Должность во Вселенной. Время больших отрицаний

IV
Проблема выражалась одним словом: «планеты». Прав был Варфоломей Дормидонтович – даже более, чем сам бы того хотел: не только метапульсацию, шторм и полигалактические струи ум исследователей MB принимал спокойно, с прохладцей, но и – хоть и в меньшей степени – сами галактики, звездные небеса, даже приближенные до различаемого диска звезды. Во всем этом все-таки было многовато учебникового, к извечному опыту жизни людей мало касаемого. По теории Пеца, пространство-время есть плотнейшая среда и мощный поток, а для нас – безжизненная пустота. По гипотезе Любарского, вещество суть квантовая (вырожденная) пена в этом сверхпотоке материи-времени, а по опыту жизни – то, из чего состоим; по крайней мере, нам кажется, что мы из этого состоим. Иное дело – планеты. И не важно, что не только в теории, но и по прямым наблюдениям они едва различимые точки в пустыне мироздания – для нас это огромные миры, что нас породили, взрастили, на которых мы обитаем. Да и практика космонавтики (впрочем, и теория, и даже фантастика) нацеливает нас, что именно это самое важное: Луна, Марс, Венера, далекие планеты, астероиды, кометы – небольшие, несветящиеся, прохладные тела. Они для нас свои.
Именно это интуитивно продиктовало, что после описанного выше подъема Васюка-Басистова и Любарского, первыми заснявших планеты Меняющейся Вселенной, обнаружение и наблюдение планет далее как-то само собой стало главной целью. Но – даже после введения в дело «пространственной линзы» рассмотреть удавалось в основном начала и концы. Различные начала жизни планет одинаково впечатляли:
– и выделение шлейфов вещества из бешеного огненного вихря протозвезды (что наблюдали Варфоломей Дормидонтович и Толюня);
– и захват крупной звездой в свою круговерть окрестной остывшей звездной мелочи (планет типа Юпитер или Сатурн);
– и даже возникновение планетарных шаров как бы из ничего, путем аккреции, стягивания и слипания мелких метеоров.
Кончины миров были не менее интересны: иногда планеты поглощала и сжигала раздувшаяся в «новую» мамаша-звезда (обычно на стадии галактического спада), иной раз сама планета вдруг быстро разбухала, накалялась и расплывалась в облако – при полном благополучии светила и остальных тел. Нередко выбрасываемые звездой новые протопланетные шлейфы уничтожали миры на ближних орбитах. Во всем этом, если смотреть в крупном масштабе и ускоренном времени, проявляло себя единое для участка галактики (а то и для всей галактики) волнение пространства; мерцания яркости и вспышки звезд, выбрасывания шлейфов в нем были подобны бликам на воде. В самых выразительных и долгоживущих галактиках иные звезды много раз выделяли из себя свиту планет (а крупные среди них – и свиты спутников), поглощали их, выделяли снова иные…
Но все это было не то. Две крайние стадии соотносились с длительным существованием планет, их неспешной эволюцией, как рождение и смерть человека соотносятся с его жизнью. А именно картины формирования облика миров, подробности строения и изменений его оказывались малодоступны: уж больно юрко планетишки шмыгали по орбитам около светил, освещаемые ими то так, то этак, а то и вовсе никак; далекие, медленно плывущие в пространстве оказывались тусклы, да и вращались все, да и прикрывали лик свой атмосферой с облаками, а то и сплошь в тучах… С помощью «пространственной линзы» удалось ухватить у некоторых вид полушария, моментальный снимок; для далеких, «вечных» шаров Солнечной системы – Урана, Нептуна, Плутона – это было бы событием; а для «миров на раз» из MB – пустым, невоспроизводимым фактом из тех, которые наука отметает. Изменения объектов важнее объектов.
В том и был азарт проблемы, чтобы существам размерами в одну десятимиллионную от поперечника своей планеты, живущим в сто миллионов раз меньше ее, охватить подробными наблюдениями, постичь всю миллиарднолетнюю жизнь сложного громадного мира! Да и не за жизнь свою, а за малость, за часы. Да хорошо бы не одну планету так изучить, а сравнить десятки, сотни, тысячи… Сама постановка задачи как бы подчеркивала невозможность ее разрешения.
А теперь Буров знал, как ее решить: импульсной синхронизацией.
V
Он вернулся в кресло пилота и, перейдя на ножное управление, отпустил правую педаль – отступил во времени: чтобы из выброшенных протозвездой, пока он пил кофе, двух эллипсоидных шлейфов поскорее образовались планеты. Так и вышло, упрощенно и быстро, будто в мультике: ядро протозвезды уплотнилось в накалившийся до голубизны карликовый шар, шлейфы, быстро остывая, разорвались на дуги: ближний – на три куска, дальний – на пять, а те стянулись в закрутившиеся (тоже с мультипликационной быстротой) объемные вихри – комья. Вскоре они были заметны только в отраженном свете звезды и быстро уплотнялись – мечущиеся по орбитам, меняющие цвет и форму серповидные искорки.
«Какую выбрать? Ну, по аналогии с Землей – третью…» Вряд ли она окажется землеподобной, это невероятно. Может, марсоподобной или похожей на спутники Юпитера, на Меркурий, в конце концов? А если в густых тучах, вроде Венеры или Юпитера? В ускоренном времени инфралучи, которые проникают сквозь облака, дают видимый свет, что-то все равно увижу. Итак?..»
Нажатием педалей Буров приблизился во времени к звезде и намеченной планете. Но не слишком, чтобы последняя совершала годовой оборот вокруг светила за полминуты: так удобней оценить параметры ее движения. Планетка-искорка неслась в кромешной тьме, разрасталась до крошечного полудиска без подробностей, вблизи купола кабины становилась серпиком, который перекатывался слева направо через полярную область, – и юркала вправо во тьму. Виктор Федорович наметил место в правой части орбиты, куда он будет выходить на планету, там она хорошо освещена. Сделал необходимые подсчеты на компьютере, поворотами ручек и нажатиями клавиш перенес числа в свой прибор. «Ну?..» Он снова глубоко вздохнул; сейчас как-то само дышалось во всю грудь.
То, что Буров делал до сих пор, было присказкой; теперь начиналась самая сказка. Ткнул пальцем черную пипку на щитке, включил импульсный режим. Как раз в момент, когда планетка пришла в облюбованное им место.
Пошло импульсное слежение-сближение. Шмыгнул прочь «белый карлик», застыло звездное небо над куполом. Пинг-понговый шарик планеты вдруг замедлил бег по орбите, вяло пополз от намеченного места вперед, в область худшего освещения. Но Буров чуть шевельнул рукояткой «Частота»: планета остановилась, будто в нерешительности… и вернулась в намеченное место! Замерла там, отчетливо видимая над куполом кабины во тьме и на всех экранах.
– Вышло! – азартно выдохнул Витя.
Это был всего-навсего эффект импульсной синхронизации – того типа, что применяют в осциллографах и телевизорах, чтобы не дрожало и не плавало изображение. Требовалась изрядная дерзость, чтобы примерить идею, реализованную для электронного лучика в вакуумной трубке, к километровой электродной системе ГиМ, к ее мегавольтовым полям и, главное, к просторам и образам Меняющейся Вселенной. Труднее всего было преодолеть гипноз пространств, оторопь космического путешественника, внушить себе, что он, Буров, просто настраивает изображение на экране телевизора. Только находится с кабиной внутри «электронной трубки» ГиМ, всего и делов.
Импульс – пауза, импульс – пауза… Поля электродной системы в импульсе выбрасывали кабину максимально близко к планете – как в пространстве, так и по времени, а в паузу – откат кабины к малому темпу. За неощутимый для Бурова интервал в тысячную долю секунды планета совершала годовой оборот – и к новому импульсу оказывалась на том же месте, освещенная своим солнцем.
«Теперь – пространственная линза…» Виктор Федорович щелкнул другим тумблером на панели и поворотом рукоятки увеличил поле на самом верхнем, ажурном венчике электродов над кабиной; это и была «пространственная линза». Сам глядел вверх: планета разрасталась в размерах, на ее дневной стороне обозначились полосы с размытыми краями; граница между атмосферой и тьмой космоса была зыбкой.
«Планета еще формируется?.. Нет, дело не в том – не только в том. Она вращается… И ее сутки не укладываются в годовой оборот целое число раз. Она оказывается в моей точке орбиты всякий раз со сдвигом – вот и выходит видимость бешеного вращения, когда все сливается в полосы. Как быть?.. Ага! Надо задать с той же частотой импульсы бокового сноса кабины. Причем не в одну сторону, а то туда, то сюда по орбите… с интервалом в сутки планеты. А какие они?.. Это можно нащупать».
Устроился в кресле с закинутой вверх головой, левая рука на штурвале, правая на панели, расположение клавишей, рукояток и тумблеров он знал – принялся нащупывать. Сначала планета растянулась по орбите в ярко-желтую сардельку, боковые очертания расплылись. Но вот «сарделька» укоротилась, очетчилась в шар… – планета более никуда не удалялась, ниоткуда не появлялась, висела над кабиной; только теперь с заметным рельефом теней, с темными и светлыми пятнами, с контрастной линией терминатора посреди диска. Все это чуть дрожало: точной работой рукояток Виктор Федорович устранил и дрожания.
«Туда-сюда, туда-сюда!..» – мысленно приговаривал он, представляя, как кабина снует вверх-вниз и вправо-влево, как с каждым ее броском импульсно включается «пространственная линза». Это было не совсем так, сновала не кабина – «сновало», круто меняя свойства, пространство-время.
Для закрепления методики Буров повертел рукоятки. От изменения фазы «снований» планета медленно уплывала вперед или назад по орбите, менялось ее освещение и положение. А от шевеления рукояток суточной настройки вышло совсем чудесно: планета плавно поворачивалась в ту или иную, зависящую от сдвига ручек сторону, показывала невидимую ранее поверхность. Получалось, что легким движением пальцев Витя вертел, как хотел, огромным миром. Он чувствовал себя сразу и богом, и настройщиком цветного телевизора.
Напоследок он поорудовал рукоятками полей «линзы». На предельном увеличении планета имела размеры Луны; дальше начинались дрожания и искажения.
Буров записал положения рукояток. Включил свой старенький светозвуковой преобразователь: от планеты пошли шумы. Поднялся из кресла, лег на матрас в углу. Оттуда планета смотрелась неудобно; вернулся к пульту, подправил положение кабины рулевой колонкой. Снова улегся на матрас, закинул руки за голову, а правую ногу – на согнутую в колене левую. Вот теперь было хорошо: он в комфортных условиях смотрел и слушал уникальную «передачу». Самоутверждался.
…И посылаемое сюда планетой излучение было большей частью не обычным светом, а смещенными инфракрасными волнами: и в динамиках звучал не шум бурь, обвалов и иных происходящих на планете процессов, а преобразованный фотоэлементами тот же «свет не свет» из разных участков планетного диска. Тем не менее шла прямая трансляция жизни планеты – в четких картинах, в цвете и стереозвучании. Сто раз в секунду выхватывался суточный кадр из каждого годового оборота планеты; отметались кратковременные случайные события в атмосфере и на тверди, выделялось устойчиво повторяющееся из года в год.

 

Кадр-год, кадр-год – и ревела, грохотала, рычала формирующаяся планета. Кадр-год, кадр-год – все отчетливее вырисовывается рельеф за раскаленно-дымной оболочкой: пятна с рваными краями, овражные трещины. Там, где они уходят за терминатор, заметен в ночи бьющий из них огонь. Твердь зыбка и тонка.
Кадр-год, кадр-год… В считаные минуты (то есть за немногие миллионы лет) потемнела ночная сторона, не раскалывают ее огневые расселины. Мерцает еще там сыпь малиновых, алых, желтых пятнышек и точек – но и они редеют, гаснут (так сгорает соринка на раскаленной плите). Кадр-год, кадр-год… обездымливается, яснеет атмосфера, отчетливо вырисовываются под ней ломаные контуры пятен и грубых теневых провалов. Светлое большое пятно напоминает льдину; другое выгибается по низу полушария Африкой, край его уходит за горизонт. Неспокойны пятна, возникает на них рябь всплесков, пузырьков на пределе различения (то есть размерами порядка десятков километров). Но год от года мельчает и сникает эта рябь. Неспокойна и атмосфера, горячая муть ее искривляет рельеф на боках планеты; закручиваются на многие века-секунды пылевые вихри…
Буров смежил уставшие глаза, с минуту слушал только шум в динамиках. Он стихал – перешел в шорох. Что такое? Виктор Федорович открыл глаза… и понял, что надо подниматься, что-то делать.
Планета успокоилась: окончательно прояснилась атмосфера, контуры и расцветки выступов и плато, равно как и теневые провалы впадин, застыли, не менялись более за века-секунды.
Он вернулся в пилотское кресло. Шевелением ручки боковых сдвигов поворотил планету над куполом другой стороной: там тоже был установившийся рельеф выступов, плато и низин. Затем взялся за переключатель, который до сих пор не трогал; над клювиком его на панели шли по дуге числа «1:1 – 1:10 – 1:100». Его Буров предусмотрел в своей схеме только потому, что такой наличествует в осциллографе: уменьшать или увеличивать в десять и сто раз усиления по вертикали и горизонтали; а вот и пригодился.
Он повернул черный клювик от «1:1» к «1:10». Теперь импульс поля выносил кабину к планете один раз на десять оборотов ее вокруг светила: пауза, откат к еще меньшим темпам времени, неощутимо съедала и такой интервал. Пошел режим «кадр-десятилетие».
…И планета ожила. Твердь ее еще не твердь, она дышит, волнуется, ходит ходуном. Вспучиваются, вырастают из темных впадин свищи-вулканы – и опадают. Налезают друг на друга материковые плиты, вздыбливаются горными хребтами. Те еще не нашли своего места, ползут по материкам каменными ящерицами, перебирают лапами-отрогами. Морщат лик планеты ветвистые провалы-ущелья.
Вот за немногие тысячелетия-секунды полушарие покрывала, распространяясь от экваториальных широт, серая дымка. Очертания суши расплылись, темные впадины сглаживались, наполнялись ровно.
«Ага, – понял Буров, – планета охладилась, влага сконденсировалась в тучи – и тысячелетние дожди там сейчас наполняют моря!»
Кончился «сезон дождей», очистились небеса над планетой, отдав влагу. Во впадинах и низинах образовались моря и океаны – ровная темно-серая гладь. К ним с разных мест тянутся извилистые темные полосы, ветвятся древовидно речные долины. Снова картина стабилизировалась, мелькание тысячелетий-секунд мало что меняло.
Буров повернул клювик переключателя к «1:100»-режим «кадр-век», десять тысячелетий в секунду. По нашим меркам жутко быстро, а для планеты не очень: миллиард ее лет – если они сравнимы с нашими – растянется на тридцать часов, Виктору Федоровичу ни кофе, ни харчей не хватит.
И снова ожила поверхность застывшего, успокоившегося было мира: росли, отбрасывая все большие тени вблизи терминатора, новые горные страны, а в других местах твердь опускалась. Замкнутые «водоемы» (вода ли была в них?) переползали туда, как амебы, шевеля ложноножками-берегами. И един был во всем темп изменений, миллионолетний ритм дыхания суши.
Виктор Федорович поддался гипнозу MB, смотрел увлеченно и с удовольствием. Нет, слабы были по впечатляющей силе галактики и звезды в них – блестки на новогодней елке! – против зрелища творящей свой облик планеты, большого настоящего мира! «А ведь и наши моря когда-то так переползали-переливались, и Каспий, и Черное, и Балтика… А их бывшее дно выпирало Кавказом или Скандинавским хребтом».
…И этот ритм замедлился, сник за десяток минут. И звучание в динамиках опять стихло до шелеста, до шипения. Под стать звукам что-то чуть подрагивало в самых мелких деталях гор, берегов, островков на планете; то ли это было от дальнейшей жизни шара, то ли сказывались неточности импульсного снования кабины ГиМ.
VI
Буров решил не досматривать синхрорепортаж о жизни планеты. Отступил во времени и пространстве – и понял, что и не смог бы ее досмотреть: слишком далеко снесло звезду-светило вместе с планетами от оси «электрической трубы», дальше изгибать эту ось полями было рискованно. Он выключил свой импульсный режим, плавно опускал кабину. Уходила в черноту, уменьшалась до горошины, до голубой искорки, сникали в ничто планета с материками и морями, огромный живой мир; удалилось, сворачиваясь в яркую точку, и ее благодатное солнце, включилось в общий хоровод звезд. Вот и все звезды сблизились, небо из них свернулось в галактический рукав, а он впал в великолепно сверкающее шаровое ядро. Галактика удаляется, голубея, сближается с другими – и видно теперь, что все они не сами по себе, а искрящиеся метки-вихрики в потоке материи-времени.
Зрелище философское, отрешающее, грустное. Вспомнив о закончившей свой жизненный путь в глубинах Меняющейся Вселенной планете, своей первенькой, Виктор Федорович вздохнул.
N = N0 + 454620623
День текущий: 22,0453191 июня,
или 23 июня, 1 час 5 мин 15,57 сек
Он отступил вниз по «полевой трубе» как раз настолько, чтобы многие миллиарды лет новой вселенской ночи уложились в несколько часов – для отдыха. Включил в кабине свет – забыл, что надо конспирироваться. (Свет засекла охрана, была легкая тревога, происшествие попало в сводку.) Впрочем, теперь это не имело значения: он сделал, что наметил, достиг, победил. Буров добыл из холодильника бутерброды, бутылочку фанты, поел, запивая и расхаживая по свободной диагонали кабины из угла в угол. Погасил свет, растянулся на матрасе – рассчитывал поспать, но сон не шел – лежал и просто глядел, как над куполом кабины колышется сиреневая муть. Воображение вместе с памятью недавнего опыта подсказывало, что мир, который он синхронно наблюдал, равновеликий с земным, – точка в этом объемном волнении MB; а жизнь его – краткий миг, не дольше вспышки молнии. От таких мыслей не очень уснешь.
Отдохнул, встал. Зарядил видеомаг и кинокамеры, нацелил их объективы в центр купола. Сел к пульту, включил поля – кабину вынесло в начинающийся шторм, день Брахмо. Вошел в него, затем в формирующуюся галактику; выбрал беременную планетами протозвезду, включил импульсный режим – и сноровисто, без ошибок повторил опыт, снял жизнь планеты на пленку.
И в
N = N0 + 454620625 цикл миропроявления
День текущий: 22,0453197 июня,
или 23 июня, в 1 час 5 мин 15,62 сек –
да, собственно, в куда меньшую долю секунды случился эпизод, о котором Виктор Федорович потом вспоминал: когда планета над головой, над кабиной формировала свой самый выразительный и прекрасный облик – приспичило по малой. Пи-пи. Да так, что, подкручивая верньеры настройки, Буров пританцовывал. Наконец освободился, достал банку, с наслаждением помочился – и при этом не только умом, но и всей спиной, щекоткой в позвоночнике сознавал, что гремящий громадный мир над ним – точечка в миропроявлении номер такой-то пережил за этот интервал не одну геологическую эру…
VII
И был же триумф на следующее утро, когда Витя Буров, дождавшись, пока соберутся все, да пригласив еще Пеца, Александра Ивановича и Люсю Малюту (на которую имел особые виды), показал на экране отснятое ночью. Был восторг, аплодисменты и даже поцелуи – к сожалению, только мужчин. Такого никто не ожидал, об этом не думали и не мечтали: увидеть то, что невозможно нам, эфемеридам, прямо наблюдать ни для своей Земли, ни для иных миров Солнечной системы, – всю жизнь планеты. Да и услышать – потому что Виктор не забыл запустить в просмотровом зале и пленку со звуками от своего преобразователя: бурлила, шумела под аккомпанемент вселенского моря материи формирующаяся твердь: видимое и слышимое находилось в единстве.
Когда включили свет, Александр Иванович подошел к Бурову, торжественно выпрямился, одернул пиджак.
– Виктор Федорович, Витя, – сказал он проникновенным голосом, – я был к вам несправедлив: драил, шпынял и снимал стружку. Сознаюсь в худшем: когда вы не слишком удачно дебютировали в лаборатории приборов для НПВ, я подумывал от вас избавиться. Сейчас мне противно вспоминать, какую глупость я мог совершить! Так не понять вас, не понять, что вы человек исключительных идей – крупных и смелых, стремящийся действовать на главном направлении, не размениваться на поделки. И то, что вы сопротивлялись моему напору и напору других командиров, теперь не роняет вас в моих глазах, а напротив – возвышает. Теперь я вижу: это было потому, что вы шли впереди нас. Впереди – а мы, считая, что вы отстаете, дергали вас назад!..
Витя Буров тоже стоял выпрямившись возле проектора. Широкие щеки его (и уши, хоть и прикрытые шевелюрой, но заметно оттопыривающиеся) румянились, губы неудержимо растягивала довольная мальчишеская улыбка.
– Поэтому, Виктор Федорович, – продолжал так же проникновенно Корнев, – не держите на меня зла. То, что вы сделали (как, впрочем, и сделанное другими), несомненно, заслуживает Госпремии. Но, увы, это пока никому из нас не светит: по обычному счету наше НИИ работает только восьмой месяц. В метрополии рассмеются, если мы сунемся с такими претензиями… Поэтому мы почтим вас тем, что в наших силах: во-первых, снимем тот выговор… Сняли, Вэ Вэ? – повернулся главный инженер к директору. Тот кивнул. – Во-вторых, поскольку человеку без взысканий не возбраняется премия, то – двойной оклад. Даем, Вэ Вэ?
– Да, конечно, – подтвердил тот.
– В-третьих, когда будем кое с кого снимать три шкуры за загубленные кинопленки, – Корнев многообещающе покосился на Васюка и Любарского, – вас это не коснется. Ну и лично от себя… – Он сощурился, подоил нос. – В ближайшие три дождя обещаю переносить вас через лужи на закорках. Можете приглашать телевидение и фотокорреспондентов.
– Ну, Александр Иванович, – сказал Буров, обеими руками тряся руку главного, – вы сказали такое… дороже всяких госпремий!
Лукавил Виктор Федорович, лукавил: конечно, Госпремия была бы лучше. Ну да ведь все равно не светит.
Чествование окончилось, разговор перетек на дальнейшие проблемы. Раз успешно прошло испытание в импульсном режиме «пространственной линзы», то Любарский и Буров возжелали устроить над первой еще и вторую, тем создать сверхсильный «пространственный телескоп».
– Только на ручном управлении теперь мы там все не вытянем, – сказал Виктор Федорович. – Столько приборов, ручек, клавишей, переключателей… недолго и запутаться. Надо автоматизировать не только наблюдения, но и поиск объектов в MB. Возможно это, Людмила Сергеевна?
Та подумала:
– Ну… если ваш шквал новшеств в системе ГиМ уже весь… Весь или не весь, говорите прямо?
Буров ответил:
– Допустим, весь.
– Ох, сомневаюсь! – подал голос Любарский. – Надежнее исходить из того, что не весь.
– Вот видите. Тогда… тогда вам нужна очень гибкая автоматика. С возможной перестройкой схем… – размышляла вслух Люся, – с запоминанием новых образов, с учетом опыта – самообучающаяся! Персептронная. На микропроцессорах. – Она оглядела всех несколько свысока. – Заказывайте, но имейте в виду: это только очень состоятельным людям под силу.
VIII
…И все равно – это был еще один триумф на пути к поражению.
Как оно, право, бывает: Анатолий Андреевич Васюк-Басистов считал себя маленьким, будучи на самом деле человеком великой души. Витя Буров стремился вырваться из своего ничтожества, но каким был, таким и остался. Однако именно его изобретение закрутило в лаборатории MB, да и во всем институте такой вихрь новых дел, проблем, идей, открытий, мнений, переживаний, что для описания его автору впору самому изобретать какой-нибудь такой метод импульсного выхватывания – если и не «кадр-год», то хотя бы «факт-час», «реплика-совещание», «возглас-ситуация»… Но если стать на эту дорожку, в конце ее окажется ведический возглас «Ом!» или «АУМ!», в котором, по индуистским верованиям, заключена вся жизнь мира. Может, оно и так – но все-таки слишком уж кратко. Поэтому остановимся на проверенном со времен Карла Двенадцатого методе хроники.
Но доминанта и в ней – изобретение Бурова. С него, с импульсной синхронизации наблюдений MB началось самое драматическое время в истории Шара. Таков вклад в жизнь мира маленьких людей, но больших специалистов своего дела; вспомним, к примеру, атомную бомбу.
…И бысть в те дни обобщение Любарского. Выражаясь на старославянском: многожды, глубокожды и хрясь.
«Во всех образах-событиях, которые мы наблюдаем в MB, можно выделить пять четких стадий: возникновение (синонимы: появление, проявление, выделение из однородной среды…), дифференциация (формирование, разделение, выделение подробностей, набор выразительности…), экстремальная (максимальная выразительность, наибольшее разделение, устойчивость), смешение (спад выразительности, расплывание, размазывание подробностей…) и исчезновение образа как целого (распад, разрушение, растворение в среде).
При этом замечательно, что образы следующего порядка возникают на стадии дифференциации-разделения предыдущих: протозвезды – на стадии дифференциации галактик, планеты – на стадии разделения протозвезд на звезду и шлейфы, материки на планетах – после формирования в них твердой оболочки и газовой атмосферы и так далее. Соответственно исчезают и образы-следствия на стадии смешения образов-причин».
Это обобщение Варфоломей Дормидонтович доложил на семинаре в лаборатории – после многих подъемов в MB и импульсных наблюдений за планетами. Главным вопросом в них было: а насколько их-то, подобных нашим, миров жизнь отлична от прочего в Меняющейся Вселенной, в четырехмерно пульсирующем океане материи? И, несмотря на обилие живописных подробностей, оказывалось: по-крупному, для теории – ни насколько. Возникновение – исчезновение, разделение – смешение. Посредине между тем и другим стадия выразительного устойчивого существования в волне-потоке. Иногда более выразительного, чем устойчивого, иногда наоборот. И все.
Так хотелось, чтобы было свое, отличное, – а выходило, что только общие стадии Любарского и есть.
Обобщал не Бармалеич – обобщало само время. Всех и вся, включая и его.
Обобщала Вселенная.
С этого и пошел кризис познания. Хотели обогатить свое знание мира – а вышло, что обедняют. Но коли так, то знания ли это?..
Впрочем, не только сие было в умах. Люди начитанные в фантастике, они – правда, больше в перекурах, в сауне или после еды для пищеварения – обсуждали и возможности приключенческого плана. В духе серий «Детской литературы» и «Молодой гвардии». Вот-де они еще что-то изобретут для системы ГиМ – и смогут посредством ее сигать на планеты MB. Каким-нибудь таким импульсом, без ракет.
А уж там-то – о-го-го! о-ля-ля!.. И тебе встречи с низшими по развитию существами, которые на наших покушаются и пленяют, но наши освобождаются и тех благородно воспитывают. И тебе встречи с высшими цивилизациями, где наши сначала ни хрена не понимают, но потом усекают и всех благородно воспитывают.
И пикантные инопланетянки для порции здорового секса. И душераздирающие ситуации… Вот, на выбор, одна, сочиненная Мишей Панкратовым, по молодости своей более других увлеченным фантастикой: как после высадки на живописную дикую планету мужественного Васюка и энтузиаста поиска «братьев по разуму» Любарского в импульсной системе забарахлило реле, управляющее задними электродами, кабина отскочила в медленное время. Подгорел контакт. И за минуту, пока зачищают контакт, на планете протекают десятилетия, наши герои терпят невзгоды, но не теряют надежды. Раз в неделю они приходят на место, где их высадили, ждут: вот-вот в просвете багровых туч появится кабина… А ее все нет, зачищают контакт. Любарский теряет очки и гибнет, сослепу приняв за «брата по разуму» молодого носорога. Толюня питается кореньями и ходит к месту высадки. От мучительной жизни он забыл, зачем наведывается сюда, кто он, чего ждет от небес, – это превращается в дикарский ритуал. Наконец исправили реле, кабина рванула к планете. Ее встречает изможденный дикарь в плавках, с седыми патлами и бородой. Глаза его блуждают, он ритуально помахивает авоськой с черепом Любарского и поет «Если б был я турецкий султан…» Толюню моют, стригут и возвращают в лоно семьи.
Но, натрепавшись, навеселившись, докурив сигареты, они возвращались к приборам и расчетам, к проекторам и реактивам, к наблюдениям и съемкам – к нормальному исследованию Меняющейся Вселенной. Наибольшая фантастика и наибольшая драма заключалась именно в нем. Ибо оно не было нормальным.
Когда в Америке появился первый беременный мужчина, на него насели репортеры: расскажите об успехах генной инженерии, кого ждете и тому подобное.
– При чем здесь гены? – ответил он. – Все началось с мытья посуды.
Так и здесь: все началось с повышенного внимания к планетам. К своему мирку.
…И бысть-хрясь-ономнясь тако же еще обобщение Корнева: «В зависимости от режима наблюдений образы Меняющейся Вселенной могут выглядеть:
– наиболее заметными деталями (метками) пространственно-временного потока материи – в самом крупномасштабном и слитном режиме;
– самостоятельными меняющимися живыми цельностями в пустоте – в согласованном режиме;
– неподвижно застывшими мертвыми объектами – в обычном для нас восприятии мира».
В отличие от других Александр Иванович не спешил объявить о своем открытии на семинарах. Процесс познания мира, начатый им, как и всеми нами, сначала: для получения хороших оценок и похвал, затем для стипендии, диплома, повышения по службе, диссертации… – теперь все более становился необходим ему самому. И Корнев проверял, подтверждал свое открытие-обобщение в каждом подъеме в MB. Сидел в пилотском кресле, работал педалями, переключателями, штурвалом, рукоятками на пульте Бурова, смотрел на экраны и в небо за куполом – и видел: нажатие левой педали выносит кабину к облаку «мерцаний»; оно размахивается фейерверком ярких вихриков-галактик и псевдогалактик; подход к ближней – она разворачивается сверкающей воронкой над куполом…
Но нажать правую педаль «время» – и остановилась, застыла галактика, живет теперь сама по себе; скручивается, маша рукавами, во все более тугой вихрь, конденсирует свой светящийся туман в точечные сгустки звезд, в огненные дождинки; теперь они вихляют вихриками света на несущих их незримых струях…
Дожать еще педаль «время»… – замерли и они: над кабиной отдаленное звездное небо, в которое можно внедриться дожатием левой педали… дожать ее, переключиться на пульте Бурова: разбегается по сторонам звездная мелочь, нет галактики, есть участок тьмы с десятками ярких вихревых точек; они несутся в потоке пространства, кружат друг около друга, меняют яркости, вихляют – по недоступному для математического описания, но очевидному для глаз закону турбулентного волнения…
Переключениями на пульте максимально приблизить свое время ко времени того пространства – и очищается от блеклой мути тьма, гаснут радиозвезды, подлинные светила накаляются, уплотняются до точек, замедляют бег. Нет потока – есть небо в определенных фигурах созвездий, присыпанное сверху золотым песочком Млечного Пути; нормальное звездное небо, подобное тому, что наблюдаем мы, наблюдали наши предки и предки этих предков, когда поднимали воющие, чавкающие или рычащие морды вверх. И сразу спокойно-торжественно на душе – как и подобает при созерцании сделанного навсегда мироздания.
Новые повороты ручек, нажатия педалей, переключения, – выделилась звезда с планетами. Ее пылающий диск греет лицо, кабину чуть пошатывает гравитационное поле мечущейся по орбите большой планеты. Но нет, без синхронизации и звезда не звезда, и планета не планета: все погружено в туманный вихрь светящейся пыли, светило – лишь яркий центр этой воронки пространства; планеты, окутанные ионными шлейфами, водят хоровод круговертей около нее: ближние – быстро, дальние – медленно…
Но переход на согласованный импульсный режим Бурова: висит в черной пустоте солнцеподобный шар, застыла на орбите в нужном месте планета – и только живет, меняет свой облик, плотнеет, очетчивается выразительно… А переключиться на большую частоту снований «кадров» – и все мертво застывает: планета – неподвижный прочный мир-фундамент.
Повороты ручек, нажатия клавишей и педалей, щелканье переключателями… В одну сторону – от потока к убедительно неподвижным объектам-мирам, в другую – от мертвых миров через наблюдение их эволюции-жизни к простому и цельному потоку материи-времени. В одну сторону от единства к разнообразию, в другую – от разнообразия к единству.
И зыбок становился для Александра Ивановича обычный мир, когда он покидал башню; смотрел он на него все более тревожно и недоверчиво. Волна, меняющая под собой и в себе воду на пути к берегу, умеет выглядеть неподвижной. Воронка воды и пены над сливом в ванной тоже имеет определенный рисунок.
Истина одна? Да. Но она многолика.

Глава 21
Саша + Люся =?..

Как мы с милкой целовались,
целовались горячо.
Она мне шею своротила,
я ей вывихнул плечо.
Фольклор
I
Полилог типа «Они» (отрывки из июльских магнитозаписей в той введенной Пецем в башне системе «тотального архивирования»):

 

Голос Корнева:
– Куда летит Земля?
Другой голос:
– Ну?
– Что – ну?
– Ну дальше? Вы же хотите рассказать анекдот? Слушаю.
– Какой анекдот, мы живем на космическом теле, которое вместе с породившей его звездой движется во Вселенной. Между прочим, со скоростью, двести пятьдесят километров в секунду. С учетом массы это столь громадное движение-действие, что все остальные на планете против него ничто. Так вот: куда летим? Укажите направление или хоть сообщите ориентиры. Неужто не задумывались?
– Ах, Саша. Мне бы ваши вопросы.
* * *
– Может быть, вы, Витя: куда летит Земля?
– Если я заблуждаюсь, Александр Иванович, пусть меня поправят, но, по-моему, к чертовой матери. Скажите мне лучше, когда Людмила Сергеевна выдаст нам свой персептрон?
* * *
– Бармалеич, куда летит Земля?
– Детский вопрос: в направлении между Цефеем и головой Дракона. Это в общегалактическом вихревом потоке со скоростью двести пятьдесят километров в секунду. Кроме того, есть еще движение местной группы звезд, включающей Солнце, – к апексу, в созвездие Геркулеса. Правда, его скорость невелика, девятнадцать километров в секунду. А что?
– Укажите, где это.
– Мм… ну, так сразу я не могу в Шаре-то. Я отсюда вам и Полярную звезду не укажу. Если примерно, то вверх Земля летит. Северным полушарием вперед. А что случилось-то?
– Пока ничего. Скорость великовата, как бы не врезаться. Помните, у Маяковского: «Пустота. Летите, в звезды врезываясь…»?
* * *
Многоголосый спор:
– Мы называем это «ускорением времени», «коэффициентом неоднородности», «сближением в пространстве-времени»… но почему не назвать прямо: увеличение? Система ГиМ – пространственно-временной микроскоп, вот и все. Микробы видны при увеличении в сотни раз, вирусы – в десятки тысяч раз, планеты в MB – при увеличении в сотни миллиардов раз. А чтобы различить на них подробности наших размеров, придется нарастить увеличение еще в десяток тысяч раз, только и всего.
– То есть, по-вашему, человек даже не «вирус познания», а еще гораздо мельче?
– Турбуленция-бармаленция! Жизнь наша это «бжжж» на потоке времени. Больше того – наблюдаемая Вселенная есть такое же «бжжж…» на нем, только в крупных масштабах. Хуже того – все вещества и тела, из них состоящие, в том числе и наши, есть то же самое «бжжж…», но на квантовом уровне. Система ГиМ не пространственно-временной и не оптический, а – философский микроскоп. Каково?..
(Разговаривали в сауне между сменами. Участвовали Буров, Васюк, Любарский и Миша Панкратов. Попутно потели, хлестались вениками, пили чай и пиво.)
Солидный голос:
– Жизнь, уважаемые товарищи, не «бжжж» – а «способ существования белковых тел, и этот способ существования заключается по своему существу в постоянном обновлении их химических составных частей путем питания и выделения», вот так-то. Энгельс, «Анти-Дюринг», страница такая-то.
– Ррравняйсь! Смирррна! На крраул!
– Стиль не очень: «способ существования заключается по своему существу…»
– Ну, это претензии к переводчику.
– Постойте. Даю варианты. Например, такой: «Жизнь есть способ существования заводов, и этот способ существования заключается по своему существу в постоянном обновлении станочного парка путем ремонта, закупок нового оборудования и списания старого». Чем это определение хуже? Или: «жизнь есть способ существования автомобилей, и этот способ существования заключается по своему существу в постоянном потреблении бензина с маслом и выделении отработанных газов». Таких определений можно настрогать десятки.
– А в милицию? А в самый высокий дом, откуда Сибирь видно?!
– Да погоди ты! Я о том, что питание-выделение, ассимиляция и диссимиляция не определяют существо жизни. Любой цельный объект как-то соотносится с окрестной средой, что-то приходит в него, что-то уходит…
– А я читал, что все жизненные процессы определяет разница в коэффициентах диффузии ионов калия и натрия в нашей крови. Ну, через мембраны клеток. Не было бы разницы, не было бы и жизни.
– Черт знает что! Чувствами мы хорошо знаем, что есть жизнь и где ее больше, где меньше. Здесь, в MB, мы видим первичную жизнь-активность. А когда пытаемся выразить в словах, получается еле-еле смерть, объективистская мертвечина.
– Жизнь есть активность. А поскольку это слово синоним деятельности, то жизнь есть действие. Материя-действие…
– И выходит, что квант h суть элементарный носитель жизни? Да здравствует квантовая механика – прародительница биологии!
– Жизнь есть стремление к выразительности. Через рост, через силу, влияние, богатство, потомство, созидание – но выразить себя.
– Жизнь есть стремление… ну, знаете! Стремление суть чувство. Значит, вы уже договорились до первичности, первопричинности чувств, поздравляю! Еще шаг, и у вас получится, что сознание первичнее материи! А шаг влево, шаг вправо – считается побег.
– Ну вот, он опять многозначительно позвякивает наручниками в кармане!
– У Алексея Толстого в какой-то статье есть фраза: «Выхватив, как пистолеты, цитаты из Ленина и Сталина…»
– Хорошо, обсудим: «Материя есть объективная реальность, данная нам в ощущении», – так? В ощущении! А оно принадлежит субъекту. То есть материя есть объективная реальность, воспринимаемая нами субъективно. А коли так, то чем измеряется ее первичность и объективность, ее реальность, если на то пошло, – как не ощущением? Чем?!
– Ну, братцы, знаете… я пошел. Дозревайте без меня. За вами придут.
* * *
Голос Бурова:
– …свето-звуковой преобразователь нужен, чтобы ощутить невидимую составляющую излучений. Хоть ушами, если нельзя глазами! Если хотите – музыку Вселенной. А Хрыч не понимает.
Голос Иерихонского (бас):
– Да полно! От галактик шум – и от планет похожий. От звезд «пиу! пиу!..» – и от метеоров, попадающих в атмосферу, «пиу-пиу!» Псевдомузыка.
Голос Бурова:
– Во-первых, почему «псевдо»? Ею бы многие композиторы-полифонисты гордились. Во-вторых, откуда она берется в MB, в экстремальных образах галактик, звездных скоплений, даже планет? Музыка без композиторов, оркестров, дирижеров?..
Голос Любарского:
– А откуда вообще музыка в мире? И что такое музыка? Я имею в виду серьезную, не тум-ба, тум-ба. Симфонии, фуги, хоралы, скрипичные и фортепьянные концерты, реквиемы?..
– Из головы.
– До наших наблюдений можно было считать, что из головы. Но теперь… Ведь что такое наша «музыка сфер»? Звуковая – для нас – составляющая максимальной выразительности галактических образов. Звезды и туманности ведут мелодии, общность изменений задает ритмику. Музыка как максимальная звуковая выразительность мира!
– Что-то не то, Бармалеич. Почему же наилучшим образом музыку Вселенной понимали и выражали композиторы восемнадцатого и девятнадцатого веков: Бах, Моцарт, Бетховен, Гайдн, Чайковский, Шопен, Бородин… ну, прибавим еще пару из начала двадцатого века: Рахманинов, Шостакович?
– Объяснить нетрудно, только вы опять испугаетесь. Понимаете, восемнадцатый и девятнадцатый века замечательны тем, что, с одной стороны, развивалась музыкальная техника, открывала новые возможности, ну, как несколько позже теплотехника, металлургия или электричество, а с другой – в людях еще не угас религиозный дух.
– Ох, Бармалеич, не кончите вы добром! Мало вам, что вас расстригли как доцента, так ведь могут и остричь… Ведь если выразить вашу мысль на простом языке, то получается, что наши славные современные композиторы и замечательные современники деградируют в музыкальном отношении, потому что Бога забыли! Ну, знаете!
– Постойте, вы не о том! У меня что-то заискрило: музыка – это язык Вселенной. Да такой, на котором могут общаться не только существа разных миров, но и эти существа со звездами и галактиками, звезды между собой. Это универсальный язык Вселенной!
– Ух… ну, это уже наповал. Обоснуй.
– Конечно, речь не о поп-музыке, не о тум-ба, тум-ба с альфа-ритмами, а о настоящей, по Бармалеичу. Смотрите: во-первых, музыке не требуется переводчик. Это очевидный факт. Во-вторых, восприятие-понимание настоящей музыки – продукт не образования, не внешней культуры, а уровня духовного и интеллектуального развития. Духовно-интеллектуального прямохождения, образно говоря; девяносто девять процентов населения в этом смысле еще на четвереньках. В-третьих, и это главное, в широком смысле музыка – это не звуки, производимые разными инструментами, а сложные последовательности гармонических частот. Для нас они в диапазоне от тридцати до шести тысяч герц – но такой же эта гармония останется, если ее сместить в диапазон от тридцати до шести тысяч килогерц или даже мегагерц. То есть для восприятия, например, кристаллическими существами…
– На микросхемах, но с душой?
– Да. Более того, музыка останется музыкой, если одно колебание ее будет длиться не малые доли секунды, а – часы. Дни. Даже годы. Лишь бы времени хватило. А такое время есть, как мы знаем, у звезд и галактик. Вот и…
– …и у них есть шанс воспринять Чайковского и Баха? За века?
– Вот именно: вечное – за века!..

 

И не важно, где велись эти разговоры: в сауне, в лаборатории, в гостинице или в кабине ГиМ. Во вселенной они велись – в самой обширной из всех, во вселенной мысли.
Не так и важно, кто что сказал и что ему ответили. Главное, они не могли теперь не думать и не спорить о таком: потому что по мере совершенствования ГиМ и методов наблюдений проблема познания мира все более перемещалась по эту сторону от объективов, окуляров, экранов и пультов. Вопросы типа «что такое Вселенная? что такое материя, время, жизнь… и даже музыка?» – возвращались в измененном виде: что такое ты, человек?
II
304-й день Шара
N = N0 + 523960170
День текущий: 1,6088456 августа, или 2 августа, 14 час 36 мин 44,25 сек
На уровне К6: 2 + 3 августа, 15 час 40 мин
На уровне К150: 2 + 91 августа, 8 час
Люся Малюта и Корнев поднимались к ядру в кабине ГиМ. Первая – сдать, а второй принять систему автоматического поиска в MB заданных образов, от галактик определенного типа до планет и до частей планеты. Дело происходило во второй половине рабочих суток, после многих смен, в течение которых систему собирали, устанавливали, прозванивали и отлаживали.
Людмила Сергеевна была уверена в своем детище и сейчас, сидя рядом с главным инженером в откидном кресле перед белым параллелепипедом с выступом клавиатуры и экраном дисплея (взамен прежнего пульта и штурвальной колонки), спокойно объясняла, что создан не просто автомат, действующий по жестким программам, а персептрон-гомеостат с обобщенным распознаванием образов и самообучением: если чего он и не умеет сейчас, то, осмотревшись в MB и поднабравшись опыта, сумеет потом. По сторонам кабины во тьме разворачивались белые пластины электродов. Корнев слушал, вникал, кивал.
– Программы как таковой в нем вообще нет, вы задаете цель. Целевой образ – на что должно быть похоже то, что вы ищете. Можно ввести его клавиатурой; номер и индекс согласно каталогам знакомых нам образов MB. Можно – и даже лучше, наглядней – нарисовать на экране… Ну вот, – Люся поглядела вверх и по сторонам, затем на индикаторы, – система развернулась, можно включать поля. Какой образ будем искать?
– Давайте для начала планеточку, – сказал Корнев.
– Для начала… иголочку в стогу сена! – Людмила Сергеевна скосилась на Корнева иронически и несколько высокомерно. – Ах, Александр Иваныч, Александр Иваныч, жестокий вы человек! Вот Любарский или Валерьян Вениаминович никогда бы не позволили себе поставить даму в столь трудное положение. Сразу планету, шестую ступень вселенской иерархии, шутка ли!.. Хорошо, какую: марсоподобную, юпитероподобную, лунного типа, венерианского… какую желаете?
– Юпитеро.
– Полосатенькую, значит… – Люся сверилась с каталогом, поиграла пальчиками на клавиатуре: на экране дисплея электронный луч вырисовал зеленый размытый шар – чуть сплющенный и в широких полосах вдоль большей оси. – Подойдет?
– А почему размыто?
– Так это обобщенный образ. Эталон. Если показать в точности Юпитер, автомат будет искать именно его… пока не сгорит. Вряд ли в MB окажется точно такой образ. А машины – существа добросовестные. Конкретная планета не будет размытой, не волнуйтесь.
– Хорошо, давайте.
– Внимание! – Людмила Сергеевна нажала клавишу «Поиск»…
…И из тьмы над куполом кабины, оттеснив смутную клубящуюся синеву вселенского шторма, сразу возникла планета. Она была на три четверти освещена голубым светом незримой звезды. Планета была заметно сплющена между полюсами, полосы вдоль экватора – зеленовато-голубые, одни светлые, другие темнее – поуже, чем у Юпитера, но зато просматривались почти до полярных синих сегментов-нашлепок. Одновременно включился пульсирующий шум из динамиков, а на него накладывался женский голос – ее, Люсин, – повторявший с паузами: «Кадр-год… кадр-год…» Планета жила: приэкваториальные полосы ее пульсировали по толщине, белый вихрь газов, отчетливо заметный в нижней из них, в «южной», увеличивался в размерах и смещался к ночной части.
Корнев задрал голову; у него даже раскрылся рот.
– Здрасте! – растерянно сказал он планете.
Людмила Сергеевна развернула свое кресло, смотрела на Александра Ивановича блестя глазами; наслаждалась эффектом.
– Ну, Людмила Сергеевна, – главный инженер постепенно приходил в себя, – это уж слишком!
Это действительно было слишком: упрятать в неощутимую паузу отката в импульсных снованиях все маневры (сначала сближение со скоплением галактик, потом с одной из них, потом с ее участком, с протозвездой…) и поиски. Ведь наверняка персептрон-автомату довелось «перелистать» немало звездно-планетных систем, чтобы найти шар заданного облика. И все за нечувствуемый миг! А он-то рассчитывал смутить Малюту трудным заданием.
– Так ведь микропроцессоры, электронное быстродействие, – развела та руками. – В сотни тысяч раз быстрее, чем смекаем мы с вами. Могу так вывести и на следующие две ступени сближения: часть планеты типа «материк» и часть типа «горный хребет».
– Люся, вы сами понимаете, что это перебор, вы ведь человек со вкусом. Это уже не автоматизация, а, извините, какой-то кибернетический разврат. В обычной-то Вселенной пока только на Луну высадились, автоматические станции к дальним планетам ушли. Мало того что мы системой ГиМ выделываем в MB что хотим, сигаем в пространстве и во времени, так теперь совсем… Я знаете кем себя почувствовал? Будто сижу в подштанниках перед цветным теликом, левой рукой брюхо почесываю, а правой нажимаю дистанционный переключатель – перехожу с хоккея на «Лебединое озеро», с него на футбол, затем, позевывая, на МВ-планетку… и скучно мне, хоть вой.
Людмила Сергеевна расхохоталась звонко и от души, даже ухватила Корнева за плечо:
– Ой, Александр Иваныч, вы просто прелесть!.. Хорошо, этот кибернетический разврат… хи! – я устраню элементарно, вводом простой команды. – Она положила пальцы на клавиши дисплея, но выгнула в раздумье брови. – Вот только надо ли? Сразу на цель выходить проще, рациональней. Может, привыкнете – как привыкли граждане смотреть в подштанниках «Лебединое озеро»?
– Надо, Люся, надо. – («Что ей объяснять: что иррациональное первичнее нашего куцего рационализма, выведенного из пользы? Что надо постоянно держать в уме вселенские цельности, помнить, что мы – малая часть их, подробность? Поток, живой образ, застывшее мертвое – три облика одного и того же…»)
– Что ж, пожалуйста! – Малюта поиграла пальцами: исчезла заданная модель на экране и сразу вслед за ней – планета над кабиной. – Какую вы теперь заказываете?
– Давайте… что-то между землеподобной и марсоподобной. Кстати, Люся, я вас спрашивал, куда летит Земля?
– Спрашивали, Александр Иванович. – Она посмотрела на Корнева с ироническим любопытством. – И я тоже срезалась. Кстати – куда?
– Вперед – и выше.
– Кто б мог подумать!
И у Людмилы Сергеевны было немало своего в мыслях и чувствах, в подтексте. Этот ее стиль «запросто»… Она не чувствовала себя здесь запросто, нет.
Всякий раз при подъеме в Меняющуюся Вселенную душа ее съеживалась и трепетала; хотелось скорее обратно, вниз, в нормальный мир. Не такой он и там нормальный, тоже НПВ – но все-таки… И сейчас Люся старалась скомпенсировать эту, как она считала, бабью неполноценность не только демонстрацией наведенного ею в системе ГиМ электронного сервиса, но и кокетливой бойкостью. Звезды звездами, миры мирами, а она еще молода, хороша собой, женственна. Во Вселенной только тогда все в надлежащем порядке, когда мужчина – интересный, надо признать, мужчина! – это восчувствует. И оживет. И увлечется. И вообще…
Теперь автоматический поиск планет в MB выглядел приличней. Скопление галактик – галактика – ее развертывание в звездное небо – протозвезда или звезда с планетами (и та и другая имели характерные биения траектории) – все это появлялось и сменялось над куполом кабины хоть и быстро, подобно необязательным начальным кадрам в кинофильмах, идущим под титры, но все-таки наличествовало. Правда, придирчиво отметил про себя Корнев, импульсные основания кабины в пространстве-времени автомат подобрал настолько размашистые, настолько приближал наблюдателей ко времени объектов, что все они, от галактик до планет, приобретали привычный учебниковый вид: застывшие мертвые образы. Но говорить об этом Людмиле Сергеевне не имело смысла: повинен не автомат, а школярский взгляд на Вселенную ее и других разработчиков; перепрограммировать надо их. «Ладно, сообразим потом что-нибудь сами».
…Только в девятнадцатой попытке автомат нашел планету подходящего облика – четвертую от светила. Наверное, благоприятствовало то, что галактика вступила в своем развитии в экстремальную фазу, когда все космические образы приобретают наибольшую выразительность и устойчивость. Четкий, даже на взгляд плотный шар, слегка затуманенный по краям сизой пеленой атмосферы, повис над кабиной. По рельефу освещенной левой стороны он более походил на Марс и Луну, нежели на Землю: хребты с розово-белыми ребристыми спинами, серые плато все в округлых воронках цирков; их края отбрасывали неровные тени. Автомат сам изменил частоту синхронизации, прокрутил планету, показал шар со всех сторон: нигде не оказалось гладких пятен водоемов и белых циклонных вихрей в атмосфере. Только бело-розовые нашлепки на противоположных сторонах планеты стали понятней: это были приполярные области.
– Редки землеподобные-то, – сказал Корнев, – а нам их более всего и надо.
– Надеюсь, это претензии не ко мне?
– Не к вам, Люся, не к вам. Ко Вселенной.
В режиме «кадр-год» планета выглядела неподвижной. Автомат сам переключился на «кадр-десятилетие» (эти слова так же с паузами говорил из динамиков Люсин голос): поверхность чуть оживилась, но снова застыла. «А какой у нее год?» – думал Александр Иванович. «Может, меньше земного, а может, и больше – кто знает. Оборот вокруг светила, и все… И про ее сутки мы знаем не больше». Застывание повторилось и в режиме «кадр-век». И только когда пришпорили время до «кадр-тысячелетие», ощутимы стали миллионы лет-оборотов планеты по орбите – они неоспоримо увидели живое тело в космосе MB: рельеф шара дышал, то вздыбливаясь горными странами, то опадая, шевелился, будто под кожей планеты напрягались и расслаблялись бугры и свивы мышц, пульсировали потоки-жилы протяженностями в материк.
Темп оживления нарастал, автомат вернулся к «кадрам в век», затем к «кадрам в десятилетие» и к «кадрам в год». Утолщалась и мутнела атмосфера планеты, твердь ходила ходуном, пузырилась, в теневой части возникли и множились блики света… Затем и в годовом темпе все смазалось. Автомат отдалил кабину – планетный шар съежился в освещенную серпиком горошинку, в искорку, показалось бело-голубое светило. Последнее, что они увидели до полного отката, – как оно разбухает в сверхновую, охватывает всепожирающими выбросами ядерного огня орбиты планет.
И хоть далее снова пошли финальные «титровые» кадры звездного неба, удаляющейся галактики, но впечатление о виденной только что жизни и гибели большого мира, планеты не смазалось. Такое невозможно смазать, к такому невозможно привыкнуть.
Несколько минут они сидели молча, ошеломленные. Автомат продолжал отводить кабину, в ней становилось сумеречно; над куполом угасал очередной шторм-цикл.
III
– Так-с… – Александр Иванович первым овладел собой. – Надо продумать автоматическую синхронизацию чаще кадра в год. Это сложно, я понимаю, планета меняет места на орбите. Но… иначе мы много интересного упустим, особенно в максимальных сближениях.
– Хорошо, Александр Иванович, – со вздохом сказала Люся. – Дождемся сейчас нового шторма, попробуем. Ну а вообще-то, как?..
– Замечательно, Люся, о чем говорить! Если схватить первого попавшегося ученого-астронома, дважды лауреатного, трижды заслуженного… фамилию забыл, как говорит Райкин, – и поместить в нашу кабину, то он или умрет от черной зависти, или тронется рассудком. Только что пощупать звезды не можем, а так – почти все.
– Во-от!.. – удовлетворенно сказала Малюта; голос ее повеселел. – А не намекнула, то и не похвалил бы, не догадался. Ох, какие вы все затурканные!.. Вот у нас час времени до нового шторма – что нужно вам делать?
– Что, Люся?
– Ну, хоть поухаживать, что ли! Сидим как неродные… Не мне же за вами! Ну, мужчины нынче пошли – головастики!
Главный инженер повернул кресло, с любопытством посмотрел на Малюту. Рядом сидела красивая – и к тому же прелестно разгорячившаяся от своей храбрости – женщина. Сумерки в кабине скрадывали морщинки и тени, которые могли бы повредить ее облику, но зато выигрышно выделили профиль с прямым четким носиком, капризным изгибом губ, высокую прическу над выпуклым лбом; во всем этом колеблющийся, зыбкий полусвет MB как-то усилил женственную воздушность, недосказанность, интим. Александр Иванович вспомнил, что не раз при встречах любовался фигуркой главкибернетика, снизу умеренно обтянутой джинсами, сверху свитером, ее походкой («Идет, как пишет»), даже хотел подбить клинья, да все отвлекали дела. Вспомнил и про то, что с женой опять нелады, а замену ей – из-за той же предельной занятости, будь она неладна! – он не сыскал… короче, вспомнил и почувствовал, что он мужчина. Не головастик – или, точнее, не только головастик.
(Не в одном этом, если доискиваться до глубин, было дело. В кабине сейчас находился не прежний Корнев, научный флибустьер, хозяин жизни и всех дел в Шаре, а человек сомневающийся, несколько растерянный – ослабевший. Трудами, идеями и подвигами в освоении Меняющейся Вселенной Александр Иванович подсознательно стремился утвердить то же, что и в других делах, – свою исключительность. Не только, впрочем, свою, не такой он был эгоцентрист – и товарищей по работе, вообще умных, знающих и даровитых людей. Но получилось не так: Меняющаяся Вселенная в Шаре, заманив его сначала интересностью проблем и наблюдений, теперь больше отнимала, чем давала. Сокрушала – одну за другой – иллюзии обычного видения мира, обычной жизни; в том числе и такие, терять которые было больно и страшно… Поэтому утверждение себя – пусть самое простое – было ему позарез необходимо.)
– Люся, – с добродушным изумлением молвил главный инженер, – а ведь вы хорошенькая!
– Та-ак, уже теплее!.. – Людмила Сергеевна тоже повернула кресло к нему. – Что дальше?
– Дальше?..
Что могло быть дальше? Корнев перегнулся, сгреб женщину в объятия, перетащил к себе; с удовольствием почувствовал, что свитер и джинсы не обманывали – тело действительно было упругое, теплое.
– Александр Иванович, вы что?! – Люся ошеломленно уперлась в его грудь ладонями. – Я вовсе не это имела в виду!..
– А я это. – Он запустил правую руку под свитер, левой притянул к себе Люсины плечи, искал губами ее губы – и нашел. Потом поднял и понес ее в угол кабины, где лежал застеленный матрас; пол слегка покачивался под ногами.
Людмила Сергеевна вела себя достойно – сопротивлялась, отнимала руки. Но поскольку, кроме их двоих, теперь здесь присутствовал и некто третий по имени Взаимное Влечение, то получилось так, что ее суматошные отталкивания помогли Корневу быстрее и легче освободить ее от одежды, чем если бы она не противилась. Так бывает.
N = N0 + 523960171 шторм-цикл МВ
День текущий: 1,6088457 августа,
или 2 августа, 14 час 36 мин 44,26 сек
В черноте ядра тем временем голубовато накалился новый вселенский шторм. Персептрон-автомат прицельно и не спеша повел кабину вверх, выбрал среди множества новых вихриков-галактик одну, приблизился к ней – и она развернулась в обильное звездами небо.
…И под этим небом, под согласованно мерцающими, переливающимися звездами Меняющейся Вселенной послышалось то, что бесчисленное число раз слышали обычные звезды, луна, облака, кусты, деревья, берега рек, луга и поляны, слышали на всех языках человечьих, птичьих и звериных:
– Ну, Люся… ну, Люсь!..
– Ох, ну не нннадо… не надо, Александр Иваныч, миленький, Саша, Сашенька! О… аххх!..
Не было более главного инженера и главкибернетика, отмелись вместе с одеждами имена и различия. Осталось главное: Мужчина и Женщина, Он и Она – что было, есть и да пребудет во веки веков. И было хорошо весьма.
Во втором заходе Люся научилась (Саша научил) нежно оплетать ногами его мускулистые ноги.
Автомат между тем начал поиск планеты, целевая модель которой осталась в его памяти: приближал звезду, она увеличивалась до диска, в кабине ночь сменялась минутным днем. Звезда уплывала в сторону – опять сумерки, ночь, – возникала над куполом планета и светила, как ущербная луна. Но мир сей не подходил под заданный образец, автомат браковал его, а затем, просмотрев и показав всю звездную систему, устремлял кабину к иной… Они, отдыхая, лежали, смотрели: Люсина голова на плече Александра Ивановича.
– Нет, это не то! – Она поднялась, подошла к пульту, нажала несколько клавиш.
Звездное небо сгустилось в галактику – теперь весь косо накренившийся вихрь из миллиардов сверкающих точек помещался над куполом. Свет его – слабее дневного, но ярче лунного – волшебно лился на нагое стройное тело Люси.
Корнев глядел, любовался: нет, эта женщина не с Земли сюда поднялась – спустилась из Меняющейся Вселенной. Сгустилась из света звезд.
Она вернулась, легла к нему. Он склонился над ней:
– Ты чудная женщина, Люсь. Девушка со звезды. И как мы подходим друг к другу!

 

…Они все не могли насытиться. Чем-то их простое и радостное занятие, действие ради чувствования, было родственно делающемуся в MB. Корнев это ощущал спиной. И шорох их движений, звуки поцелуев, негромкие стоны Люси как-то очень естественно сплетались с ниспадающим на них из динамиков многоголосым ритмичным шумом вселенских процессов, временами переходящим в симфонические аккорды, – как первичное с первичным.
«Действие ради чувствования… – думал затем Александр Иванович, лежа на спине и глядя на галактику, которая все набирала накал и блеск выразительности, сворачивалась в ярчайший эллиптический диск. – А что, если и там все так? Ведь невозможно оспорить, что этот мир – живой, что жизнь-активность лежит в начале всех причин. Но раз так, то чувство существует в природе наравне с действием, это две стороны чего-то изначального. И мир, сам себя делая, выпячиваясь из небытия, сам себя и чувствует – с непредставимой силой воспринимает всю полноту бытия, созидания и разрушения, разделения и смещения… Поэтому и получается в нем такая выразительность: пустота – и огненные точки звезд. Сама материя-действие необъективна, поэтому каждое образование в ней стремится к долгому устойчивому бытию, к действию-существованию ради чувства своей жизни. Своей! Свет звезд – это и радость их, тысячеградусный накал ядерной страсти. И планеты они рождают-выделяют из себя в счастье и муке. И космический холод суть ужас, и вспышки сверхновых, происходят в экстазе самоотдачи… Но если эти чувства соразмерны объемам, массам, давлениям, скоростям и температурам, всем происходящим в звездах и галактиках процессам, какова же их мощь, глубина самопоглощения, масштабы, сила?! И что против них наше комариное чувствованьице – хоть плотью своей, хоть посредством приборов? Что есть наши попытки выдавать самих себя за единственных чувствующих и познающих объективный мир существ? Но если так… как же мы заблудились!»
Мысль была страшная. Она осела на другие трудные мысли, которые последнее время все больше одолевали Корнева, мешали работать и жить. Он вдруг почувствовал себя маленьким, слабым, напуганным – ребенком. И как ребенок, приник лицом к груди Люси.
Та почувствовала перемену, погладила, спросила тревожно:
– Что, Александр Иванович?
– Ох, Люсь, знаешь… я вроде перестаю понимать все. И если бы только я!.. Мы стремимся сюда, исследуем… Ну, ученье – свет, знание, стало быть, тоже. А если не свет – огонь? И мы бабочки, летящие на него?.. Ведь дело не в том, что почти никто не знает, куда мчит Земля и Солнце, а – никому дела нет до этого. И мне еще недавно не было дела…
Он говорил не столько ей – себе; чуял тот самый холодок истины, что искал Пец. Пусть здесь он был более жар. Смертный холод и смертный жар. «Именно так и надо бы во Вселенную, с беззаветной любовью и смертным отчаянием? А мы и здесь мелкачи, пошляки».
Людмила Сергеевна не все и поняла из его бормотанья, но – обняла, гладила, целовала:
– Ну, Саша… вы просто устали. Нельзя так влезать в дела – всеми печенками. Нужно уметь отвлечься. А то ведь даже о том, что он мужчина, забыл, бедненький, пока я не напомнила. Мой славный, хороший мужчина!..
И голос у Людмилы Сергеевны был не такой, как обычно, – резкий, с командными интонациями, а тонкий и немного детский от нежности. Она очень любила сейчас и хотела, чтобы ему – прежде всего ему, Сашеньке, – было хорошо и покойно.
И он снова воспрял, и утвердил себя, и почувствовал покой и уверенность.
А галактика над куполом плыла во тьме, упруго подрагивая краями. Колебания яркости цвета звезд распространялись по ней от ядра согласованными переливами. Она снова раскручивалась из эллипса в вихрь – только звездные рукава теперь простирались в другую сторону. И кто знает, шло ли это от несущего ее потока материи-действия, или образ сам выбирал свою форму и изменения, чтобы наилучше выразить себя и насладиться бытием; наверное, не без того и не без другого. И по краям галактики, в рукавах, все чаще вспыхивали и растекались светящимся туманом сверхновые.
Вселенский шторм стихал. Миропроявление N0 + 523960171 заканчивалось – и за ним следовало новое:
N = N0 + 523960172
День текущий: 1,6088463 августа,
или 2 августа, 14 час 36 мин 44,32 сек
– Послушай, я кое-что понял, – Александр Иванович лежал, закинув руки за голову. – Четвертая координата не время, а ускорение времени. И необъективность нашего взгляда на мир начинается с того, что мы видим все в своем темпе изменений… а что он для вселенских событий! Понимаешь, если так видеть в пространстве, то нам были бы доступны только предметы наших размеров. По вертикали – этаж, а не все здание, по горизонтали – опять-таки один балкон. Или окно. Не лес и не деревья в нем, а ствол одного дерева. Или ветка. А на далеких дистанциях и вовсе ничего: камень неразличим, гора необозрима… Во времени мы слепее кротов, понимаешь?
– Понимаю… – Люся приподнялась на локте, посмотрела на Корнева, вздохнула. – Я так понимаю, что нам пора вставать. Петушок пропел давно… – Она вдруг приникла к нему, обвила теплыми руками, целовала грудь, шею, лицо, глаза. – Послушай, почему мне так жаль тебя? Вот ты сильный, умный, а жалко до слез!
И верно, в голосе ее чувствовались слезы.
– Баба, вот и жалко, – отстранился Александр Иванович. – Так вы, женщины, устроены: чтоб вы жалели и чтоб вас тоже. Подъем!
Опустившись на крышу и выйдя из кабины, они сдержанно (поскольку на людях) распрощались. Корнев направился в профилакторий, Люся в координатор – и больше между ними ничего не было. Людмила Сергеевна была не шибко везучим в любви человеком, Александр же Иванович, пожалуй, напротив; но оба понимали, что с ними случилось самое сильное любовное переживание в их жизни: любовь, слившаяся с познанием мира. Повторить такое, уединяясь где-то еще, было невозможно; а подниматься снова в MB ради жалкого счастья физического обладания было бы и вовсе пошло. Не такие они люди.
Только встречаясь на совещаниях или по делам, они обменивались короткими взглядами – и чувствовали вдруг такую близость, что на секунды исчезало вокруг все.
IV
…Исследования, искания, споры.
В лаборатории MB всех заняла проблема дешифровки того, что можно увидеть при сближении с землеподобными планетами Меняющейся Вселенной. Натаскивали себя с помощью атласов фотографий, сделанных со спутников серии «Космос», орбитальных станций «Салют», пилотируемых кораблей «Союз». Заметнее всего отличались от суши моря-океаны, крупные водоемы – темные ровные пятна. Выразительно выделялись горные кряжи и массивы; даже рельефно-ветвистые очертания ледников на их спинах невозможно было спутать с облачными грядами. Легко узнавались серо-желтые пятна пустынь, сизо-зеленые лесов; ветвистыми прожилками, как в древесном листке, выделялись на равнинах долины рек – а на самых отчетливых снимках и крупные реки виднелись темными тонкими линиями; местами они разделялись на рукава, затем сходились.
Но вот самое-то самое, ради чего и вникали: объекты и особые признаки цивилизации, разумной деятельности – почти все оказывались за пределом различения. То ли они есть, то ли их нет. Это было даже обидно. Ну хорошо: Камчатка, Среднесибирское плоскогорье, район Байкала – относительно дикие места, претензий нет. Но вот юго-западная часть Крыма, участок сто на сто километров этого обжитого полуострова на снимке с масштабом пять километров на сантиметр – тот именно участок, где и стольный град Симферополь, и героический Севастополь, и Евпатория, и Ялта, и Алушта, весь берег в санаториях, домах отдыха, портах, виллах с военизированной охраной, миллионы отдыхающих и миллионы жиреющих на них местных жителей… и ничего! Севастопольская бухта есть – Севастополя нет. Крымские горы вдоль ЮБК есть, а ни Ялты по одну сторону, ни Симферополя по другую не видать. Облака же над Ай-Петри и по обе стороны от него, напротив, хорошо заметны. Только в степной части Крыма цивилизация обнаружила себя километровыми прямоугольниками сельскохозяйственных угодий – подобные таким же на снимках Кулундинской степи и Киевской области (где сам Киев, мать городов русских, незаметен).
Логически (и даже математически) все было понятно: предметы городской и промышленной цивилизации, в которых мы обитаем, работаем, среди которых мечемся с портфелями и хозяйственными сумками, имеют размеры в десятки, в крайних случаях немногие сотни метров; да и сделаны они из материалов, которых полно в природе. Но в плане психическом это выглядело издевательством.
– Послушайте, как же так? – волновался Витя Буров. – Вот я инопланетянин, я прилетел. Ищу место, где бы сесть и вступить в контакт. Я же в Кулундинскую степь сяду! На поле кукурузы, которую посеяли, чтобы отрапортовать, а потом забыли убрать…
– А если там еще не победил совхозно-колхозный строй? – поддавал Миша Панкратов.
– Где – там? – поворачивался к нему Буров. – Где это, по-твоему, мог не победить колхозный строй?!
– На планете, откуда ты прилетел. – Панкратов указывал вверх, в MB. – Или проще: у тех разумных существ евклидова геометрия не в чести, поля они разграничивают по естественным извивам рельефа – как у нас границы государств. Как тогда опознать их цивилизацию?
– Черт знает… – Варфоломей Дормидонтович задумчиво тер лысину ладонью. – Достигли такого могущества, что сто раз можем уничтожить самих себя и все живое. Грозим всей планете экологическим кризисом, потопом от таяния Антарктиды… А с минимальной космической высоты, с двухсот километров – и поглядеть не на что. Существует ли наша цивилизация? Существуем ли мы?!

 

…Они были разные люди: с разными характерами и жизненными обстоятельствами, знаниями, опытом, убеждениями; и дела они исполняли различные, взаимно дополняющие одно другое. Но при всем том чем далее, тем более работники Шара – если и не все, то, по крайней мере, ведущие – становились единым целым. Потому что в крайних обстоятельствах то, что отличает одного от другого и разделяет, отступает на задний план по сравнению с общим, объединяющим всех делом. Двойственность НПВ и системы ГиМ, где только километры пронизанной полями тьмы отделяют от мечущихся в непокое материи-действия вселенных, где легкие повороты ручек и касания клавиш на пульте равны путешествиям через мегапарсеки и миллиарды лет, интервалы вечности… и не пустые мегапарсеки и интервалы, а содержащие все акты мировой драмы: возникновение, жизнь и распад миров, – двойственность эта равняла и смешивала то, что равнять и смешивать нельзя: обычных людей – и вселенные, рассчитанный на тысячелетия путь познания – с одним актом наблюдения. Да, они наловчились мять неоднородное пространство-время, как пластилин, как глину. Но и Меняющаяся Вселенная силой своих впечатлений давила на их психику и интеллект, деформировала, испытывала, как ответственные узлы и детали ракет.
Они возвращались из трехчасового путешествия к ядру с остекленевшими глазами, осунувшиеся, психически напряженные – и отходили с трудом. У одних повышалась раздражительность; другие, наоборот, впадали в отрешенность, в транс. Впечатления от видеопленок, заснятых в автоматическом поиске и прокручиваемых потом в просмотровом зале, были не столь сокрушительны (спасибо вам, кино и телевидение!), но и после них требовались время и покой, чтобы прийти в себя.
И зыбок был мир, когда возвращались в город, домой. С сомнением глядели они на ровную степь за рекой, на застывшие на краю ее горы: не застыли горы-волны, катимые штормовым ветром времени, да и гладь степи может возмутиться в любой момент.
Скучно, невсамделишно как-то выглядело ночное небо над Катаганью – скупое звездами, к тому же в большинстве тусклыми, в застывших навсегда рисунках созвездий, не сверкающее радиозвездами, новыми и сверхновыми. Глядя на него, хотелось повернуть рукоятку системы ГиМ.
…Поверни такую рукоятку – и все оживет, заходит ходуном, заблистает, проявятся держащие наш мир мощные силы. А потом рукоятку обратно – и все застынет в новой обычной реальности.
Обычная реальность была теперь для них не только одной из многих, но и неглавной. Она не могла казаться им главной.
У Валерьяна Вениаминовича, бывалого человека, в те редкие минуты, когда удавалось смотреть на все отстраненно, их положение в этой стадии исследования MB ассоциировалось с июнем сорок первого года, с началом войны, которое для многих сразу и начисто отсекло проблемы обычной жизни, попятило неповторимые индивидуальности, объединило в одной цели: воевать и победить.
Только здесь было серьезней, чем на войне. Там люди противостоят людям – они столкнулись со сверхчеловеческим, беспощадным к иллюзиям вселенским знанием. Прямым и очевидным – без теоретических моделей. На войне ясно, как добиться успеха: числом, уменьем, техникой, отвагой, выносливостью, трудами, наконец. Здесь же неясно становилось, в чем успех их исследований, не к поражению ли ведет каждый новый результат, вывод и факт? На войне известно, что может потерять сражающийся: кровь, здоровье, жизнь. Здесь не было известно – что, но чувствовалось, что гораздо больше.
Укрепи свой дух, читатель! Ты будешь сражаться вместе с ними.

Часть IV
Особенность человека

Глава 22
Настройка на «наш мир»

Мы готовы согласиться с существованием во Вселенной разумных ящеров, рыб, гадов, пауков, если они занимаются тем, чем и мы: зарабатывают на жизнь, делают карьеру, борются за успех и блага… Это куда легче, нежели признать разумным человека, который раздает свое имущество или жертвует собой ради истины.
К. Прутков-инженер. Мысль 175
I
306-й день Шара
N = N0 + 527662083
День текущий: 3,680008 августа, или 4 августа, 16 час 19 мин 12,6 сек
На уровне К148: 4 + 100 августа, 15 час
Многоствольные деревья не то со сросшимися, не то со сплетшимися ветвями и извитыми, будто пиявки в судорогах, листьями сиреневого цвета. Слева – сизый полумрак зарослей, справа – опушка, за ней одинаковой формы холмы уходят в перспективу.
Перемена плана, вид сверху: деревья слились в массив с черной полоской тени. Далее волнистая сизая степь, длинное озеро, по берегу какие-то предметы размытых очертаний.
Приближение, наводка на резкость: грубо сделанная (но, несомненно, сделанная) изгородь из жердей и суковатых столбов; она охватывает изрядный пятиугольник степи между озером и лесом. В нем пятна сооружений – их равно можно принять и за оранжереи с двускатными крышами, и за погреба. Расположены они не без намека на планировку.
От крайнего «погреба» удалялось в глубину кадра существо.
Возврат, замедленная прокрутка: существо шествовало на двух тумбообразных ногах с впивающимися в почву темными когтями, волочило мощный, сходящийся на клин серый хвост; бочонкообразное туловище с острым хребтом наклонено чуть вперед и без плеч переходит в длинную шею, которую венчает приплюснутая голова.
Существо удалилось не обернувшись.
Пауза, за время которой порыв ветра там принял сплетшиеся кроны деревьев.
Из леса появились три существа, похожие на первое: двое крупных, до половины роста деревьев, третье поменьше и поюрчее. Они, плавно шагая на когтистых лапах-тумбах, направились к изгороди. Меньшее опередило, возле ограды огляделось, вытягивая жирафью шею и поводя сплюснутой головой с выпуклыми глазами и вытянутыми вперед треугольными челюстями…
– Ящер! – сказал Любарский.
…затем обернулось, коротко и изящно мотнуло головой.
У смотревших сильнее забились сердца: в изяществе этого движения чувствовалась высокая организация, не как у животных. Это был явный жест, сигнал тем двоим.
Двое других существ ускорили шаги, выступили из длинной тени деревьев. Небольшими верхними конечностями они тащили нечто похожее на волокушу с двумя оглоблями: одно за правую, другое за левую.
Эти двое направились за левый угол изгороди. Там одно существо, ловко оттолкнувшись ногами и хвостом, прыгнуло через жерди и, пригнувшись так, что шея оказалась на уровне длинных крыш, двинулось к ближнему сооружению, исчезло в нем – и тотчас вернулось, прижимая к чешуистой груди что-то светлое, похожее и на большую каплю, и на мешок… Шел сеанс в просмотровом зале. Присутствовали Корнев, Любарский, Васюк-Басистов, Миша Панкратов, Буров и даже Герман Иванович Ястребов, который наконец уверовал, что светящие из глубин Шара живчики – настоящие галактики и звезды, хотя так и не понял: зачем?.. Поскольку почти все по многу раз внедрялись в кабине ГиМ в Меняющуюся Вселенную, то для них все происходило как бы в натуре, на висящей над куполом, головокружительно приблизившейся пятой планете белого карлика в рукаве галактики типа Рыбы 89-562 на спаде ее второй пульсации. И казалось, что застыла Меняющаяся Вселенная, затаила порождающее звезды и сдвигающее материки дыхание, пока у леса, у изгороди эти существа совершали исполненные особого значения действия.

 

Смотрели пленку, снятую в замедлении почти один к одному (и от этого «почти» не было уверенности, что синее там действительно синее, а сиреневое – сиреневое), редкую по отчетливости картины. В натуре, из кабины, следует оговорить сразу, такое никто не наблюдал: для съемок в режиме максимального сближения кабину ГиМ запускали без людей, в автоматический персептронный поиск. Потому что режим этот, придуманный суперэлектриками Корневым и Буровым, сильно отдавал – это еще если оценивать деликатно – техническим авантюризмом: поля, импульсами выносившие кабину в MB, к звезде, к планете, к намеченной области ее и к намеченному малому участку этой области, были запредельными для материалов системы ГиМ. От них во всех изоляторах и воздушных промежутках мог развиться электрический пробой – с грозовыми сокрушительными последствиями. Такие же поля подавали на «пространственные линзы», гладко и круто выгибая их в максимальном увеличении. Единственное, что не давало развиться необратимому электропробою, – это краткость импульсов внизу, в устройствах на крыше и генераторной галерее; чем короче они, тем дальше за миллион вольт в каждом каскаде можно перехлестнуть. Вверху же, вблизи MB, они оказывались достаточно долгими для синхронизированного с движением светил и миров поиска автомата, даже для прямых натуральных съемок.
С учетом опасности этого дела Валерьян Вениаминович отобрал у всех причастных к исследованию MB подписку: не подниматься в таком режиме в кабине и не разрешать делать это другим. Только автомат мог искать в MB размыто заданные на экране его дисплея образы.
«Пойди туда – не знаю куда, найди то – не знаю что», – определял эту программу Любарский. «Автоматизированная рыбная ловля», – высказывался о данном методе Буров; Миша Панкратов уточнял: «…И не всех рыб, а только пескарей от пяти до шести сантиметров, и только самцов».
Аналогия с уженьем рыбы действительно позволяла понять изъяны способа: можно обучить автомат насаживать червяка на крючок, забрасывать удочку, следить за поплавком и даже дергать, когда клюет, но чтобы бездушная машина могла угадать место, где стоит забрасывать, или уловить момент, когда рыба повела, и подсечь ее… это уж извините! Человеческая интуиция не автоматизируема.
Трудность была еще и в том, что в максимальном сближении не только поля – все управляющие схемы работали на пределе возможного, на том пределе, когда сказываются (и, что хуже, складываются) их погрешности: неточности частот и потенциалов, даже «шум электронов». Поэтому близкие съемки, как правило, оказывались размытыми. Между тем даже при полной отчетливости угадать в чуждом мире что есть что – задача непростая; а уж коли нечетко… Человек в кабине смог бы, руководствуясь чутьем, точнее ювелирной, прецизионной работой с приборами, все подстроить – уловить миг отчетливой ясности. А автомат – хоть и самый сложный, обучаемый, универсальный – все равно электронная скотина, не умнее лошади.
И наконец, где – в пространстве и во времени – стоило на планетах-событиях выделять точечные, с булавочный укол, участочки, перспективные насчет того самого… ну, эдакого. Нашенского. То есть, конечно, не то чтобы людей узреть, об этом и мечтать не имело смысла (не фантасты, слава богу), – но все-таки чтоб живое чего-нибудь копошилось, с конечностями. А хорошо бы и с головой. А еще лучше, если высокоорганизованное. С предметами, с действиями, иллюстрирующими разумность. Так – где?
В наблюдениях более крупного плана, их обобщениях эмвэшники пришли к тому, что во времени это должно быть на спаде выразительности в преддверии конца жизни планеты. Либо – для планет, которые многими волнами-ступеньками набирают свой наиболее красивый и устойчивый (так называемый экстремальный) облик и так же волнами, с частичными возвратами его утрачивают, – на стадиях смешения: когда на тверди все оживляется, мельтешит и надо от режима «кадр-век» переходить к кадру в год. В пространстве же наиболее перспективными для поиска оказались участки вблизи свищей.
«Вы еще чирьями их назовите!» – брезгливо поморщился Пец, когда услышал впервые на семинаре это название.
«На чирья, уважаемый Валерьян Вениаминович, более всего похожи вулканы, – парировал Любарский. – В частности, и на Земле тоже, это видно на спутниковых снимках – Камчатки нашей, например. А их извержения с истечением лавы – на то, как чирей прорывается гноем. Свищи же подобны немного им, немного пузырям. И то и другое – ни то ни другое».
Если быть точным, то эти планетные образы-события заметили сначала на стадиях формирования тверди; даже еще точнее – сразу после этого: когда очертания и рельеф материков уже определились и застыли, только в отдельных местах что-то еще вспучивается, вихрится, колышется… и наконец опадает, застывает. Только на начальных стадиях эти свищи-вспучивания со временем все мельчали и редели, сходили на нет – на конечной же они, возникнув, росли числом и в размерах, соединялись какими-то трещинами (явно повышенной активности), пока все не завершалось общим смешением.
II
Что же выхватывал автомат ГиМ при максимальном сближении, когда побоку и галактики на всех стадиях своего закручивания-раскручивания, и звезды, и планеты в их цельной сложной жизни, а есть только чутошное, с булавочный укол, под наш масштаб «здесь-сейчас»?
N = N0 + 507704374 миропроявление в МВ
День текущий: 22,4052008 июля,
или 23 июля, 9 час 43 мин 29,34 сек
…Материк, контурами похожий на спящую кошку, зафиксированный вблизи перекрестия телеобъектива по повышенной активности (размытость в режиме «кадр-десятилетие», изменение цветов, тепловые излучения) свищ. Стремительное, как падение, приближение (полевая наводка пространственных линз) к бугристому плато, которое попутно меняет окраску от серебристо-голубого до серо-зеленого, – настройка на перспективу: поверхность и желтое небо над ней скошены градусов на сорок, горизонт затуманен, длинные закатные (восходные?) тени от холмов – но сориентироваться можно.
И блуждают, кружат между холмами и друг возле друга размытые фиолетовые смерчи – внизу пошире, вверху поуже – в форме гиперболоидов вращения. Одни вырастают, другие оседают, растекаются, затем снова набирают размеры, уносятся вдаль между холмами… Что это: существа? Атмосферное явление? Сами ли они размыты – или недотянул в резкости автомат? Какие масштабы, каково сближение по времени?.. Ничего нельзя определить в длившемся считаные секунды видении.
В персептрон ввели целевое уточнение, что туманно-пылевые смерчи «не то», что искать их не надо.
297-й день Шара
N = N0 + 511575116 шторм-цикл МВ
День текущий: 24,5252072 июля,
или 25 июля, 12 час 36 мин 17,9 сек
…Планета с сильным тепловым излучением и мутнеющей атмосферой: блуждают по накрененной серой равнине огни – большей частью локальные, подобные кострам, но местами извиваются между ними огненные змеи. Огни вспыхивают и тускнеют в общем сложном ритме – и так же согласно меняют цвет от сине-зеленого до оранжевого. Кто знает, истинные ли это цвета, да и вообще огни ли это – может, смещенные в видеоспектр источники тепла? Невозможно определить размеры их, темп движений – потому что ничто на равнине не годилось в эталоны. Огоньки приближались к ветвистым серым предметам, охватывали их, ярко разгорались – так, что освещали черный извилистый след за собой – неслись дальше. В перспективе все складывалось в плоское роение огненных мошек.
– Строго говоря, – сказал Любарский, когда смотрели и осмысливали эту пленку, – горение – такой же окислительный процесс, как и пищеварение. И там и там важны калории.
– А мышление тоже окислительный процесс?! – раздраженно повернулся к нему Корнев.
– Ммм… не знаю, – астрофизик был ошарашен, что его мнение приняли с таким сердцем, – не думаю…
– Конечно, Александр Иванович, – подал голос Миша Панкратов. – Творческое горение. Синим светом, ярким пламенем. Об этом все газеты пишут.
– А, да поди ты, трепач! – с досадой пробормотал главный.
Персептрону откорректировали, что и это – «не то».
N = N0 + 517730246 шторм-цикл МВ
28 июля, 19 час 20 мин 56,15 сек
…Была удача: после четвертой звездной пульсации, которая сформировала на планете землеподобные условия, прояснилась на несколько тысячелетий атмосфера над живописно менявшим краски, богатым растительностью и водоемами материком. Сближение, наводка пространственных линз, замедление во времени – и камера запечатлела какое-то существо. Среди зарослей чего-то. Резкость была недостаточна, чтобы разглядеть его формы: что-то продолговатое, серое, параллельное почве, сужающееся спереди и сзади, слегка изгибающееся при поворотах и остановках в своем движении; и еще раздвигало оно боками расплывчатые сизые заросли… Тем не менее это было свое, понятное, родное живое существо. Живое во всех чувствуемых с дразнящей очевидностью признаках, которые невозможно выразить ни ясными словами, ни тем более командами для автомата. И галактики имели вид живого в определенных режимах наблюдения, двигались, меняли формы; и планеты, звезды, материки, горные хребты, моря… но у них это было просто так. А у расплывчатого не то кабанчика, не то крокодила не просто так: существо явно куда-то стремилось, что-то искало, чего-то или кого-то остерегалось, останавливаясь и поводя по сторонам передней частью; оно двигалось по своим делам, обнаруживало невыразимое при всей своей интуитивной понятности целесообразное поведение. Здесь между наблюдателями и наблюдаемым возникал некий интуитивный резонанс.
Персептрону намекнули клавишами дисплея: это «то», что надо искать.
Улов стал попадаться чаще.
302-й день Шара
N = N0 + 520947778 цикл МВ
День текущий: 29,7372042 июля,
или 30 июля, 17 час 41 мин 34,44 сек
Центральное скопление галактик в шторме, звезда с единственной планетой, а на ней коровы. Может, и не коровы, четкость сильно играла, но из всего живого эти существа, с продолговатым, раздутым посередине корпусом на четырех подставках со склоненными мордами, более всего ассоциировались с ними. Морды были склонены к краю бурного темного потока – похоже, шел водопой (впрочем, может, и не «водо-»). И по другому берегу потока змеились, не пересекаясь, узкие желтые полосы – «коровьи тропы». Это, хоть и сильно дополненное воображением, тоже было свое, родное: есть существа, которым надо к чему-то (к ручью) склониться, чтобы «попить», и затем двигаться с целью дальше – «пастись».
N = N0 + 521549127 миропроявление МВ
День текущий: 30,4112058 июля,
или 31 июля, 9 час 52 мин 8,18 сек
Окраина скопления галактик в иной метапульсации, ядро «Андромеды-187», Желтая звезда, четвертая планета с повышенной против Земли сухостью, гористая твердь с редкими вкраплениями озер…
…И ползет по широкому ущелью нечто извивающееся, долгое, овальное в сечении, ребристое (или гофрированное?) – полосы играют в такт изгибам. Сдвиг в тепловой спектр – светится долгое, светится, зараза: впереди по движению и сверху – ярче, к хвосту и вниз – слабее.
Выходит, теплее среды – существо! За ним среди пятен-валунов остается гладкий след-желоб. Вот приблизилось к овальной, под свой размер, дыре в стене ущелья, втянулось туда целиком. Может быть, не змея это, не гигантский червь – транспорт?!
…А около другого свища на той же планете: огромное, уносящее ствол и ветви за кадр дерево впилось в почву судорожно скрюченными корнями. И продолговатые юркие комочки возле. Их что-то испугало – спрятались меж корней. По движениям ясно было, что от страха прятались.
– Как просто все, как глупо… – задумчиво прокомментировал Толюня эти кадры, когда зажгли свет.
– О чем ты? – спросил Корнев.
– О жизни нашей. И об ассимиляции-диссимиляции как ее основе. Знаете, почему мы различаем, где целесообразные действия, где кто питается, куда стремится и чего боится? – Анатолий Андреевич рассеянно оглядел всех. – Потому что живые существа нашего уровня не есть цельности. Они… то есть и мы сами – просто наиболее заметные… подвижностью, наверное? – части круговорота веществ и энергий в процессах большой жизни. Той самой, что видим в режимах «кадр-год» или еще медленней: материков и планет в целом. И звезд-событий, и галактик. Там тоже что-то от среды, от общего потока времени, что-то у каждого образа свое – но активность есть, а целесообразности нет.
– Жертвенность как альтернатива сделке, – вставил Пец, который присутствовал на просмотре.
– Может быть… – взглянул на него Васюк-Басистов. – Или свобода как дополнение необходимости. Эти круговерти веществ, тел, энергий объединяют все: существа, их стремления и страхи, объекты стремлений и страхов, действия по достижению целей, результаты действий, новые чувства и цели… – все! Во всех масштабах и временах. А мы, части, вообразившие себя целым, в иных мирах выделяем коллег по заблуждениям, чувствами понимаем их… то есть себя опять-таки! – и называем это «объективным восприятием мира». А намного ли оно объективней заботы о своей семье?..
Слушали, кривились, комментировали.
Корнев. Страшный ты, однако, человек, Толюня!
Буров. Растут люди…
Любарский. Вот видите, выходит, Энгельс таки был прав в своей уничижительной трактовке нашей жизни как процесса питания и выделения. Куда от этого денешься, раз мы не цельности, а части среды!
Панкратов. Да-да, главное, чтоб классик был прав, а что мы есть на самом деле – дело десятое!

 

Вникали, отметали, поправками «то – не то» и дополнительной информацией о земной жизни все более настраивали персептрон на поиск сложной целесообразной деятельности.
Ящеры – это была наибольшая удача.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий