батальона с удовлетворением рассматривали оплавленные отверстия в броне «тридцатьчетверки» и хлопали фельдфебеля по спине.
– Молодец! Пять русских «панцеров» уничтожил. А хваленую «тридцатьчетверку» твои снаряды прошивают насквозь.
За тот бой командир расчета получил звание «старший фельдфебель» и Железный крест.
На этот раз он поторопился. Два бронебойных снаряда отрикошетили, выбив сноп искр. Командир наспех собранной противотанковой роты показывал, куда надо целиться:
– Бей по гусеницам! Они развалятся на куски.
Возможно, обер-лейтенант был прав. Но обер-фельдфебель понимал, что даже с порванной гусеницей «мамонт» разнесет их из своего трехдюймового орудия. Этого монстра надо бить наверняка, насмерть. Чтобы вспыхнули его чертовы внутренности, как у той «тридцатьчетверки» и мелких шавок Т-26 и БТ-7.
Но угодить точно в узкую ленту гусеницы, когда тяжелый танк с сатанинской красной звездой несется прямо на тебя, не просто. Расчет промахнулся, а «Клим Ворошилов» с маху подмял пушку. Скрежетало сплющенное железо.
Тела артиллеристов, не успевших отскочить, вминались, смешивались с металлом. Повис и оборвался чей-то крик. Сработавший капсюль поджег порох и вытолкнул трассирующий бронебойный заряд, который пронесся как салют погибавшему расчету.
Саперы с плоскими магнитными минами, удобными для броска, успели бросить две-три мины и сразу кинулись врассыпную.
Меньше всего я хочу обличать их в трусости. Но махину весом в полста тонн, ведущую огонь из двух пулеметных стволов и ощутимо сотрясающую землю, можно взорвать, укрываясь в глубоком окопе или в здании с верхнего этажа.
Саперов защищали лишь придорожные лопухи и кювет. Мины взорвались с недолетом, а пулеметные очереди свалили двоих саперов и перебили руку третьему.
Обер-лейтенант тоже швырнул мину и упал в траву, понимая, что бежать бесполезно. Он так и остался лежать, вмятый гусеницами в чужую для него землю. Бегущий пехотинец из взвода Митрохина подобрал «вальтер», но больше поживиться было нечем.
Приблизиться к изорванному, сплющенному телу, пропитанному кровью и расползающимися внутренностями, он не смог.
В нескольких шагах пятился прочь сапер с обвисшей рукой. Но боец, тоже пятившийся прочь от тела обер-лейтенанта, даже не догадался воспользоваться заряженным пистолетом. Господи, что творится на свете!
Он услышал голос младшего лейтенанта Трифонова, который созывал бойцов, увлекшихся сбором трофеев:
– Заканчивайте! Уходим.
– Сейчас. Второй сапог надену, а то ботинки мои совсем развалились.
Боец натянул трофейный сапог, притопнул и побежал к месту сбора.
Два танка на скорости шли по дороге. Только бы не подвел двигатель КВ! Пролетели, не раздумывая, небольшой, но сделанный добротно бревенчатый мостик. Под тяжестью КВ его повело в одну-другую сторону, перекосило опоры, но сооружение выдержало.
– Испортили сельчанам мост, – пробормотал механик Басов.
– Спасибо, сами вырвались, – отозвался заряжающий Савушкин.
Вдоль дороги по-прежнему стояли или лежали опрокинутые грузовики, кое-где застыли легкие танки. Но видели и несколько подбитых немецких машин. Возле одной из них возились ремонтники.
Появление русских танков они прозевали, но в последний момент, нырнули под откос. Водитель тяжелого тягача «Даймлер-Бенц» тоже сделал попытку уйти. Снаряд разворотил задние колеса и порвал гусеницу. БТ всадил снаряд в двигатель, который сразу вспыхнул.
Промчались мимо, не останавливаясь. К вечеру догнали свою бригаду. Из девяти танков (в том числе трех тяжелых КВ-1) остались всего два. Потеряли в бою больше половины личного состава.
Когда Ерофеев стал докладывать о прибытии, комбриг перебил его:
– Исправных КВ немцам не досталось?
– Нет. Сгорели в бою… вместе с экипажем.
– Машина секретная. Если что, ответственность на тебе.
– Так точно, на мне, – козырнул лейтенант. – На ком же еще? Ротного Серова Василия Николаевича убили. И ребят сколько потеряли.
Командир бригады внимательно оглядел Ерофеева, словно видел его впервые. Хотел что-то сказать, но промолчал и лишь махнул рукой.
– Идите, отдыхайте.
Раненых и обожженных отнесли в санбат. К Ерофееву подошел заместитель начальника штаба.
– Пойдем, доложишь потери и сколько немецких танков уничтожили.
Заместитель, старший лейтенант по званию, был совсем молодой. Наверное, вновь назначенный.
– Пойдем, – кивнул Ерофеев. – Тут еще сумка с документами убитых.
– Крепко вы повоевали. Мы и не ожидали, что сумеешь прорваться.
– Сумели вот…
Показать оглавление

Комментариев: 1

Оставить комментарий

  1. сергей
    молодец автор