Должность во Вселенной. Время больших отрицаний

Книга вторая
Время создавать

L’ignorance est moins éloignée de la verité que le préjudice.
Французская пословица

Часть III
Люди и сверхновые

Глава 21
Бармалеич на вселенской стреме

Общественный деятель суть не просто человек, а усредненный коллектив. Поскольку же общество наполовину состоит из женщин, то в этом смысле деятелю особенно сложно жить: то он, то его.
К. Прутков-инженер
1
407-й день Шара
N = N0 + 700899217 шторм-цикл МВ
День текущий: 14,6129 ноября, или 15 ноября, 14 час 42 мин Земли
88-й день (95 гмксек) дрейфа М31
На уровне К10 (конференц-зал): 15 + 6 ноября, 3 час
…добела раскаленное острие башни
вонзалось в тьму Шара,
в ней мощно жила иная Вселенная:
рядом – и недостижимо далеко,
в их власти – и властвовала над ними.
Из доклада В. Д. Любарского
«Рентген-источники во Вселенной как области НПВ»
– …И снова уместно вспомнить изначальную идею покойного Валерьяна Вениаминовича, что неоднородное пространство-время есть общий случай мира. Тогда мы без натуги согласимся с тем, что области такого пространства должны быть не только в Шаре, но и в обычной Вселенной. И даже как-то себя проявлять.
Так вот, они действительно есть, довольно обильны, мы давно видим их проявления – но не понимали. Хуже того, толковали, притягивая за уши черт знает что, – и делали вид, что понимаем.
Участки пространства с уменьшенными квантами h – это… ни за что не догадаетесь, как говорил один райкинский персонаж, – это места, где обнаружены источники рентгеновского излучения. Я не без стыда сознаю, что сам мог понять это еще полгода назад, после первых наблюдений за звездами МВ, которые при больших К-сдвигах давали максимум излучения именно в рентгеновском диапазоне, а уж по мере сближения смещались в ультрафиолетовый и в оптический. Ведь проще пареной репы – а понадобилось такое немыслимое событие, как дрейф М31, чтобы сообразил!
Но по порядку. Источников рентгеновского излучения, «рентгеновских звезд» и «пульсаров», открыто в небесах за последние полвека многие сотни. Преимущественно в нашей Галактике, но есть и в ее спутниках: Большом и Малом Магеллановых Облаках – и (это заметьте особо!) в ядре туманности Андромеды, которая ныне уже не в Андромеде.
Вы знаете, что рентгеновские лучи на Земле получают куда более сложным способом, чем оптические, те, что дают и спичка, и лампочка, и костер, и что хотите. Поэтому и с толкованием рентгеновских звезд (Х-солнц!) также вышло непросто. Тем более нормальное, по законам излучения, толкование: что это звезды с температурой в миллионы градусов, – явно не проходило. Для многих требовались сотни миллионов градусов; и оптически в этом случае они должны пылать ярче сотни Сириусов – а этого нет.
Ну и наплели кто во что горазд. Я это говорил студентам на лекциях – и вам скажу. Все эти нейтронные звезды, «черные дыры», гравитационные коллапсы в них межзвездного газа – высосаны из пальца. Если точнее, то не из пальца, а из писаний зловредного хохла-фантаста Владимира Савченко. В конце пятидесятых и в шестидесятых годах была весьма популярна его повесть «»: в ней обыгрывалось фантастическое вещество «нейтрид» (у нас в СССР, он же «нейтриум» – у янки). Сплошь из нейтронов, ядерной плотности, термоядерный изолятор – и даже от аннигилятной вспышки – и так далее. Ну, фантаст, что с него возьмешь! Впрочем, расписано было очень убедительно, наукообразно.
Разумеется, ученая братия, физики, астрофизики, не подали вида, что им подарена мощная «кормушечная» идея. Наука питает фантастику, а не наоборот. Тут же как раз вышло наоборот. Тем не менее отсюда пошло суеверие, что нейтроны могут собраться в плотное тело, даже в звезду с небывалыми свойствами. И со второй половины шестидесятых такие звезды стали обнаруживать в небе… ну, если точнее, истолковывать в таком духе непонятные наблюдения; особенно для этого подошли рентген-источники.
Между тем сие как было фантастикой, так и осталось; факт скопления нейтронов в тело – то есть в количествах огромных, еще больших, нежели атомов и молекул в любом предмете, – экспериментально не подтвержден. Физики знают совершенно противоположное: ядра атомов с большим количеством нейтронов, где-то за сотню-полторы, неустойчивы и распадаются. Или делятся. Какие уж из них звезды! Так что эту фантастику перенесли в честную науку астрофизику от беспомощности.
И еще, само собой, от неприятия нового взгляда на квант h как на событие – а особенно на то, что величины его во Вселенной могут быть самые разные.
…Вот три общих особенности наблюдаемых рентген-источников. Ну, первая ясна из названия: вместо обычного света – Х-лучи; их частоты в тысячи и десятки тысяч раз выше, чем у видимых лучей. Вторая: когда пересчитывают уловленную приборами плотность излучения – с учетом вероятной дистанции до рентген-звезды, – сплошь и рядом выходит светимость в тысячи и десятки тысяч раз больше, чем у обычных звезд – у Солнца, например. Третья: у переменных рентген-источников периоды пульсаций составляют от сотых долей секунды до полутора часов. Если сопоставить с обычными переменными звездами, периоды изменения яркости которых имеют величины от часов до лет, выйдет опять, что у рентген-пульсаров периоды в тысячи и десятки тысяч раз короче.
Занятное единообразие, не правда ли? Нам, внедрявшимся в Меняющуюся Вселенную, где излучение всех светил, начиная даже от туманностей, смещено в К раз именно в рентген и ультрафиолет, не нужно далее много толковать. Но примерим это к обычной Большой Вселенной: возьмем переменную оптическую звезду – или несколько разных – и поместим в область пространства с К от тысячи до десятков тысяч. (Кстати, у нас это самые рабочие пространства в Ловушках Михаила Аркадьевича.) И как мы воспримем приходящие от них лучи в обычном пространстве?
Первое: вместо светового излучения – рентген. В МВ мы это наблюдаем всегда.
Второе: поскольку фотон имеет энергию Е = hv, а частота возросла в тысячи и десятки тысяч раз, то во столько же возрастает энергетическая светимость.
Третье: периоды пульсаций переменной звезды уменьшатся соответственно: если были часы, станут доли секунды; у каких были месяцы – минуты.
И никаких нейтронных звезд под соусом гравитационных коллапсов не надо.
…А теперь я снова возвращу вас к тезису В. В. Пеца об НПВ как общем случае мира. Да, наблюденных рентген-источников не так и много: тысячи, от силы десятки тысяч. Что они против мириад обычных звезд и обычных галактик, детищ однородного мира! То есть привычная картина мира вроде не слишком искажается даже новым толкованием их. Но вспомним, что открыты-то первые рентген-источники только после запуска астрофизических спутников и наблюдаются, как правило, ими же… и за немногие десятилетия их уже насчитали десятки тысяч. Звезды же мы видим глазами и многие века. Если б и эти видели глазами, а не со спутников, то счет бы шел тоже на миллионы и миллиарды.
…Существенная деталь: рентгеновские источники обнаруживают не рентген-телескопами, таких нет, а ячеистыми датчиками. С довольно невысоким разрешением. Определить, одна там звезда или несколько, если излучение одного направления, лучи идут из компактной области, эти датчики не в состоянии. Между тем прибавьте, что сложные картины спектров рентген-источников проще всего истолковать тем, что в этой глобуле не одна звезда, а много. Множество – и каждая вносит свой вклад.
И мы неизбежно придем к тому, что неоднородного пространства-времени во Вселенной в смысле физическом – то есть реально! – гораздо больше, чем однородного. Соответственно, больше и того, что находится в областях НПВ: звезд и галактик, чем видимого нами в оптическом диапазоне. Так сказать, глазками.
Потому что при скромных внешних размерах эти области огромны физически. Может, не такие, как наш Шар, но в них могут вместиться не только звезды, но и шаровые скопления, и галактики.
Само собой, что между обычным (для нас) пространством и областями вселенского К-пространства также есть переходной слой, барьер, неоднородное пространство-время. Как и в Шаре. В нем тоже поле – и он управляем полем. Деформируем. Вместе с К-глобулами внутри и тем, что в них есть.
Этим, в частности, можно объяснить особенности движения М31…

 

Реплики при обсуждении:
– Наш Любарский второй человек в науке после Джордано Бруно. Того спалили за идею множественности миров – а у этого она уже в квадрате: множество миров во множестве пространств.
– В квадрате спалить невозможно.
– Время по-любарски, турбуленция по-любарски… теперь уже и пространства по-любарски. Что дальше?
– Отбивные по-любарски.
Им было все нипочем.
Сердитый ответ Любарского:
– О подробностях казни Джордано не осведомлен – в квадрате там его жгли или в первой степени. Но вот ваше отношение напоминает мне поведение той старушки, сторонницы и поклонницы Яна Гуса, которая принесла вязанку хороших дров из своих запасов в его костер. Для такого человека, мол, не жалко.
На эту реплику реплик не последовало.
Их тоже можно было понять. Защитная реакция на новое и необычное – легкое отношение к нему. «Ну и что?» Ведь со всех же сторон: и МВ, и дрейф М31, и Ловушки, и проект Материка, и Пояс астероидов… А они в конечном счете просто люди. Ну, знают и умеют больше. Ну и что? Всему должен быть предел, и новому, необычному тоже.

 

Примечание автора. В первом разделе этой главы дано строгое обоснование наличия неоднородного пространства-времени во Вселенной; областей с уменьшенным (а равно и увеличенным) квантом действия h и, соответственно, с иными свойствами. Советую читателям это запомнить, в скором времени это подтвердится.
Авторство на открытие, скорее всего, присвоят рекламно-шустрые янки или западноевропейцы, включая Израиль. СНД – странам неодураков – такие открытия, конечно, не по рангу.
2
День текущий: 14,8852 ноября, или 15 ноября, 21 час 14 мин Земли
На уровне К1 (филиал НИИ в Овечьем ущелье)
Cтранно небо с неподвижными звездами,
Странно солнце – все то же каждый день.

 

Время Любарского – живое и сознательное, вне сна – теперь распределялось в равных примерно долях между четырьмя местами: кабинетом директора, «пецарием-любарием» на сто двадцать втором уровне, К-полигоном в зоне и Овечьим ущельем. Последнее, впрочем, отнимало больше всего: час лету туда, столько же обратно, пребывание – и все в нулевом t; но только здесь можно было наблюдать за М31. Поэтому прилетал сюда обычно Варфоломей Дормидонтович к ночи и, разумеется, не для того чтобы спать.
…Он не был особенно в претензии на прохладную реакцию ниивцев на его доклад. С давних пор у него была привычка: объяснять другим, чтобы понять самому; на манер того школьного учителя. И это его сообщение, в сущности, пока оставалось гипотезой. По-настоящему понять-убедиться можно было единственным способом – прямым наблюдением.
…«Шашлык по-карски, пространство по-любарски». Берите шире, ребята: мир по-любарски. Мир, который совсем не такой, в нем наш, различимый, – лишь рябь и пена на поверхности океанских волн бытия. (Ну, если честно, то это мир Пеца, а он только присоединившийся, примкнувший. Но Вэ Вэ нет, а надо идти дальше…)
Мир был не такой – и он сам становился не таким. Временами находило: он поток – и вместе с тем турбуленция в нем. По-любарски, не по-любарски – не в этом дело. Но главное: живым, активно-разумным было и движение потока времени, и его в нем; таким было и бурление-действие, такова и вещественная, телесная пена: зримый В. Д. Любарский, он же директор и Бармалеич, и так мог многое осознать, понять – а поняв, и изменить.
Это было сильное ощущение. От него Любарский становился сильнее и в этом мире-мирке.
Сегодня Варфоломей Дормидонтович рассчитывал сам окончательно разобраться с тем, что объяснял другим в докладе. Для этого прихватил с собой новейшую звездную карту со всеми обнаруженными рентген-источниками.
Месяц с днями назад Дусик Климов открыл вхождение фантома М31, то есть реальной галактики М31, – во что-то. Другие наблюдатели подтвердили эффект. Это были многократные вхождения, после которых М31 (для одних фантом, для других галактика) появлялась в другом месте – и так вселенским пунктиром двигалась по своему курсу. Месяц без дней назад сам Варфоломей Дормидонтович вместе с Дусиком видели это. Это явление мудрено было не заметить, не изучать, когда половина телескопов планеты нацелена на фантом; но для подавляющей части наблюдателей-тумандроведов оно стало еще одним доводом в пользу нереальности фантома. Их можно было понять.
Любарский надеялся этой ночью утвердиться в противоположном выводе.
3
Однако настроение было не академическое; не отпускала озабоченность.
Месяц назад – это по земному счету. Если помнить о среднем К12 для «верхних» ниивцев, то есть и для него, выйдет год назад. Насыщенно прожитый биологический год, на который стареешь. А если по сделанному, то вообще черт знает сколько; одни ловушечные дела тянут на немыслимый срок – отсидки; жизни не хватит. А ловля астероидов (про Сорок девятый с шестеренкой… от одного его можно поседеть и запить), а поворот от проекта К-Атлантиды к Аскании-2, семь К-веков этой Аскании… И все могло получиться или не получиться, или получиться не так.
Что, как правило, и было. И это тоже была их жизнь, когда то ли они делают, то ли – по недомыслию – с ними делается. Если четче, то посредством их делают.
…После нечаянного Лунотряса, который отозвался по всей планете, Любарский как-то особенно остро почувствовал цену недомыслию. Замешкайся тогда они с Климовым чуть дольше – и могли разрушиться от двенадцатибалльных землетрясений большие города, изменить свое течение реки, свой вид побережья морей. Наводнения, потопы, гибель людей.
Это становилось актуальным в новой раскрутке проекта К-Атлантиды – наверху. Все более и более.
«Сакраментальность в том, что, обладая теперь мощью глобальных и космических масштабов, мы не обладаем соответствующим разумом. Мелкачи, как и все на Земле. А это значит, что не мы делаем, а с нами делается. Кто-то (что-то) решает за нас.
И безусловно, все это для расширения Контакта БВ/МВ. От времени причаливания Шара именно к планете с цивилизацией, к Земле. Но ясно, что сама эта цивилизация для космоса существует по Корневу, как процесс активного саморазрушения планетного комочка, а не как то, с чем связаны судьбы и история миллиардов людей. Какие еще люди, что это?!.. А коли так, то и разрушение, даже полное уничтожение может входить в программу Контакта. В любой момент, когда без этого опорного комочка дальше можно обойтись.
Рой мошек на стыке Вселенных. Сотрут и не заметят.
…Вспомнить хотя бы Шаротряс 16 сентября: грубую попытку МВ-звезды выйти из Шара. Вырвавшись, она мгновенно испепелила бы Землю.
…А с другой стороны, безумно же интересно. И выйти из вселенской игры нельзя. Корнев и Пец вон пытались… Отпустим Шар – ну, переместится в ионосфере в иное место планеты, там изловят, все начнут по новой».
Такие и подобные им мысли Варфоломею Дормидонтовичу не было нужды заносить на диск или в дневник, они были в его уме постоянно. Он сам представлял себя точкой-мошкой, на которой фокусируются вселенские мысли и даже вселенские намерения. Но, увы, без ее возможностей. Даже при владении Суперловушками.
«Прочие мошки все в рое. Так сказать, в коллективе. А я одинокая мошка. Поговорить не с кем, обсудить».
Наибольшая потеря в смерти Пеца была та, что не осталось в НИИ людей его уровня мышления. Самые крупняки, «верхние», были уровня прагматика Корнева; да и то, пожалуй, в части изобретательности и деловой хватки (ныне с креном в НПВ-криминал); то его откровение к ним вряд ли пришло бы. (Оно, может, и к лучшему, если вспомнить, чем оно обернулось для Александр Иваныча.)
4
Середина ноября, в горах догорает южная золотая осень. Тихий вечер в Овечьем ущелье. В соседней комнате добродушно похрапывает Викентий Иванов, вертолетчик, могучий мужчина, герой нечаянного открытия эффекта СВ. Он, как прилетели на закате, сразу завалился спать – в расчете подняться рано и уйти в горы поохотиться. С нормальным ружьем на этот раз; прихватил с собой тулку-двустволку. Но и Ловушечку-фотоаппаратик тоже; как же без нее!
По пути сюда Викентий обучал директора водить свой Ми-4, уже не первый раз. Любарский сам напросился – запоздалое исполнение мальчишеской мечты «в летчики пойду»; у кого ее не было, такой мечты. В полете Варфоломей Дормидонтович провел за штурвалом минут тридцать, один раз поднимал вертолет, дважды посадил. Не ахти как, косо, с ударом колесами о грунт, но все-таки сам; второй раз – здесь, в Овечьем – лучше. Удалось.
– А что, можете, Варфоломеич, – басовито одобрил Викентий, когда они вылезли; он почему-то называл Любарского так. Тот не возражал, не поправлял: все-таки не «Бармалеич». – Если уволят из директоров, я вас возьму в резерв. Без работы не останетесь.
Сам же Варфоломей Дормидонтович в ожидании полуночи, удобного времени работы в павильоне, сидел за компьютером: очки на кончике носа (на клавиши сквозь них, на экран дальнозоркими глазами поверх них), просматривал файлы, размышлял, вспоминал.
Филиал-притон в Овечьем – это расширение Контакта МВ – Большая Вселенная или нет? С одной стороны, они отсюда НПВ-щупальцами распространяются на сотни километров во все стороны. Это по земной суше – по кривой, с отражением от облаков и ионизированных слоев; а по прямой, в космос уже на десятки миллионов километров. В Пояс астероидов за Марсом… Могут и на Марс, на Юпитер со спутниками – но зачем? Там все под строгим наблюдением. Даже Фобос и Деймос… С другой стороны, не Шар, не Меняющаяся Вселенная в нем дотянула сюда свое НПВ-тело; они сами доставляют К-заряды в Ловушках.
(Вот через это – «сами», «мы сами» – все и происходит. Через нас.)
5
Филиал НИИ НПВ, филиал-притон… даже он сам в уме именует его так. А другие и вслух, с оттенком молодечества. Да и как не именовать, если не далее чем позапрошлым вечером на красивом горном закате с золотистыми, подрумяненными снизу скрытым за скалами солнцем облаками, используя эти облака, они снова взяли банк – за хребтом, в соседней республике, ныне независимой державке. Причем если тот, в Катагани, они «взяли» в смысле переносном – точнее, в блатном, – то это здание в самом прямом: выдернули, как морковку с грядки. На такой дистанции, двести тридцать километров по кривой, простым ЛОМом иначе не получалось.
…Подобрали режим так, чтобы выглядело немного землетрясением, немного акцией экстремистов. Для колебания почв НПВ-оболочкой при К2 малость поколыхали эту финансовую цитадель на углу центральных улиц (банк и в самом деле был сработан по виду под горный замок, только с зеркальным фасадом и витражами); из него при первых колыханиях стремительно выскочили несколько человек – вероятно, охрана. Потом выбросили НПВ-язык чуть замедленнее обычного – для грохота перекачки на его конце. Под сей гром, не то земной, не то небесный, здание, голубовато засияв, взмыло вверх – и нету.
Его аккуратно поставили на площадку для малых астероидов. Вошли, изъяли сейфы – а сам «замок» снова в ЛОМ и в режиме «На!» обратно. Часа не прошло, как оно низверглось с небес на место. Правда, с перекосом и сильно поврежденное, без стекол и витражей, стены в трещинах, даже с провалами. Но все равно: нам лишнего не надо. Восстановят, ничего. А уж как там истолкуют происшедшее, как отнесутся те, для кого это важно, что банк вернулся с небес без сейфов… это их проблемы. Здешние, наши, на какое-то время снова решены: есть чем платить людям, есть за что покупать, командировать. А при все возрастающей интенсивности дел и дорожании презренных денег надо все больше.
По этому случаю – правда, после него – было обсуждение с переходом в полемику.

 

Полилог типа «Они» (в самом излюбленном месте – в трензале на сто сорок четвертом уровне, потом в сауне, в обусловленное время сбора. Из него Варфоломей Дормидонтович сейчас вспоминал отдельные реплики):

 

– …Международное право – ах-ах! Во-первых, мне эти мандариновые иностранцы и посейчас как родные. Я их люблю и рад был доставить им развлечение. Ты представь, сколько там будет сказано «вах-вах!», сколько поцокиваний языками, возведенных вверх широких бровей, выкаченных глаз и вскинутых рук…
– А сколько бедняков там будут рады, что жирненьких грабанули!
– Столько же, как и у нас. Я ж говорю, мы с ними как родные… Во-вторых, наиболее международны сейчас не державки всякие, это отживает, а транснациональные корпорации. Это самые бандитские образования. Им все нипочем. Ради своей выгоды и правительства меняют, и разбомбить могут.
– …Ты спроси себя: если бы те, кого мы выпотрошили, имели наши Ловушки – удержало бы их международное право или там принцип священной частной собственности?..
Общий смех.
– A corsair est corsair et demi! – как говорят французы. Что в переводе значит: на корсара – корсар с половиной. Или: на бандита – полтора бандита. Как угодно.
Это вступил в разговор новый человек в институте, Геннадий Борисович Иорданцев, восьмидесяти семи лет, академик ВАСХНИЛ и прочее, и прочее, и прочее – замечательная личность. В просторечии он ГенБио. В силу своего содержательного прошлого старик одинаково безукоризненно изъясняется на французском и ботает по фене.
– В крупных делах в этом мире мы всегда оказываемся в мире бандитов, – продолжал он. – И даже куда менее благородных, чем Наполеон, более подлых, чем Талейран… хотя, казалось бы, куда уже. Единственно, что вызовет уважение, – если на каждого из них вы будете полтора бандита. А мы ведь можем не только полтора – а в К раз…
Любарский улыбнулся. Иорданцев ему был очень симпатичен. Человек, привлеченный для будущей К-Атлантиды. Еще один новый. И непонятно – откуда.
Мысли приняли другое направление.
«…К-полигон в зоне с Асканией-2 (теперь уже без нее): Контакт или нет? Ничего же вроде не прибавилось, как было место под Шаром, так и есть. Хоздвор НИИ, задняя часть у пустыря – самая удаленная и свободная от разгрузок/погрузок и прочего. Выделили там гектарчик под увлекательную идею. Что было, то и есть; но теперь туда светят солнца из МВ. И физическая территория, хоть пока почти пустая, – полтора миллиона квадратных километров (как добавил бы Альтер Абрамович: „Чтоб вы мне все так были здоровеньки!“)».
Сами влезли во вселенскую игру. Но может быть, так и надо? Не мы играем, так все равно с нами играют. Так пусть хоть будет интересно. Тиресно, как говорят мальчишки.

Трехглавие об «Открытке»

Глава 22
Эпопеи Аскании-2

«Любви все возрасты покорны…»
Возрасты да, вот только органам не прикажешь.
К. Прутков-пенсионер. Мысль со вздохом
1
Эпопеи Аскании… их было несколько. И то, что это были эпопеи, думал сейчас Любарский, что в создание этого островка на полигоне, а тем более в оживление, образование на нем флоры и фауны – куцой флоры и чепуховой фауны, – затем и в обживание его они вкладывали душу и все силы, как раз и означало «под видом одного другое». Не души они вкладывали, а мелкость своих душ, – теперь, когда все позади, это ясно видно.
Потому что всю их суету на полигоне издевательски освещали МВ-солнца, каждый день новые и разные; солнца, проживающие в этот К-день всю свою жизнь. Освещала иная Вселенная – меняющаяся.
Да и эта менялась, наша: в ней плыл фантом М31. Из неба галактик к их Шару.
Варфоломей Дормидонтович потер лицо ладонями. Нет, это все было не зря и не просто так. Но что было главное во множестве их усилий и дел?
…Прекратили ловить астероиды. Начали осваивать, обживать собранное на полигоне. Легко сказать: обжить космические километровые глыбы. Горная страна, Альпы без ледников и почв, вообще без ничего. Нетронутые ни ветрами, ни дождями земными, с острыми изломами граней и трещин. Они принесли и космический холод; пришлось для сугрева их изменить режим МВ-солнц не только на летний – на «африканский».
По мере того как остров-«открытку» собирали, прогревались под МВ-светилами небесные камни, и она при взгляде сверху, с Внешкольца, то есть из в тысячу четыреста сорок раз более медленного времени (минута – сутки), все ярче пылала: обычное для земли и камней тепловое излучение смещалось в яркий свет с ультрафиолетовой составляющей. Вниз нельзя было смотреть незащищенными глазами. Не хладные камни, а будто озеро расплавленной лавы. От ультрафиолета даже озоном веяло.
Наверху все операторы Внешкольца были в очках-фильтрах, а при выходе из отсеков на штанги обязаны были надеть шлем типа сварочной маски. Но делали это не всегда и не все. Поэтому лица у операторов загорелые.
Чтобы обезопасить работающих в зоне, Миша Панкратов и Мендельзон неоднородность пространства полигона перераспределили так, чтобы излучение шло только верх. Незримое искажение электрических полей было подобно тому, как баба заворачивает в капустные листы помещаемые в печь пироги – чтоб не подгорели; отсюда и название.
С боков защитили электродами три овальных входа на полигон. Они же «поддувала», они же приовалья: Западное, Восточное и Центральное.
2
Из кабин Внешкольца смещались вниз в пространстве и по К во времени. Тогда сама кабина с оператором уменьшалась, начинала светиться. Под прозрачным днищем ее вещественный участочек Аскании площадью десять на одиннадцать К-километров выглядел не как красочная открытка на дне металлического корыта, а как вполне солидная территория.
На ней те сорокаметровые камешки, взятые с окрестных гор, острова наблюдения, архипелаг Большие Панкраты и другие затерялись среди новых гор; какие уж теперь они большие!
…Это была одна стотысячная от того, что требовалось для задуманной в конце сентября К-Атлантиды. Но все-таки не пустое место, не «корыто» и не баржа.
3
Первая сложность: как на сии осколки планеты взбираться? Километр высоты – это гора. НПВ-баржи и НПВ-катера скользили вблизи титанового дна полигона на крутом барьере, то есть совсем внизу. И причаливали к камням внизу. На валуны с Теберды еще как-то карабкались; фрезерными Ловушками проделали ступени, тропки. Но на километр ввысь это надо быть альпинистом. Да еще тащить технику.
Принялись мудрить с НПВ-лифтами – развитие той же «На!»-транспортировки. Это было шатко и опасно; мало того что все работавшие с крутым НПВ ходили безбровые, безусые и всегда будто стриженные наголо, но ведь еще есть эффекты РР (оставляющий без одежды и обуви) и даже СВ…
4
Тут, спасибо ему, вмешался Геннадий Борисович. Он имел свои виды на эти камни:
– Нет-нет, cher ami, мне Альпы не нужны, надо все разровнять. Чтоб было как у нормальных островов: берег низкий, а вглубь можно и повыше. Вообще, мне эти валуны ни к чему, дробите их к чертям. На камень не сеют. Что, трудно? Ну-ну!.. Ах-ах!.. Смогли вон откуда добыть, а теперь им трудно!..
Верно, смогли и раздробить. С Внешкольца НПВ-лучиками. До щебенки и пыли. Срезали все выступы и верхушки, разровняли. Получился настоящий остров в середине полигона, размером десять на одиннадцать километров. Низменные берега у НПВ-моря без воды, далее плато с холмами.
…Кроме МВ-солнц на все их усилия и достижения издевательски (пророчески?) смотрел Сорок девятый астероид с гребнем-шестеренкой. Его не тронули, так и оставили в центре.
– Теперь другое дело, можно работать. Площадь как раз как у знаменитой Аскании-Нова, – подытожил ГенБио. – Так давайте и назовем: Аскания-Нова-2. И сделаем не хуже той!
Он начинал в Аскании-Нова, в степях Херсонщины, молодым зоотехником до войны.
– Атлантида на «А» и Аскания на «А», – покривился Миша Панкратов. – Хай будэ.
…Но еще до того выпятился снова Вася Шпортько, который добыл необходимого человека-идею почти так, как в свое время добывал поросят для ускоренного откорма: через папу. Именно к Иорданцеву повезли они тогда директора, явившись к нему при всем параде.
5
Впрочем, уподоблять эти их действия тем, а равно и эту проблему той – профанация. Просто оскорбительно. Все было возвышенней и глубже.
Вася Шпортько, ныне начальник филиала в Овечьем, был любителем фантастики. В частности, писаний того самого зловредного хохла Савченко (возможно, из-за одинаковости окончания фамилий); в частности же, дважды прочел его роман «За перевалом». Этот роман оказался особенно близок его сельскохозяйственной душе.
Да и сверх того, душой этой он чуял неладное, неудовольствие – особенно когда начали загребать Ловушками природные тела. Из горной местности и вообще. Пока так брали имущество, ценности у других людей, это ладно – время такое, чтоб не плошать, все так делают. Но у безответной природы брать… как-то оно не того. Люди, особенно многоимущие, конечно, сволочи, но природа-то нет – зачем ее обижать?
Ладно, сейчас пока еще берут камни, но дальше-то на эти камни надо, как масло на хлеб, класть слой подпочвы, а на него почву, чтоб все росло и жило – иначе ж никак. Никакой Атлантиды не получится. И что же, начнем хапать так благодатный катаганский чернозем с тысяч гектаров? Подобно немцам, которые, батя рассказывал, вагонами под охраной автоматчиков перли его в свой суглинистый Дойчланд? Ой, не то делаем, не то!..
(В уме у Васи маячил именно проект К-Атлантиды, обширного Материка; он не во всех разговорах участвовал и не знал, что путь к нему чем дале, тем сложнее – можно не дойти. В воображении рисовалось, как стаскивают отовсюду на полигон плодородные почвы. Обдирают, оголяют степи, поля и луга…)
– …А вот у Савченка в том романе почвы – и даже начальную живность на них – создают микробиологически. Из пробирок, из ничего. Из мертвой породы на пустых планетах – все равно как на астероидах. Была бы энергия.
– …А энергии-то у нас тут предостаточно.
– …А у бати есть знакомый ученый-микробиолог, перед которым он благоговеет.
И Вася, старший инженер Василий Давыдович Шпортько-младший, человек от земли, от природы, понял: его час снова пришел.
…Именно так в порядке действий с опережением по подмоченной доктрине Бурова (чтоб не опосля) был привлечен в Институт НПВ еще один необычный человек. Его прозвище ГенБио можно было расшифровывать как по имени, так и как «генеральный биолог», а то и как «гениальный биолог» – последнее тоже шло в масть.
Привлекли для оживления Материка, которого еще не было и не ясно, создадут ли его вообще. Отец Васи знал Иорданцева со студенчества, он преподавал им микробиологию в Катаганском сельхозинституте. Это было еще до войны. Знакомство возобновилось после переезда ГенБио в Катагань.
6
В родной город Геннадий Борисович вернулся к концу века, и календарного, и своего, – доживать. Вернулся после работы во Франции, в Пастеровском институте, у знаменитого соотечественника-микробиолога, автора хемосинтеза, С. Н. Виноградского – после участия в Сопротивлении, после многих открытий, книг, дел, перемещений и мытарств. Вернулся академиком ВАСХНИЛ, героем соцтруда, лауреатом, почетным членом Французской академии, Лондонского Королевского общества и прочая, и прочая.
Все это пришло отнюдь не сразу… В конце 1940-х, когда он прибыл в Советский Союз помогать Родине подниматься из руин после войны, то попал как раз на самую лысенковскую «охоту на ведьм» в биологии. Понятно, что его – с зарубежным прошлым и свободными взглядами на развитие наук – оставить на свободе было нельзя. Никак. Да к тому еще кавалер ордена Почетного легиона – не Красного Знамени, не Ленина… «Нас не поймут». Шесть лет он провел под конвоем в «шарашке» за Уралом, участвовал в разработках биооружия и мер защиты от него, не слишком, впрочем, усердно.
Потом реабилитация, восстановление доброго имени и званий, работа в Подмосковье – на сей раз успешная, увенчанная премиями и наградами. Когда после крушения СССР началась под видом «демократии» эпоха свинства и отупения, перехода с прямохождения на четыре лапы (его определения и его отношение к этому делу), многие умы потянулись на Запад, Геннадию Борисовичу поздно было везти свои мозги обратно в Пастеровский институт. Он вернулся в родную Катагань.
Жил уединенно с двумя родственницами и своим «вечным лаборантом» Витюшей, шестидесяти лет. В колхозе Давыда Никитича, отца Васи Шпортько, он был вроде почетного агронома-зоотехника – наезжал порыбалить, осматривал все, что растет и пасется, давал дельные советы.
Как настоящий, каких не бывает, врач – специалист не по болезням, а по здоровью, так и подлинный биолог – специалист по жизни. Прежде всего по собственной. Таков был Павлов (1849–1936), еще более таким был учитель Иорданцева Сергей Николаевич Виноградский (1856–1953). Таков был биохимик академик Владимир Энгельгардт (1894–1984, включая годы отсидки). Таков был и сам Геннадий Борисович.
В свои восемьдесят три года он выглядел на неполные шестьдесят; даже еще не пенсионер. Правда, весь седой: и шевелюра, и усы, заостренные на французский манер, – но прямая спина, крутые плечи, вообще фигура зрелого мужика, живой взгляд, живая речь, быстрые движения. Его родственницы… а может, и не родственницы, просто перевел их на свою фамилию, – молодки Надя и Лариса любили его не только всей душой, но и телом. Об этом догадывались, об этом судачили. Они не слишком и таились; тем более что громкое имя уберегало от высоконравственного вмешательства катаганской общественности. Да и нравственность, кстати, вскоре сильно подупала.
Вася знал о ГенБио от отца Давыда Никитича, потому что после рыболовецких его визитов на ставки колхоза, конечно же, всегда было хорошее южное застолье с интересными разговорами. И даже песнями. Он, наезжая в гости, раз-другой попал на такой пир.
И Шпортько-старший после истории с поросятами уверовал в НПВ и в НИИ НПВ, рассказал об этом Иорданцеву. Тот заинтересовался.
После этого и произошел тот официальный, при галстуках, визит двух Шпортьков к Любарскому. Тот тоже заинтересовался, без колебаний – человек не гордый – отправился с ними в гости к академику.
Так и состыковались.
В НИИ НПВ ГенБио пришел легко и охотно, не набивая себе цену, не упираясь; в работы же на полигоне, в оживление Аскании-Нова-2, просто ринулся.
…Главным для него было, что остались нереализованы два самых крупных открытия; да и не просто открытия, больше – разработки, биотехнологии. Первое он сделал в той «шарашке» при участии лаборанта Витюши; второе – позже, в Подмосковье.
Первое – это был Чистильщик; именно так, с большой буквы. («Людей… точнее сказать, ментов, что этим занимаются, с большой буквы не называют. А у нас – бактерии!..» – и лаборант Витюша, ныне названный ниивцами – за значительность вида и тяжелую походку – Статуя Командора, возводил кустистые брови, поднимал палец…)
Второе – микробиологическое оживление, развитие метода хемосинтеза Виноградского.
Нереализованы они остались, во-первых, потому, что на Земле, слава богу, не произошла ни ядерная, ни биологическая война. А чтоб их использовать или хотя бы проверить в мирных обстоятельствах, – требовалась отдельная планета.
Вот в НИИ НПВ как раз и замаячила… ну, хоть и не планета, но все-таки свой Материк. К тому же ускоренный и на изолированном полигоне. А когда выяснилось, что вместо Материка едва наскребли вещества на остров, душа Геннадия Борисовича уже разгорелась. Старик увлекся. Биологические процессы в природе медленны, многолетни, а то и многовековы. А здесь, главное дело, он результат увидит, доживет.
– Ладно, cher ami, сделаем, что удастся.
– В качестве первой примерки, – добавил Варфоломей Дормидонтович. – От замысла мы не отказываемся.
Если бы Варфоломей Дормидонтович был жизневед, то непременно придал бы значение тому, что за короткое время, два месяца конца лета и начала осени, нагромоздились столь крутые и интересные перемены: мало того, что тронулась со своего места в небе галактик Туманность Андромеды, а в НИИ НПВ произошел катастрофический Шаротряс, погибли два лидера – но и пришли в институт три отчетливо необыкновенных человека: Дуся Климов, НетСурьез и ГенБио – с лихими знаниями, мыслями, идеями. Да еще быстро развился Панкратов, без которого теперь невозможно и представить все дела. На лидерство никто из них не претендовал, выпячивали их сами наработки. Ими если и не восполнялась утрата Пеца и Корнева, то дополнялся и развивался далее их вклад.
Но поскольку он был не жизневед, а астрофизик и плохой директор, то значения этому не придал.
– Галактики вращаются в свое галактическое удовольствие. Вся Вселенная живет так! – тезис ГенБио; именно на этом было замешано и его творчество, и долгожительство. – И М31 прет сюда в свое удовольствие, будьте уверены. Это всегда нужно учитывать. Как? Жить в свое удовольствие. Мир живет не для нас – для себя. Бог тоже.
Это высказывание он произнес, уже основательно познакомившись с НИИ, с Меняющейся Вселенной в кабине ГиМ-2, даже с глобальной катавасией вокруг дрейфа галактики М31. И оно свидетельствует, насколько этот человек верил в жизнь. Во всежизнь, первичную жизнь, часть от малой части которой – наша.
У него не было сомнений, что Вселенная – жива, одухотворена и высокоразумна. Живая цельность, необозримо огромный живой организм, в котором все взаимосвязано и взаимодействует.
«Галактики – лишь поры тела Вселенной, поры Универсума» – еще его высказывание; может, и с перехлестом, но показывает натуру.
И именно – да! – Вселенная, ее существо-время, живет насыщенно и полнокровно во всех своих проявлениях, от шторм-циклов и вспышек сверхновых до желудочных сокращений ползущего червя. В свое удовольствие во всем.
Эта несокрушимая вера в бога-жизнь пропитала его; она заменяла Геннадию Борисовичу диеты и режим, поддерживала его во французском маки и в заключении.
И кстати, высказывания эти, как и многие иные, были произнесены им в хорошем застолье с «верхними». И в сауне на сто сорок четвертом уровне. Или на мчащейся НПВ-«Бригантине» под МВ-солнцами среди мечущихся звезд.
Ему особенно понравилась организованная на верхотуре К-жизнь с обеспечением и комфортом в свое удовольствие – для высокосложной плодотворной работы так же в свое полное удовольствие. «Ну, cher ami, вы сами все поняли давно!»
7
Пробирки Иорданцева были не менее серьезны, чем у Ило и Эоли в помянутом выше романе.
Если точнее, то наличествовали не столько пробирки, но автоклавы строгой герметизации, хранившиеся всегда при отрицательной температуре, в морозилке; и наборы сложных препаратов, и закодированные на полную нерасшифруемость рецепты.
Все это предназначалось для ядерно-биологической войны; впрочем, годилось и для ликвидации последствий такой войны. В два приема: чистка и биооживление.
(Чистильщик – это было его задание в той биошарашке п/я №… Не только его, объявили конкурс: победителю светила немедленная свобода, орден, квартира в Москве, своя лаборатория, членство в Академии – всё. Он вывел породу кремнийорганических хлоробактерий. Под герметичными стеклянными колпаками они, будучи выпущены из пробирки, поедали, превращая в газ, воду и оксиды все органическое и живое: древесину, насекомых, почву, мышей… А прикончив это, принимались друг за друга. Самоуничтожались.
В сочетании с ядерной бомбардировкой чистильщиком можно было покорять сразу материки, а то и иные планеты: все живое, что уцелело бы от огня и радиации, выедалось до последней клетки. Да и зачем оно, действительно, нужно – покалеченное радиацией, мутировавшее. Лучше начать с чистого листа.
Иорданцев вывел культуру чистильщика, проверил – и не сообщил. Знал только лаборант Витюша, которого ему затем пришлось из-за этого таскать с собой всю жизнь. Держать при себе. Благоволить. Закрывать глаза на его пристрастие к лабораторному спирту – и так далее.
И герметические контейнеры с культурами и препаратами тщательно хранить, перевозить всегда с собой, при себе, не спуская глаз – с места на место.)
Для «с чистого листа» у него была идея оживления. Оживления убитого ядерной войной мира, природы. Или не ядерной, биологической, тем же чистильщиком, если его изобретут другие.
Микробиологическим оживлением Иорданцев занялся позже, в Подмосковье, в Биоцентре в Пущино; снова потому, что маячила ядерная война, радиоактивные пустоши после нее. Их следовало потом как-то возвращать к жизни. Но опыты требовались масштабные, с затратами – развернуть их не дали.
Эти контейнеры-автоклавы содержали не менее активные (хоть и направленные в другую сторону, в жизнь) бактерии, препараты и культуры; за ними тоже нужен был глаз да глаз.
8
Впереди были сто К-лет, век до Оживления (с большой буквы) Аскании-2, четыре земных дня с часами. И шесть веков до ее гибели – двадцать пять дней.
…В принципе для территории Аскании хватило бы упаковки с К100 на полигоне – тогда собранная порода заполнила бы его до краев. Но в это не вписывались МВ-солнца; они наибольше могли сиять десять земных секунд – таковы оказывались К-сутки, а за час набегал К-год; к этому режиму на самом пределе подходили окраинные МВ-галактики. На это была настроена электроника, автоматика и вся техника солнцепровода. То есть на К8640 – сутки за десять земных секунд.
Если честно, то для такого пятачка и МВ-солнца были необязательны; обошлись бы искусственным освещением. Но солнца-то уже были, работали.
…В замыслах и душах ниивцев все-таки жил, трепыхался Материк. Атлантида. Тоже на «А», но гораздо романтичнее, вселенскее.
В следующие дни пошли вылазки НПВ-баржей и катерами на «открытку». Тоже с Ловушками-фрезами: дробить, мельчить до крупиц, до пыли слишком крупные валуны – увеличить поверхность контакта для оксибактерий ГенБио. И – пожарче МВ-солнца; знойное лето с жарким звездным небом.
В работе участвовал и Геннадий Борисович. Он именовал НПВ-фрезы «плугами»; они и вправду пахали по камням.
Теперь пригодилось подлинное К-времяисчисление по-иерихонски, приобрели смысл отрегулированные Терещенко сезоны. До сей поры это были математические и астрономические забавы над грудой мертвых камней.
…Далее я адресую читателя к соответствующим страницам романа «» и не стану здесь повторять уже развитую однажды идею.
К тому же К-Материка не было – и в первом применении ГенБио смог развернуться на «пятачке» в сто десять квадратных километров далеко не в полном масштабе своей разработки и блеске замыслов (как и Ило в том романе, кстати). Так что если смотреть с этой, чисто практической стороны, то его исследовательский подвиг и вправду был, пожалуй, сравним с ловушечно-снабженческим подвигом Альтера Абрамовича при участии Венчика Бугаева, чтоб он так жил: добыть соответствующее количество пленки, чтобы ею накрыть всю будущую Асканию-Нова-2, – это вам не жук начхал. Надо знать, где взять и суметь взять эти два вагона ее; на удалении шестьсот километров через облако вблизи горизонта – в перевальной фирме соседней республики.
И без провоцирующих объявлений.
Во всяком случае, Альтер Абрамович так считал. Что он сравним с ГенБио. Раньше он считал, что и с Пецем-Корневым сравним: а Любарского заведомо превосходит. Нет, а что же!
Итак, НПВ-«вспаханные» валуны раздробили, разровняли в холмистое плато; прикрыли той пленкой – сто десять квадратных километров, чтоб вы мне все были здоровеньки и не кашляли!.. Если бы не пленка, ничего дальше не получилось бы! Под нее и высевал Геннадий Борисович в компании с Витюшей и лаборантками/любовницами свои культуры, которые превращали кремнистую пыль и щебень в кишащий микроорганизмами студень.
Немалым оказался вклад и Бурова с Панкратовым. Не такой, как у снабженцев, но все-таки тоже наличествовал. Они организовали над полигоном, точно над «открыткой» в центре отверзание хлябей небесных – в нужной дозе в нужные моменты. Небольшая такая Ловушка-ЛОМик с К300 с внешнего края кольца устремляла свое жерло на плывущие в небе около Шара облака подходящих размеров и плотности. Ам! – и нет; только рокот, короткое громовое ворчание. Это назвали облакопроводом (когда что-то сделано, раз плюнуть – назвать это сделанное).
9
Хроника Оживления:
День текущий: 17,471 октября, или 18 октября, 11 час 17 мин Земли
На уровне К (зона): 18 октября, 22 час
На полигоне: 13 апреля 72 К-года от Сотворения Аскании-2
262 К-лет солнцепровода
280 лет от образования полигона
94421 МВ-солнце
Внизу были свет и быстрота,
вверху – медленность и мрак…

 

Сконденсированное облако выжималось губкой над камнями и пылью Аскании-2, проливалось дождем. Благодатным ливнем. Это было особенно кстати, когда бактерии ГенБио заработали, начали творить из камней почвы; пленку можно было снять.
Само собой, что и МВ-солнца в эти К-дни и К-годы пришлось регулировать – пожарче, поярче, чтоб забродило все в первозданной бактериальной смеси поинтенсивнее; вспучивалось, пузырилось, лопалось с неблагоуханным выделением болотных миазмов.
В эти дни/секунды К-апреля кончилось самое долгое и трудное: работа бактерий над безжизненным камнем; они покрылись лишайниками, затем стали раскисать, разлагаться. Сперва атмосфера была болотно-метановая. Постепенно очистилась. Воздух подавали извне: стометровый слой над всем К8640-пространством.
В итоге сначала получилась непролазная грязь и вонища. Но затем все лишнее быстро – К-быстро – поглощали и осушали модифицированные СЗВ (сине-зеленые водоросли) и ярко-зеленые кислородообразующие мхи Иорданцева.
19 октября, 11 час 55 мин Земли
На уровне К24: 19 + 11 октября, 22 час
1 декабря 96 года от Сотворения Аскании-2
103289 МВ-солнце
Блекло светящийся туман закачанного воздуха,
и в середине электросварочно-яркая «открытка».

 

К этому времени образовалась почва-грязь и травы. В них зажужжали насекомые. Далее надо было засевать и заселять. Солнца перевели на нормальный режим; до этого на полигоне царила знойная Африка.
Буров гордился:
– Сто тысяч светил, сто тысяч новых небес – ни пропуска, ни сбоя!
Как будто обеспечивал солнца он сам, а не Меняющаяся Вселенная.
Отрегулировали приближение солнц по сезонам – и все месяцы календаря Иерихонского теперь были настоящие; хоть по внешнему счету длились пять минут.
Наиболее часты были визиты-снования на Асканию-2 ГенБио с Витюшей и помощницами. На барже и на катере. С семенами и саженцами. С сельхозмашинами и инструментом. И со Шпортьками. Старший, Давыд Никитич, даже сетовал, что запустил дела в своем родном колхозе. Но и он кое-что затаил в уме.
День текущий: 18,672 октября, или 19 октября, 16 час 8 мин Земли
(через 4 часа)
19 сашеня/февраля 101 года от Сотворения Аскании-2
104807 МВ-солнце
– Вот теперь пошел полноценный биос! – заявил ГенБио. – Скоро не отличим Асканию-два от ее оригинала на Херсонщине.
Запущены и пасутся на возникших травах первые скоты: овцы, козы. Летают птицы – прибыли сами, нашли дорогу. Растут высаженные кусты, ореховые деревья. Есть ставки, в них уже тина и квакают лягушки.
– Как хотите, Борисыч, но Аскания будет не та. Все здесь обречено на животноводство: чтоб пахать – надо жить тут… – дополнил шефа Витюша Статуя Командора; возвел и опустил брови. Он любил выражаться несколько драматически – правда, без мата.
19 октября, 17 час 8 мин
18 сашеня 102 года от Сотворения Аскании-2
105167 МВ-солнце
В Катагани прошел час, на полигоне минул год.
Поскольку сашень – февраль, то прохладно. Но зима имени Терещенко умеренна и бесснежна – да и откуда взяться снегу!
Для скотины запасли копёшки. Даже силос. Подсолнухи. Жуют, дают навоз.
По своей доминанте обетованности – раз за дело взялся человек, все должно быть лучше, чем у природы! – ГенБио создал и мхи-белки для скота.
– Все! – распорядился он. – Никаких саженцев более: просто швыряем в поля, на почву всякие семена. Чья возьмет, та и прорастет.
Это он сказал на Внешкольце, видя «открытку» на экранах Капитанского мостика – крупно – и ее же в виде яркого прямоугольничка через светофильтры – под штангами и градусной сетью. Гораздо меньшей самого Внешкольца, «пульта».
– Если просто швырять, то посеете на титан, на поддон, – возразил ему Буров. – Видите, какая она. Промахнетесь. Нужно прицельно, координатно, по градусам, по минутам-секундам. Или из кабины.
Высевали и по градусам, и из кабины.
Все это было в К-годы-часы 19 октября, с восемьдесят пятого по сто девятый от Сотворения. Годы оживления, годы становления.
Дело пошло.

Глава 23
Дни и ночи Аскании-2

Если женщине нечего больше терять, она вправе потерять всякую совесть.
К. Прутков-инженер. Афоризмы на «Если»
0
К-даты с «сашенями-пеценями», числами МВ-солнц и прочего вместе с краткими сводками дел были на диске и здешнего компьютера в комнате Любарского. Он поигрывал пальцами на клавиатуре, листал земные дни, полигонные К-годы, десятилетия и века; это помогало вспоминать. Но мыслью старался подняться над всеми подробностями, выискивал главное. А главное было: где, когда и как они, начав так хорошо и крупно, съехали в болото, в мелкость?..
1
Итак, дело пошло.
Если быть честным, оно не совсем пошло.
Получилось не то, что по своей полной программе Иорданцев мечтал и хотел (и мог) создать: сперва из бактериальных газовых выделений кислородо-азотно-углекислую атмосферу, а в ней влагу, облака, тучи; отверзнуть свои хляби небесные, не одалживаться извне, так наполнить свои реки и озера… а уж потом бактериями вывести почвы и растения, насекомых, мелкую живность.
– Главный изъян, cher ami, – сетовал он Любарскому, – нет круговорота воды в здешнем тихом омуте. Заимствовать из облаков – не то!
– Но для такого дела вам требуется если и не планета, то крупный материк, – замечал Любарский.
– Вот именно! Старайтесь же, черти. Думайте дальше.
Не изъян – приговор. Вода была постоянной проблемой. Год – час. Чтобы оросить такую территорию, облака было мало, туча была нужна. А где их, туч, напасешься? А вода это жизнь.
Да, Ловушками-фрезами они сделали на острове две выемки, на порядок обширнее и глубже обычных прудов; наполнили их водой из облаков над Катаганью, проходивших около Шара. Получились Северное озеро и Восточное озеро. В них развели рыб, а лягушки и камыш завелись сами. Скот приходил сюда на водопой. Ниивцы в свои визиты здесь купались, загорали под диковинными солнцами – со звездами и тьмой вперемешку. Воды хватало – без дозаправки из облаков – лет на двадцать пять, тридцать. То есть на сутки с небольшим.
Но почвам нужен дождь – такая простая штука. По крайней мере, несколько раз в сезон, а хорошо бы и в месяц. Ничего лучше не придумали дачного варианта: натащили сюда множество резиновых и пластиковых труб с дырочками, они змеились по всем лугам и рощам, подсоединенные к насосам в озерах; насосы автоматически – от солнц, от фотоэлементов – включались, подкачивали, вода из дырочек лилась, орошала – на этом держалась в Аскании жизнь.
Пока в озерах была вода.
А когда однажды не «дозаправили» озера: два ясных дня подряд, ни облачка, нечем было, – те высохли почти до дна, до грязи. Почти вся живность Аск-2 передохла. В силу отсутствия ветров над островом стоял тяжелый смрад. Пришлось привезти ЛОМДы, отсосать этот воздух, заполнить свежим, опять из верхних слоев земной атмосферы. Потом снова наполняли озера, засевали луга травами, завозили на развод «семь пар чистых, семь пар нечистых» – почти по-библейски.
Это и был приговор: нежизнеспособность. Аскания-2 не имела своего круговорота вод, не самоочищалась атмосфера. Да и куда ей, «открытке», пятачку в океане К8640-пространства, развернутого под Материк, потянуть глобальный круговорот.
– Да, для этого нужен по крайней мере тысячекилометровый Материк! – подтвердил ГенБио. – Со своими горами-конденсаторами влаги, со своими реками, текущими с них… и, между прочим, в настоящие моря. То есть окрест Материка обязана быть не ваша интересная НПВ-пустота, а океан-с. Да-да, выньте да положьте, раз наобещали!..
«Выньте да положьте» – это Геннадий Борисович явно зарвался. И помог Любарскому спохватиться: его требовательность ведет. Но куда, собственно? Ведь в мирок…
Именно что «мирок». Не мир. В этом был главный изъян.
…Любарский почти все дни Аскании-2 ругал себя за поспешность, с какой он от захвата астероидов с прицелом на Материк повернул институт в сторону «освоения» нахватанного. Создания островка без названия. Потому и свернул, что при всей той декларативности насчет вселенски крупных дел в душе его зрела робость и оторопь: куда прём?!!
Еще и эта шестеренка на Сорок девятом астероиде впечатлила – образом конца, катастрофы, тщеты замыслов и усилий. Именно долгих замыслов, крупных усилий; чем крупнее, выходит, тем бессмысленнее. Живи одним днем и не загадывай далеко.
«Мне бы надо именно переть, быть, как Корнев, который засунул даже грозу в степи Шару в задницу. Да характеру не прикажешь!»
…Тем более что самая хорошая мысля таки пришла опосля! Когда уже свернули «астероидозаготовки» в Овечьем, принялись обустраивать Асканию, а наверху мудрили по идее НетСурьеза об «МВ-добыче». И пришла не от него, а от Бурова. Он ворвался с ней в кабинет Любарского:
– По несколько же можно было брать! Тоже зашорились: НПВ-леска, уда… а почему не невод? Тоже улов по вибрациям и звучанию могли бы определить. Сразу брали бы десятки, сотни миллиардов тонн. И делали бы Материк, не «открытку».
Только воспитанность Виктора Федоровича удерживала его в монологе перед рохлей-директором Бармалеичем, черт бы его взял, от крепких выражений.
Спросили потом и Имярека: а чего ж эту идею он не подсказал?
– Да в голову не пришло.
– Неправда!
– Верно, неправда, пришло, – без смущения согласился тот. – Но МВ-идея все равно лучше. Быстрее. Самое малое в сто пятьдесят раз. В Овечьем всё в «нулевом времени». И потом, в МВ можно все взять из молодого времени.
– Из молодого?
– Да… – НетСурьез светло глядел на собеседников своими синими глазками. – У нас ведь старое, поэтому и проэнтропия. А если молодое – о-го-го! Оно само все сделает.
Он был начисто увлечен новым проектом, ему в нем было все ясно, чего ж много толковать. А собеседникам, в том числе и Варфоломею Дормидонтовичу, напротив, ничего не было понятно – старое время, молодое… Как о живом существе говорит. Да ну его! Оставили в покое, вернулись к асканийским проблемам.
2
Между тем то, что далее пошло на полигоне, не могло не вызвать у Варфоломея Дормидонтовича – да и не только у него – ощущение, что первичны не бактерии Иорданцева, даже не МВ-солнца и не с трудом добытые вещества, а именно само время. К-время, К8640-время – ускоренное. Молодое ли оно, старое, существо ли, нет ли, – но именно в нем содержалась самая К-жизнь.
Так выходило и по наблюдениям из кабин Внешкольца, и еще более – при посещениях. Канитель посещений Аскании на НПВ-баржах была громоздка и длительна. Само НПВ-путешествие быстрое, почти как в самолете; но вот причалить-отчалить… Баржи, они и есть баржи: полчаса как минимум. Внутри, при причаливании к краю «открытки», протекают всего полчаса жизни каждого НПВ-пассажира; но вне Аск-2, в приовалье (пошли такие названия), за полчаса причаливания миновали три асканийских месяца. Квартал. Сезон.
Не менее канительны – и чреваты последствиями – были сборы в путь. На полигон, на «открытку». То самое открытое еще вначале Бугаевым время доставки в НПВ, которое превосходило время использования доставленного.
Отправлялись туда с серьезными целями, надолго: редко на дни, чаще на недели – то есть с багажом, который надо собрать, с техникой. И не по одному. А совпасть у причала приовалья с точностью до пяти земных минут (то есть К-месяца)… ну, это для славян вообще немыслимо, фантастика. Хорошо, если в пределах десяти – то есть К-месяца в Аскании. Хотели попасть в май, на весенние работы, – прибыли в июнь, когда все произросло само или засохло само.
А страховаться с опережением – вместо того же мая попадешь в холода, в шарень/март. А то и в лютый сашень.
Да и потом не будет никто постоянно сновать туда-сюда; у всех есть и другие дела. В итоге получались посещения даже не каждый К-год. Иной раз и через десятилетия, на следующий день. И местность: поля, луга, рощи Аскании – трудно было узнать.
Тридцать дней существовала Аскания-Нова-2. Семь с четвертью веков. От часа Оживления на век меньше…
Сотни визитов и пребываний длительностью от светового дня (5–6 земных секунд, «в зоне за это время выругаться не успеешь», по определению Климова) до К-года. Первая неделя с прихватом двух дней второй: от Оживления по заселение крупной живностью – была созидательная. 170 К-лет, они же 9 дней и 2 часа.
Эти четыре недели, если помножить на среднее К20, – полтора года возни «верхних» с Аск-2, – сравнимы с временами длительных экспедиций в неизведанные края в парусные эпохи. А с учетом того, что не плыли по волнам, а созидали жизнь и обживали, – прикипели душой куда больше.
«Открытка»-доминанта все более увлекала ниивцев.
Утоляли любопытство. Интересно было все новое – и пока новое.
Самого Варфоломея Дормидонтовича в его визиты на «открытку», разумеется, наиболее занимало небо над ней. Оно тоже выглядело малость невсамделишным, открыточным, экранным. Небо с овчинку, а в нем МВ-солнца, на раз днем возникающие, накаляющиеся и растущие в определенном месте темно-синего (иное не получалось из-за скудости атмосферы) неба со звездами. Вместо восхода и заката приближение и удаление солнц (эти термины прижились). Подвижные звезды ночью, всякий раз иные и в иных сочетаниях – и тоже локальная россыпь их вверху, на юго-востоке, в том же месте, откуда накалялись-приближались солнца. Оно и понятно: там был выход солнцепровода.
Солнца всегда стояли на юго-востоке, всегда на высоте около шестидесяти градусов – не восходили, не садились, а возникали из сонма утренних звезд. Выделялись. Таковы были утра в Аскании-2, рассветы. И тени всегда и от всего падали на северо-запад; здесь, в центре полигона, были всегда короткие. Менялась только их отчетливость.
К середине дня МВ-солнце расширялось-накалялось до максимума; затем начинало как бы удаляться (как бы – потому что оно и не приближалось, все делали пространственные линзы системы ГиМ-2). Все тускнело, наступали сумерки; а когда солнца уменьшились до яркости крупной звезды и в почерневшем небе разгорались другие, приходила К-ночь.
Как утром не было восходов, так вечерами закатов МВ-солнц: удаление-угасание.
С непривычки это раздражало, действовало на нервы. Потом перестали замечать.
Соответственно сезонам – когда жарче, когда прохладней – прогревалось и все пространство полигона, будущего Материка; но в пустых окраинах тепло не держалось, там лишь замеряли температуру в разных местах «корыта» для прогноза будущего климата.
Часто диски солнц оказывались перечеркнуты чуть изогнутыми штрихами – от орбит мечущихся около них, где-то в физически очень далекой галактике МВ, планет.
…Интересно, диковинно, глаз не оторвешь и рот не закроешь, но была в этом некая… Любарский не находил иного слова – чудовищность; вселенская чрезмерность. На раз, на здешний К-денек, на земные несколько секунд привлекали из чужой Меняющейся Вселенной не просто солнце как предмет, объект, – солнце-событие, всю его жизнь от возникновения до конца; с зарождением, формированием, развитием и финальной гибелью планет, если они там были. Все это проскакивало в паузы между импульсами синхронизации; свет сюда проникал лишь в них, в узенькие щелочки во тьме времен.
Вечное за секунды и для практического использования. От этого робела душа Бармалеича, снова и снова возникал мотив: «с чем играемся-то», «сотрут в пыль и не заметят»…
Именно там, в небе над полигоном, шла подлинная жизнь. А здесь – постольку-поскольку. Важно было лишь то, чем их дела в НИИ и в Аскании-2 вписываются в ту жизнь. Чем?..
3
Климов порывался перетащить сюда телескоп, понаблюдать за МВ-солнцами. Но быстро понял, что ничего стоящего не увидит: раз даже планеты в мгновенных кадрах синхронизации накладываются друг на друга, выстраиваются в «орбиты», так же смазаны и солнца. Светят и ладно.
Планетные орбиты видны были и в дальних частях, за солнцами. В самых отдаленных областях вырисовывались блестящие дуги.
– Если наложить все положения Юпитера или Венеры в нашем небе друг на дружку, такое увидели бы и здесь, – сказал Климов Любарскому.
– Кто и откуда, Дусик? – уточнил тот. – Для этого нужна супервселенная с К, равным один дробь восемь тысяч шестьсот сорок.
– А может, и такая есть. И там свое Внешкольцо, откуда нас наблюдают.
Варфоломей Дормидонтович не ответил, подумал: напрямую вряд ли. Но вот в смысле переносном…
Да, это было расширение Контакта – но не столько в пространстве, как во времени. На тверди Аскании-2 все было как на земле, но эволюционно пришпорено в галоп: первозданная грязь, мхи и лишайники, затем травы, кустарник и деревья, насекомые, живность от самой мелочи до крупного рогатого скота; и безрогого тож. Экологическая катастрофа от безводья, новое оживление. При посещениях это все проходило, как мелькание отрывочных кадров. Но одного взгляда вверх, днем ли, ночью – было достаточно, чтобы почувствовать себя не то что на иной планете – в иной вселенной. В Меняющейся. И тоже отрывочными кадрами.
4
Интересны были и новые проблемы – пока они новые, нерешенные.
Замечательной оказалась НПВ-баллистика Аскании-2. И в башне давно знали, что там ничего никуда бросать не следует: или не долетит, или забросишь не туда, а если хотел во что-то попасть, не попадешь. Во что угодно, только не в то, во что хотел. Но в Аскании-2 они создали вроде бы однородный мир.
Оказалось, он квазиоднородный. Это обнаружилось при попытке первых отстрелов одичавших овец, коз и быков (как им было не одичать, если людей не видят годами!). Прибыли кто с двустволкой, кто с мелкокалиберным ружьем, а полковник Волков так даже со снайперской винтовкой. И… мазали все подряд. С позорно близких расстояний, с десятка метров. Даже не ранили ни одно животное. Не помог Волкову и оптический прицел.
– Э-э-э… здесь что-то не так! – сказал Миша Панкратов, человек с исследовательской жилкой.
Оставили бедных скотов в покое, нарисовали на глухой стене фермы огромную мишень – в нее вместились контуры быка; принялись прицельно палить в бок, как в «яблочко» с перекрестием, каждый из своего ружжа. И… на побеленной стене образовалась картина попаданий, немыслимая на Земле: широкий круг точек, а в середине пусто. Метровое пустое «яблочко»!
– Флюктуации, – смекнул Миша. – Малые НПВ-флюктуации. Размером с пулю или чуть больше. Они и отклоняют. Хорошо еще, друг в дружку не попали!
– Распротакую мать! Вот это обетованность так обетованность! – умилился Дусик Климов. – Мир без огнестрельного оружия. Ничего больше не надо, лишь бы этой гадости не было…
И грохнул свою мелкокалиберку стволом и затвором о камень.
– А как же нам со скотиной быть? – спросил полковник. – Отстреливать-то нужно. И на мясо, и больных…
– Лук и стрелы, – сказал Панкратов. – Они попадут, длинные. И арбалеты.
Разрешили благодарным тварям пастись, жить своей жизнью и умирать своей смертью. В башне наверху, вернувшись, изготовили, собрали по старинным рисункам арбалеты, наготовили длинных стрел. Вернулись через три часа-года.
Да, эти стрелы попадали, били наповал или ранили с сотни метров. Асканию наполнили предсмертные блеяния, мычания; полилась кровь. Заготовили мясо.
– А хорошо бы и для Земли обустроить такое пространство, – сказал потом полковник Панкратову, – с НПВ-флюктуациями. Нельзя это, Миш? В Шаре его вдоволь…
– Не-е-ет. – Миша помотал головой. – Планета наша открыта со всех боков в однородный космос. Не удержится. Да и как заменить?
От той же неполной однородности пространства в Аскании были зыбки цвета. Устойчиво держались только самые яркие и плотные краски; полутона менялись. Глаз переставал их замечать. Мелкие предметы-горошины и мелкие детали крупных как бы оставались вне раскраски. В итоге выделялись луговые травы, рощи, кроны деревьев – особенно в золотую осень, воды в прудах, отблескивающие в свете МВ-солнц.
– Рерих!.. – приговаривал с удовольствием ГенБио, озирая свой мир. – Рерих и Ван Гог!..
– Ван Гог и Гоген здесь есть, – возражал Любарский. – А для Рериха горы надо.
– Не понимаете вы Рериха, Варфоломеич. Не в горах его сила, в цветах и линиях. Вспомните его монгольский цикл. Да и старорусские тоже. А поглядите туда! – Иорданцев указал на километровую гору Сорок девятого.
Да, блеск спектрально смещенного МВ-солнца в зубьях шестеренки на фоне фиолетового неба со звездами – это был Рерих. Пророческий, беспощадно космичный Николай Рерих.
Новым был вид крон выросших здесь деревьев. Ореховых, хвойных, фруктовых – всех. Как и всюду, они тянулись к солнцу. Но здесь солнце всегда светило с одного места и одного направления; и они тянулись туда, гнали в ту сторону листву и ветви. От этого и стволы, особенно высокие, изгибались немного дугой – в ту же сторону.
Таков был пейзаж в третий век Аскании-2, когда выросли большие деревья: все кроны с солнечной стороны были гуще, ветви длиннее. Орехи, клены, тополя, даже сосны склонялись все в одну сторону, будто под сильным ровным ветром.
Хотя ветров-то в Аскании как раз и не было.
И плодоносили растения с этой стороны раньше – и крупнее, сочнее, спелее. И падали деревья, когда приходил их срок, под тяжестью крон и ветвей в ту же сторону.
Для Зискинда, зачастившего сюда, его впечатления оформились в интересную задачу: архитектура зданий при постоянном направлении света солнц. Особенно для жилых. С одной стороны нужны навесы и лоджии, с другой – ничего, хватит окон.
Практически это воплотилось в большие навесы с МВ-солнечной стороны для всех зданий усадьбы. До лоджий дело не дошло.
– А как выглядел бы здесь ваш проект Шаргорода, Юрий Акимыч? – поинтересовался Любарский. – Не примеряли к Аскании?..
– Тот проект рассчитывался для среднего ускорения К600… и то раздолбали, мол, не наберут столько людей. А здесь тем более – кто жить-то будет?
Желающих переселиться и жить действительно не находилось. Побывать да, отбою не было.
Новой была и проблема НПВ-транспорта на полигоне и в Аскании-2.
Если смотреть прямо, то не было здесь с этим вообще никаких особых проблем: десять на одиннадцать километров, в любую сторону пешком за пару часов дойдешь прогулочным шагом. А еще удавалось приручить полудиких коней, поскакать на них. Шпортько-старший и вовсе тряхнул стариной: выложил с помощью сына пяток молодых бычков – и в следующий заезд через К-год были в их распоряжении волы, серые, черные и пятнистые. Могучие и флегматичные. Сработать ярмо, дышло да телегу на скрипучих колесах-дисках и вовсе им было одно удовольствие.
– Цоб, чалый! Цабе, серый!.. – Везли на НПВ-причал свежее мясо или корзины грецких орехов. Там грузили все на баржу.
Но оставалась нерешенная проблема НПВ-транспорта вообще – для людей, для живого. Было несоответствие: мертвые-то предметы вон откуда можем переместить, из астероидного пояса; не говоря уже о земных – через облака. А для себя вот только НПВ-баржа да такие же катера в полигоне. Но и то специфично, привязано к крутому барьеру у поддона. Это не решение.
Миша Панкратов вспомнил о своей первой попытке, доставил на остров тот похищенный в ночь после Шаротряса Иж-350, переделанный тогда в нечто НПВ-реактивное. Почистил, смазал, опробовал. Летать было можно – вытерпеть звук нельзя. От воя трех сопел разбегалась, пряталась под деревья, в кусты и даже в ставки скотина; потом переставала есть, стояла, сбившись в кучи и дрожа всей кожей.
Любарскому этот сверлящий душу вой реактивного Ижа напомнил детство: как немцы бомбили такими завывающе-улюлюкающими бомбами с мессершмиттов его окраину в Саратове; он едва сдержался, чтобы, как тогда, мальчишкой, не броситься наземь.
Тем не менее эта затея – не сказать, исследование – нашла сторонников. Нашли и выход: летали не над Асканией, удалялись в пустые К-просторы полигона – а их было гораздо больше. Там пробовали на дальность и длительность полета.
Особенно отличилась Людмила Сергеевна. Она в танкистском шлеме и джинсах, сидя на этом Иже без колес, пересекла полигон по воздуху под солнцем и МВ-звездами, высадилась на НПВ-причальной площадке в Восточном приовалье (неподалеку от контейнеров для сжигания мусора). Шуму, конечно, наделала на всю зону; настолько, что потом долго вспоминали, как с неба сюда опустилась Люся Малюта в «ведьминой К-ступе с НПВ-помелом».
В целом это было, скорее, соревнование, игра: кто дальше залетит да быстрее обратно прилетит. Для нее изготовили еще пару мотоциклов и один велосипед – без колес, с НПВ-дюзами. Но и все.
5
Еще более отличилась Людмила Сергеевна, главкибернетик Люся, она же «зверь-баба Малюта Скуратовна» (по Иерихонскому), по своей женской части. Когда даме под сорок (а может, и за, в НПВ это размыто…), это непросто, но ей удалось. Все произошло 24 октября, в первую «годичную высадку» в Асканию-2.
…Задержаться там на год оказалось предельно просто: надо только не успеть на посадку или отпустить НПВ-баржу. «Бригантину» с обтекателями. Пока она домчит до края полигона, пока причалит, пока там сгрузятся, погрузятся, соберутся, потом снова «Кормовые отдать!.. Носовые трави!» – в зоне пару часов, на островке Аскании год. Годичный отпуск, К-«зимовка», НПВ-робинзонада – называй как угодно.
И вот через пару зонных часов, через земной единственный – с 13.23 до 14.27 этого дня – Люся вернулась оттуда с дитем. Загорелая, располневшая, с материнским сиянием в лице и глазах.
Естественно, в Аскании она сей К-год провела не одна.
Днем позже, 25 октября, там получился «медовый год» секретарши Нюси с Васей Шпортько.
Наибольшее впечатление он произвел, конечно, на Давыда Никитича. Он только перед этим наведался в институт, виделся с Иорданцевым, тот сказал, что надо химикалии для опрыскивания плодовых деревьев в Аскании, а то гусень листья жрет. У Шпортько старшего это было, он обещал привезти. На ходу пообщался и с сыном. Сел в «газик», смотался в станицу, привез. Всего времени потратил не более полутора часов. А его Василек преуспел за них куда больше: отлучился на часок на «открытку» – и вернулся с женой и готовой дочкой. Галинкой.
Она сейчас царственно улыбалась с пеленок, одаривала всех счастьем своего появления на свет.
– А что мы матери-то скажем?
– Скажем, что я с ней, с Нюсей, давно гулял. Потом расстались – а она взяла и родила. Найдем что сказать. Та ма як на Галинку подывыться, ничого и выспрашивать не станэ.
…И вот только когда произошли эти великолепные события длительностью для участников в год, для прочих в час: безутешная по Корневу Нюсенька утешилась с Васей, а Людмила Сергеевна также раздвинула свои прелестные – увы, уже немолодые – ножки неизвестно кому под МВ-звездами; может, и не одному (по старославянски это вообще звучит великолепно: отверзла ложесна…), когда весь институт засудачил об этом: оживленные лица, блестящие глаза и скоромные смешки (главное дело, кто с Людмил Сергевной-то управился, отличился, со «зверь-бабой Малютой Скуратовной»; там трое оставались: Дусик Климов. «Да неужто он?! Ни за что не поверю!..» Зискинд Юрий Акимыч. «А он на нее глаз положил, это замечали…» – «Да не может быть!» И тот же проворный Вася Шпортько. «А, ну этот своего не упустит, парень-жох, поверьте слову!..» – «Тц-тц-тц!» – «Н-да!..» – «О-хо-хо»).
Любарского стала не просто тяготить, но и раздражать растущая интереснятина происшествий на Аск-2. Он осознал, что дело надо сворачивать.
Стоило действительно выискивать в Меняющейся Вселенной окраинные галактики, вылавливать на трансмарсианских орбитах астероиды (несшие с себе драму гибели той планеты), стоило их искусно оживлять – ради шашлычков из своей баранинки, вина со своих виноградных лоз; ну, и этого самого, естественно… Как же без!
Вскоре и другие «верхние» начали думать, что надо бы как-то закруглиться с Асканией-2.

 

Поскольку автор не уверен, что дальше представится возможность сказать что-то о сыне Люси Малюты неизвестно от кого (подозреваемых претендентов было трое: Зискинд, тот же шустрый Вася и Дусик Климов), а сказать все-таки надо, то вот прямо здесь.
Она назвала его Игорем, Игорьком, Игреком, Игреком Люсьеновичем, растила с помощью Али на верхне-средних уровнях башни по рассчитанному ею (кибернетик же!) графику так, что в течении трех последующих месяцев он сравнялся с Сашичем и Димычем Панкратовыми. Всем им стало по три года – условно, конечно, примерно, точно контролировать нельзя, дай бог за ними уследить – по внешнему виду, весу, росту и развитию. Дальше эти трое были неразлейвода, вместе жили и росли в башне. Аля и Люся тоже сблизились.
С Васей Шпортько, Нюсей и их девочкой вышло совсем иначе. Но об этом позже.
6
Тянули время более всего из-за проблемы различения с Внешкольца, которая никак не желала решаться. Она оказалась принципиальной. А нерешенные проблемы заводят, раззадоривают.
Цвет К-времен, всех сезонов Аскании при виде с Капитанского мостика был огненно-жаркий. Приходилось отфильтровывать.
…Наиболее хотелось с него увидеть своих: ведь рядом же, в двадцати метрах под ними, все равно как с крыши шестиэтажки. Нельзя напрямую, даже через фильтры, так пусть хоть на экранах. Пусть не в отраженном свете, а сами светятся – ладно. Пусть маленькие и юркие. Разберем, где кто какой.
И ничего. Точнее, никого. Мертвые камни, даже угодья, ферму и усадьбу – могли. Все неподвижное видели, хоть и псевдораскаленное. А живое в силу подвижности – нет. Тот, открытый еще Пецем «эффект исчезновения». При К8640 он давал полную размазанность.
И скотину тоже. Спутниковые объективы, ультрафиолетовые и рентгеновские фильтры позволяли выделить только – как резво движущиеся, меняющие формы световые пятнышки – стада на десятки голов. То есть коллективы (которые всегда правы), толпы – если перенести на двуногих. Отдельное же животное или человека нипочем не различить.
А уж управлять с Внешкольца, с Капитанского мостика, как сначала думали, происходящим в Аскании, даже связываться с ней, передавать или принимать сообщения при разнице в темпах в полторы тысячи раз – не стоило и мечтать.
…А в том темпе в Аскании-2 шли годы и века, интервалы для серьезных событий. Почти к каждому визиту ниивцев (через их часы и дни) здесь от высеянных семян вырастали яблоневые сады, виноградники и ореховые лесополосы. Нагуливали тело и множились отары овец. Снаружи залетало немало птиц: вороны, голуби, воробьи – они обживались и плодились.
Повторялись ежечасно в «открытке» времена года по методике Терещенко: зима (с морозцами и когда с инеем, а изредка и снегом – если удавалось запустить такие облака извне), весна с оживлением растительности, с ливневыми дождями из тех же НПВ-украденных облаков, с хорами лягушек в каждом пруду и каждой луже, жаркое лето и осень. По четверти земного часа на сезон.
Почвы ГенБио создал отменные, черноземные; ливни разводили в них непролазную грязь.
Привыкли и к тому, что солнца на раз – всякий день, как правило, иного спектрального класса – и освещали все по-разному. Тусклее, ярче, голубее, оранжевее… Это вроде как входило в погоду, в метеосводку Аскании.
…МВ-солнце в окружении звезд в темно-синем небе было подобно Луне. Но глядеть в упор на них не рекомендовалось; разве только на утреннем приближении и вечернем удалении.
И даже пирамидальные тополя в двух аллеях возле усадьбы – одна с севера на юг, другая с запада на восток, различимые с Внешкольца как перекрестие (использовали для поиска места усадьбы) – выгнулись саблями, остриями зеленых верхушек в сторону МВ-солнц. Будто под ветром – в полном безветрии.
В основном же обитал здесь полудикий скот. Одичал виноград высших сортов. Но лакомиться и давить вино было можно – главное, угадать в подходящие пять минут, в К-август, месяц созревания и сбора – от тридцать пятой минуты до сороковой каждого часа.
Оставаясь надолго, заводили огородики для себя, птицу: курей, утей, гусей – на раз; битой набивали потом морозильники в башне и дома.
Разрослась, расстроилась усадьба «Под шестеренкой»; так назвали из-за расположения вблизи того астероида.
Путешествие на барже с обтекателями или на НПВ-катере было подобно бесшумному полету с средней самолетной скоростью. Достигали причала в Аскании за один-два часа. При наблюдении с Внешкольца это был мгновенный огненный штрих от края полигона к «открытке», как падение метеора в небе.
…Вообще же, дела в Аскании к концу второй декады ее существования постепенно превращались в игру и дачу. С самообеспечением мясом, орехами, виноградом – и изделиями из него, хорошо выдержанными.
Между посещениями проходили когда часы (меньше редко: причаливание длительней путешествия), когда дни – а это двадцать-тридцать К-лет. Бывает, что наведывались утром и вечером. Подгадывают к нужной поре, но не всегда удается. Замешкаться при отчаливании на несколько минут, равно как и поспешить – сдвиг на К-месяц. Вместо августа благодатного попадаешь в прохладный сентябрь. А уж о том, чтобы попасть в намеченный К-день, не стоило и мечтать.
Давыд Никитич Шпортько переправил НПВ-баржами, затем из зоны доставил в свой колхоз два табуна лошадей, отару овец, стадо мясных телок и бычков. Так что оправдал свои труды и потерянное время.
…В последние свои два века «открытка» не только бесплатно кормила весь институт, но и позволено было уносить говядину, баранину домой. Только чтоб не торговать. И зря не трепать языками. За последним работники НИИ следили сами, это было в их интересах.
Кое-кто из живших в Ширме и овцу себе во двор пригнал из Аск-2, и не одну. Или коз.
(Замечательно, что сведения о мясном и животноводческом изобилии в Шаре все-таки дошли до сыскных органов – тем более что те, обеспокоенные многими заявами, начали зыркать в сторону НИИ. Уж больно много людей знало, всем на роток не накинешь платок. И… сведения не сработали, потому что заяв о пропаже вагонов-рефрижераторов с мясом или там отар овец, гуртов коров и лошадей как раз и не было.)
А какие груды орехов высились на каждой прибывшей из Аскании-2 барже! Берите хоть мешками. И брали. Орехи – грецкие и лесные, волошские – были пунктиком ГенБио; он был убежден и расчетно доказывал, что засадив ими поля, занятые хлебными злаками, можно прокормить втрое больше людей – и куда более вкусно, калорийно, белково. Поэтому в Аскании-2 такие деревья и кусты преобладали.
Расстаться с такой лафой, прекратить ее, пресечь – было непросто. Особенно на фоне окрестного обнищания жителей благодатной Катагани.
А летом – то есть в середине каждого часа Земли – облакопровод/дождепровод обеспечивал ливни, а после них радуги от похищенных туч. Наполнялись пруды, превращались в озерца ложбины. От воды поднимался разноцветный пар. Купались и загорали – под странными солнцами обычным загаром.
…Нет, славный был мирок. Созданный из ничего, из бросовых камней в космическом пространстве и в горах. С помощью разума и знаний. И в то же время чувствовали: все, исчерпались. Набрались опыта, немало достигли… но дальше не продвинутся.
– Что ж нам здесь, волам хвосты крутить?!
Неслышный шум Вселенной не совмещался с «Цоб, серый, цабе, чалый!..» Становилось все ясней: не то, тупик. Примерка к Материку. Иного смысла Аскания-2 не имела. И возвращались наверх, включались в проект НетСурьеза: залезть за веществом в МВ.
(Тот изначально был холоден к Аск-2, ворчал:
– Норку создали. Для ам-ам в уголке. Быстро и много, пока не отняли.
Многие из тех, кто слышал это, говорили про себя: «Вот гад!..» или «Вот сволочь!..». А потом, подумав: «А ведь правильно».
Он был прав и еще в одном, тот Имярек Имярекович: в таких делах лучше избегать «нулевого» времени. Даже зонного, с К2; вон из-за этого какие несообразности, опоздания/опережения выходили при посещениях Аскании!)

 

И Дусик как-то раз посетовал за бараньим шашлычком на костре, за бутылкой – и не первой – доброго К-многолетнего самодельного вина под МВ-небом:
– Почему это, Варик, высокие помыслы и усилия людей так быстро обращаются в дерьмо? Взять, к примеру, тэ-вэ, или идеи коммунизма. Да и нашу затею. Как красиво задумано-то было: К-Атлантида!
– Потому что сами барахло, мелкачи, – сердито ответил Любарский.

Глава 24
Новый год в Аскании-2

Вчера ночью в районе Аркадии лопнулъ меридианъ. Земной шаръ началъ расползаться. Мировая катастрофа была предотвращена героическими усилиями городовыхъ и пожарной команды.
Из газеты «Большой Фонтанъ», Одесса, 1903
1
Варфоломею Дормидонтовичу вспомнилась последняя встреча Нового года в Аскании-2. Это было вчера утром, 14 ноября. Но в их растянутых, наполненных делами и событиями часах как бы очень давно. Прибыли в 9.59:25, встретили в 10.00:00, убыли в 10.00:19 Земли; прожили там напоследок почти неделю.
Аскании-2 исполнилось к этому моменту тридцать дней без двух часов: 718 К-лет от Сотворения, 619 от Оживления.
Растерзали ее в тот же день в шестом часу вечера. Итого просуществовала сия «открытка» 725 лет.

 

Новогодия происходили в Аскании-2 ежечасно – был ли кто, или нет; только последним днем года оказывалось 30 декабря. Последние полсуток этого К-дня как раз попадали на пять секунд пиканья сигналов точного времени на Земле – и Виктор Федорович Буров в соответствии с этим и своими наклонностями озвучивать мир развил это в предновогодний концерт.
Его система вырабатывала вот что: земные полсекунды первого «пи-и-и» здесь длились час и двенадцать минут. На каждое из пятисот колебаний тысячегерцного сигнала приходилось около девяти секунд – приличное время. Первые такие интервальчики были наполнены вьюжными пиканьями, шорохами межзвездных полей, космической пыли и водорода – напоминали о Вселенных; вперемешку – также по девять секунд – с сигналами «Маяка»: «Не слышны в саду даже шорохи…»
В саду, может, и не были слышны, зато здесь – о-го-го!
Потом шла «музыка сфер» в прямой трансляции: буровские светозвуковые преобразователи делали ее из движений звезд и МВ-солнца, из орбит пересекавших диск планет. Потом просто хорошая классическая музыка: Моцарт, Чайковский, Бетховен, Шопен, Брамс… – записей хватало. Снова «музыка сфер», переход на торопливое пиканье – и семьдесят две минуты тишины: полусекундная пауза между первым и вторым «пи-и-и» на Земле.
Все это лилось стереофонически из динамиков на столбах центральной усадьбы, и в комнатах ее тоже.
(Усадьба была получше, чем у самого зажиточного колхоза; они ее конфиденциально НПВ-переместили из «царского села» катаганских нуворишей. С пристройками, фермой, сараями для техники. И технику тоже. НПВ-приватизировали.)
Затем второе «пи-и-и» – подобное, но с иным музыкальным наполнением. Час и двенадцать минут тишина. Третье «пи-и-и». Четвертое… В темно-синем небе тем временем удалялось, свертывалось в яркую точку МВ-солнце, опускались сумерки, выделялись и светили хороводно плывущие звезды.
Был морозец, иней. В воздухе реяли редкие снежинки, причудливо обозначали места НПВ-флюктуаций. Они находились сразу и на Земле, и в иной Вселенной.
В полночь завершалось звучание последнего удлиненного «пи-и-и», – и они в усадьбе сдвигали бокалы с вином из здешних виноградников – старым, хорошо выдержанным «Вчерашним»: кагор «Вчерашний», алиготе «Вчерашнее»… А коньяк был позавчерашний, пятидесятилетней выдержки в своих бочках из выросших здесь вековых дубов. Рецепт его ГенБио привез из Франции.
Так было часто, так было и в последний раз. Участвовали Буров, ГенБио, Миша и Аля Панкратовы (их близнецы спали в соседней комнате), Иерихонский, полковник в отставке Волков, Толюн, Зискинд, Малюта (ее Игрек Люсьенович был в той же детской) – верхушка. Даже НетСурьез напоследок удостоил «открытку» своим посещением.
Подвели итоги. Главный был ясен: можем! И К-Атлантиду сможем образовать и оживить. Было бы из чего.
Особенно распалил аппетит на Материк факт: не только биологически земля обетованная, но еще и такая, что стрелять нельзя. То есть можно, но не попадешь.
– НПВ-реализация заповеди «Не убий», а?! – возглашал раскрасневшийся Васюк.
– Найдут, как убить, не волнуйся, – осаживал его Волков. – Смекнут. Дурное дело нехитро.
– Ну все-таки. Нигде этого нет… – вступала раскрасневшаяся Малюта, мечтательно щурила глаза. – Может, и понравится так жить, не будут смекать.
– Слушайте, а может, все-таки давайте не надо? – с присущим ему красноречием вступил Дусик Климов. – Ведь жалко же. Впервые мы вместо НПВ-этих самых… ну, перераспределений по статьям таким-то Уголовного кодекса… сделали свое имущество. Имение. Поместье! Создали. Пахали, растили. Как нормальные трудовые люди, а не НПВ-, я извиняюсь, шпана. Семь веков это же геральдика. Дворянский герб можно прибить на воротах усадьбы. А вы в распыл… А!
И он огорченно долил себе в бокал.
Все примолкли, смотрели на него. Иорданцев так даже с нежностью. Никто не уточнял: что «не надо»; знали о чем речь. Судьба Аскании-2 уже была решена.
Лишь полковник Волков смотрел на астрофизика-неудаху холодно и твердо. Он нынче ведал безопасностью института – от врагов и от стихий, включая случай; равно внешней и внутренней. Расставил всюду где надо охранные Ловушки с охранными же программными автоматами (от Люси Маюты); сработают когда надо и на ОО-РР, и на СВ, на выброс, на переброс. Все опробовали его офицеры (также ныне отставные и без работы) на неодушевленных предметах и бродячих собаках. Все было продемонстрировано, опечатано и охранялось. А когда с этим покончили, полковник принялся тормошить начальство, начиная с Бармалеича, насчет Аскании-2: что будет, если?.. На то он и военный человек, чтоб смотреть опасностям в глазад. Даже будущим. И лучше, если будущим: есть время приготовиться. Сегодня это и произойдет. И никаких сопливо-слезливых «не надо».
– Надо, Федя, надо, – процитировал известный фильм НетСурьез. – Она только зря место занимает.
– Не Федя я…
– Я знаю, Дусик, что ты не Федя. Мы здесь насыплем горы МВ-вещества с молодым временем.
– И не Дусик я, а Евдоким Афанасьевич Климов. А ну вас всех!..
Климов обиженно ушел. А другие вернулись к теме: как взять необходимую уйму вещества из Меняющейся Вселенной?
– Там много вопросов еще, не так просто залезть в иную Вселенную, как в свой карман, – доказывал Панкратов, – или хотя бы как в астероидный пояс за Марсом.
…И вот сейчас эти вопросы решают уже не в Овечьем и не в зоне. Наверху, при К100 и выше. И получается, делают. Не сегодня завтра закончат.
«К сегодня завтра! – поправил себя Любарский. – То есть, может быть, уже сейчас».
2
Итоговый семинар по Аск-2 затем продолжили на Внешкольце и Капитанском мостике. Несмотря на ноябрьский ненастный день с холодным ветром, там было довольно тепло: жаром пыхала «открытка». На ней жил-доживал последний год.
В зоне, в Западном приовалье хлопотали, сновали на «Бригантине» и катерах в Асканию и обратно Шпортьки: спасали скот. Его забрал Шпортько-старший. Для того, с разрешения Любарского, соорудили «шараш-монтажками» в его станице фермы.
Сюда явился присмотреть и ГенБио. Он внизу предупредил Шпортько-старшего:
– Дэви, mon cher, это племенной фонд для будущего Материка. У них иные гены. Все надо сберечь до лета. Боже упаси, пустить на мясо или на продажу!
– Конечно, Геннадий Борисыч, разве я не понимаю!
А сам Давыд Никитич думал: будет ли еще тот Материк ваш, нет ли, а скотинка вот она…
Панкратов и НетСурьез прибыли с «открытки» с последним рейсом баржи. Там они помогали заводить коров и телят на «Бригантину». А здесь согнать в зону их нельзя, некуда. Вася Шпортько подруливает очередной грузовик с высокими бортами впритык. Коров подхватывают двумя веревками под живот: под титьки и под передние ноги; стрела башенного крана вздымает их и переносит в кузов. Подъятые в воздух, они в ужасе мычат и дрищут.
– Как те, в Ицхелаури, помнишь? – говорит Панкратов Имяреку.
– А велика ли разница, – роняет тот.
3
…И как доказали, что могут сделать, так необходимо пришлось доказывать и обратное: могут убрать, уничтожить; владеют ситуацией.
Это тоже была работа на будущий Материк.
Красивую «открытку» с оставшейся на ней живностью и растительностью требовалось теперь разорвать в клочья. Плоскозевными Ловушками-монстрами по углам полигона. Для отработки аварийного режима. В порядке того же дальнего, на грани фантастики, проектирования опасностей. Для ответа на вопрос:
– А что будет, если…
Вопрос требовал не просто ответа типа «да» или «нет», как в экспериментах. «Да» и только «да»! – гарантированно безопасное решение. Никаких «нет». Для этого требовалась проверка-моделирование. Панкратов и Мендельзон сначала проиграли все в лаборатории.
А уж потом перенесли на полигон – как аварийную ситуацию.
Уничтожали Асканию-2 строго расчетно. Сначала перестали приближать солнца. Погасли они на год/час, с 15:50 до 16:50. Этого было вполне достаточно (островок невелик, запас тепла тоже) для наступления космической зимы. Брошенная там живность вымерзала во тьме, воя, мыча, блея, отчаянно, заливисто ржа, скуля, глядя угасающими глазами с надеждой вверх, на сыпь холодных звезд.
Это записали спущенными с Внешкольца многими видеокамерами; потом их подняли, смотрели пленки.
Четыре дублирующие плоскозевные Ловушки Бурова – Волкова подвесили на штангах Внешкольца по углам. Управляли ими с Капитанского мостика. Оттуда все и видели:
…как «аварийно» – то есть простым отключением пакетников на щите – нижние рабочие Ловушки утратили контроль над пространством Аскании-2. В них стало падать напряжение на электродах и К: К8600… К8000… К6000… К3000… – за минуты. С громовым рокотом начал расширяться над полигоном воздух (даже облака в нем возникли). Все это сперва сияло в бело-желтых тонах, как и «открытка», но вот стало на глазах темнеть, багроветь и, самое страшное, быстро разрастаться.
К1000… К700… К200… К100… – полигон-«корыто» полон до краев. При дальнейшем ослаблении поля благоприобретенное в космосе и горах вещество необходимо займет свои реальные сто десять квадратных километров. То есть сметет к чертям и Ловушки, и институт, и город Катагань. Это и будет то самое «а что, если…».
…и тут по ним ударили НПВ-кинжалами плоскозевные ЛОМы Волкова – Бурова с Внешкольца. Сразу внизу все заголубело, поярчало, съежилось – одновременно пошло трещинами, разделилось на неровные куски, а те – на клочья.
– Землица ты моя обетованная… – приговаривал ГенБио, глядя сквозь фильтры с Капмостика. – Ведь как там все росло и зрело.
За его спиной сопел грустно Витюша Статуя Командора.
– Ничего, Геннадий Борисыч, – ответствовал ему Буров. – Это был лишь эскизик, черновик земли обетованной. Сама-то она будет о-го-го какая! Не «открытка».
– Да что вы ее все: «открытка», «открытка»!.. – окрысился тот. – Сто десять квадратных километров, плодороднейшие почвы, регулируемый климат. Кормила ваш институт, обеспечила скотом станицу, могла прокормить и Катагань. Ей еще бы жить да родить…
Четыре подвесные Ловушки порвали десятикилометровый остров, действительно как лист ватмана с эскизным проектом: бесшумно и быстро поделили куски вещества между собой, поглотили.
Внизу стало темно и пусто.
У Али Панкратовой, которая тоже была на мостике и которая немало времени провела в исчезнувшей Аскании – и как инженер, и с малышами, – на глазах стояли слезы.
Собирали вещества для Аскании-2 многие дни, выводили ее в обитаемую территорию с живой средой того дольше: по внешнему счету недели, по внутреннему пять веков… А растерзали в клочья за минуту.
4
Потом переключили ЛОМы в режим «На!» – и они выплюнули поглощенное мертвое вещество: щебенку, пыль, мелкие камни (крупных не осталось) на полигон. Снова в центр, но четырьмя кучами.
Включили подачу солнцепровода – и наблюдали, как, вбирая тепло МВ-солнц, кучи начали накаляться, светиться: сперва вишнево, малиново, потом оранжево… через полчаса добела. Как тогда. Понадобилось надеть темные очки.
– Можно разровнять и начинать все сначала, – сказал Панкратов.
– Ну нет уж! – в сердцах отозвался Иорданцев.
Вопрос был решен. Положительно. Теперь всегда так смогут. Запросто. Хоть островки, хоть материки.
– Надо поставить аварийные датчики расширения, – деловито подытожил Буров. – Чтоб эти ЛОМы в случае чего включались автоматически.
«Что ж, – подытожил в Овечьем ущелье Варфоломей Дормидонтович свои размышления-воспоминания, – разорвать так десятикилометровый остров – это было крупно. То я все опасался: сотрут в пыль и не заметят, – а теперь мы и сами так умеем. Но все же, все же, все же… крупно разрушать это совсем не то, что крупно созидать».

Глава 25
«Шашлык по-карски, Вселенная по-любарски»

Объява на столбе: «К кому залетел зеленый говорящий попугай Кеша, просим вернуть за приличное вознаграждение».
Приписка ниже: «К нам тут залетел зеленый – но он уверяет, что он красный. И не Кеша, а Василий Иванович».
1
Вопрос сей, вопрос безопасности работы на полигоне, был решен – и тем подстегивал решение главной проблемы: добыть вещества для полноценного Материка. Со своим круговоротом вод, ветрами, климатом. Это требовало объема не меньше девятисот семидесяти на тысячу сто километров при средней высоте/толщине хотя бы в два с половиной километра. А лучше бы в пять, сравнимо с литосферой Земли. То есть минимум два с половиной миллиона кубокилометров, «чтоб вы мне все так были здоровеньки», в понятиях Альтер Абрамыча. То, что осталось от Аскании-2, «открытки», был мизер.
Бесспорно наилучшим решением была перекачка вещества из Меняющейся Вселенной. Больше так быстро такое количество небесных камней взять было негде.
…И Дусик Климов не полетел сей раз с Любарским сюда, к своему родному телескопу, глядеть на М31, потому что засел с Панкратовым и Буровым на верхотуре: проектировать, делать, собирать суперловушечную систему для импульсных снований-внедрений в МВ с контактным захватом.
– Это уже будет ГиМ-три! – объявил он. – Первая система ГиМ была чисто наблюдательная, ГиМ-два – наблюдение плюс зарядка Ловушек. Для известно каких целей на Земле. А теперь переходим к взаимодействию с МВ!
«Взаимодействие блохи со слоном, – думал сейчас в Овечьем ущелье Любарский. – Даже не блохи – вируса».
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий