РАССКАЗЫ ОСВОБОДИТЕЛЯ

Риск

Киевская гарнизонная гауптвахта

31 марта 1966 года

 

1

Кажется, что политзанятия на губе — самое лучшее время. Сиди себе два часа на табуретке, посапывай и ни хрена не делай. Лучшего расслабления, лучшего отдыха ведь и не придумаешь.

Но так только кажется.

Такие мысли могут прийти только тому, кто на губе не сиживал, кто не предупрежден заранее о том, как себя на этих самых занятиях держать. Вся та кажущаяся простота для губаря малоопытного выливается кучей неприятностей. Попав на политзанятия впервые, губарь рад тому безмерно, но стоит ему отвлечься на мгновение, стоит лишь на секунду забыть, где ты, отчего и зачем находишься — вот беда и подкралась.

Измотанный бессонницей, жутким холодом, сыростью, голодом, непосильным трудом, постоянными унижениями и оскорблениями, а главное, ожиданием чего-то более страшного, организм, успокоившись и немного согревшись, расслабляется мгновенно.

И чуть отпустишь немного ту стальную пружину, что сжимаешь в себе с первого мгновения губы, как она с чудовищной силой, со свистом вырывается из рук. И не властен ты больше над собой...

Вот рядом понесло куда-то солдатика — сразу видать, не сиживал ранее, помутились ясны очи, веки слипаются, засыпает, сейчас уткнется буйной головушкой своей в грязную сутулую спину тщедушного матросика.

А матросик, видать, в Киев в отпуск прикатил, не иначе на вокзале патрули загребли. Видать, и матросик сейчас клевать начнет. И жалко солдатика того, и матросика, и себя жалко...

А ноги согреваться начали...

А в голове хмель разливается... Колокольчики зазвенели... Да так сладко... Голова на грудь валится... А шея ватная, она такого веса нипочем не выдержит... Поломается... Шею расслабить надо...

Вот ты, голубь, и спекся, и вместо теплых нар ждет тебя ночью вонючий сортир, и кухня ждет, это ведь еще хуже, а как отсидишь свое, еще и ДП получишь суток трое, а то и пять, чтоб не про кус черняшки мечтал, не о сухих портянках, а о политике нашей родной коммунистической партии, которая всем нам новые горизонты открывает. Так-то.

 

2

Сидел я не впервые. Штучки эти про политзанятия давно усвоил. Меня не проведешь.

Про сон я сразу не думал — слишком уж жрать хотелось, но и про жратву я тоже старался не думать — слишком в животе начинало болеть от таких мыслей. Одно мне не давало покоя с самого начала политзанятий: портянки бы сменить. Мои-то шесть дней уж мокрые, и как их ни мотай — все одно. А на дворе — то мороз, то вновь все раскиснет. Холодно ногам, мокро... Портянки бы сменить...

Стоп! Мысль опасная! Нельзя про сухие портянки думать! Мысль эта — провокация! Ее от себя гнать нужно. Так и до беды недалеко. Вот уж чудится, что сухие они совсем... Я ж их ночью на батарею положил... (Хотя и нет на губе батарей.) Они за ночь и высохли, так просушились, что не гнутся... Вот теперь и ногам тепло... Стой!

Да я ж не спал!

Два здоровенных ефрейтора, разгребая табуретки и распихивая губарей, движутся прямо на меня. Мать твою перемать! Да не спал я! Братцы! Я ж тоже человек! Советский! Такой, как и вы! Братцы! Да не спал же я!

Ефрейтор со злостью отталкивает меня в сторону. Я быстро поворачиваю голову вслед ему и тут же, сообразив, насколько это опасно, разворачиваюсь обратно. Но одного мгновения совершенно достаточно, чтобы разглядеть все до одного лица сидящих сзади. Все они, все без единого исключения, — лица задавленных страхом людей. Животный ужас и мольба в доброй полусотне пар глаз. Одна мысль на всех лицах: «Только не меня!»

Наверное, такое лицо было и у меня мгновение назад, когда казалось, что ефрейторы идут по мою душу. Боже, как же легко всех нас запугать! Насколько же жалок запуганный человек! На какую мерзость он только не способен ради спасения своей шкуры!

А ефрейторы тем временем подхватили под белы рученьки курсанта-летчика, что примостился в самом углу. Будущий ас — словно тяжелая деревянная кукла с веревочками вместо суставов. Да он и не спит, он полностью отключился, вырубился то есть, он, видать, не в этом мире. Волокут ефрейторы защитника отечества по проходу, а голова его, как брелочек на цепочке, болтается. Зря ты так, ас, контроль над собой теряешь! Нельзя так, соколик. Вот ты расслабился, а тебя сейчас в 26-ю революционную камеру с хлорочкой — живо очухаешься, а потом в 25-ю, а уж потом пять суток тебе добавят, это как два пальца намочить.

Черт! Сколько же еще младший лейтенант про родную коммунистическую партию будет долдонить? Ни часов, ни хрена. Кажется, уже часов пять сидим, а он все никак не кончит. Если бы портянки сменить, тогда еще можно посидеть, а так — невмоготу. Эх, не вынесу. Голова тяжелеет, вроде в нее две здоровенные чугунные гантели вложили. Только вот ногам холодно. Ежели б портянки...

Или почаще бы ефрейторы отключившихся из зала вытаскивали... Как-никак — все разнообразие, авось и дотянул бы до конца. Или бы на морозец сейчас, на нефтебазу или на танковый завод... Только бы вот портянки...

 

3

— Вопросов... нет?

Мощный ответ «Никак нет!» вырывается из сотни глоток. Это спасение! Это конец политзанятий! Кончилось...

И без ДП... для меня.

Сейчас последует команда «Построение на развод через... полторы минуты!» Это значит, что надо рвануться всей силой своей души и тела, всем своим желанием жить прямо к выходу, прямо в дверь, забитую вонючими телами грязных, как и я, губарей, и, разбрасывая их, вырваться в коридор. Важно не споткнуться — затопчут, жить-то всем хочется. Прыгая через семь ступенек, надо влететь на второй этаж и схватить свои шинель и шапку. Тут важно быстро найти свою шинель, а то если потом какому-нибудь балбесу достанется твоя, небольшая, и он в нее влезть не сможет, тебя быстро найдут, и схватишь пяток дополнительный за воровство, а того длинного балбеса посадят в твою же камеру за нерасторопность, вот и сводите счеты, кто прав, кто виноват, и у кого кулаки тяжелее. Схватив свою шинель и шапку, разбивая грудью встречный поток арестантов, рвущихся наверх к шинелям, несись вниз. А у дверей выходных уж пробка, и уж ефрейторы ловят последнего... Прыгай в толпу. Как ледокол, разбивай, дроби... А уж полторы-то минуты на исходе, а ты-то еще не в строю, еще не одет, еще не заправлен, еще и красная звездочка твоя не против носа и шапка не на два пальца от бровей. Нехорошо...

Итак, сейчас будет команда «Построение на развод через...» Все замерли в нечеловеческом напряжении, готовые сорваться со своих мест и, сокрушив других, выполнить приказ.

Но младший лейтенант нарочно медлит, испытывая наше стремление через полторы минуты стоять в строю. А все ли прониклись важностью момента? Все ли сжались в комок? Все ли напряглись и готовы зубами грызть своего соседа?

Но взгляд младшего лейтенанта упирается куда-то в угол, и никто не смеет повернуть голову и глянуть на то, что в такой момент могло привлечь внимание заместителя начальника Киевской гарнизонной гауптвахты. А заинтересовала его рука — грязная, недели две чистившая сортиры и ни разу после того не мытая.

В момент, когда младший лейтенант задал неизбежный вопрос: «Вопросов нет?», на который что есть мочи положено орать: «Никак нет!», эта рука поднялась в дальнем углу.

На губе никто и никогда вопросов не задавал: ясно все с первого момента. И вот на тебе! Желает вопрос задать!

Младший лейтенант знал ответы решительно на все вопросы, которые могла бы поставить жизнь. Кроме того, он был так велик и могуч, что мог бы сокрушить любого, кто таким дерзким способом осмелился нарушить его покой. Ведь даже после доклада какого-нибудь первого секретаря обкома никто не осмеливается задавать никаких вопросов. Здесь же речь шла не о каком-нибудь первом секретаре, власть которого хоть и слегка, но ограничена, тут некое низшее существо пыталось побеспокоить самого заместителя начальника Киевской гарнизонной гауптвахты!

Это явление заинтересовало младшего лейтенанта, тем более что он видел: губарь явно не первый день на губе, должен во всей глубине осознавать степень риска, которому он подвергает себя и всех, кто вместе с ним находится под арестом.

Младший лейтенант был хорошим психологом. Он безошибочно определил, почему полуживой, с ввалившимися глазами курсант-электроник берет на себя этот риск: он решил задать вопрос, чтобы польстить младшему лейтенанту и тем самым заработать своевременное освобождение. Ему явно осталось сидеть день-два, но если его пошлют на танкоремонтный завод, он не выполнит норму и получит еще пять суток, которые смогут превратить его на всю жизнь в забитого, униженного, запуганного полу-идиота. Может быть, даже служба его и карьера после такого необратимого процесса станут более успешными, но курсант не желает этого и готов идти на риск, чтобы уклониться от такого поворота судьбы.

Но не так легко польстить Всемогущему! И если лесть будет признана грубой, льстецу не поздоровится.

Лесть в форме вопроса должна сочетать в себе нечто оригинальное на грани дозволенного. И все мы это совершенно четко понимали.

— Что вы желаете? — подчеркивая свое уважение к проявленной храбрости, вежливо осведомился младший лейтенант.

— Курсант Антонов, арестован на пятнадцать суток, отбыл тринадцать суток наказания! — четко представился губарь. — Товарищ младший лейтенант, у меня вопрос!

Жуткая тишина воцарилась в зале. Все мы ждали именно этого, но необычайная дерзость замысла сразила нас. И муха, отогревшаяся за печкой, с гнетущим ревом, словно стратегический бомбардировщик, проплыла под потолком. Все мы согнулись и спрятали головы в плечи, как бы стараясь смягчить удар, а гнев мог обрушиться на любую голову.

— Задавайте ваш вопрос, — разрешил младший лейтенант и, подумав, добавил: — пожалуйста.

— Товарищ младший лейтенант, скажите, пожалуйста... Будет ли гауптвахта при коммунизме?

Плечи мои сжались, а голова опустилась еще ниже, как и у всех остальных, — не я один ждал удара обухом по своему загривку. Один лишь задавший вопрос стоял гордо и прямо, развернув впалую грудь и глядя умными серыми глазами прямо в глаза Всемогущему.

Тот на мгновение задумался, затем толстые его губы расползлись в почти детской улыбке. Вопрос явно пришелся ему по вкусу. Озорные огоньки загорелись в его глазах, и он с полной убежденностью и верой произнес:

— Губа будет всегда!

И радостно засмеялся.

Затем Всемогущий еще раз внимательно оглядел электроника и от души похвалил:

— Молодец! А теперь... А теперь дуй в сортир, и чтобы к вечеру он сиял, как у кота принадлежность!

Сотня голов завистливо охнула.

— Есть! — радостно рявкнул тот.

А что можно придумать лучше? Правда, после утренней сверхскоростной оправки сортир загажен изрядно, но за два-три часа его так вылизать можно — залюбуешься! А потом — а потом целый день только вид демонстрируй, вроде ты улучшаешь уже сделанное. Это ведь не вонючие бездонные ямы коммунизма! Эх, сортир! Это ночью его не очень приятно чистить, потому как вместо сна, а днем, в тепле, в уюте...

— Построение на развод через полторы минуты!

Всем телом я рванулся вперед, разгребая локтями столь же упорных своих товарищей...

 

4

То был чудесный день.

В тот день повезло и мне: в маленькой группе губарей я попал в окружной военный госпиталь — таскать тюки с грязным бельем. А конвойным нам попался артиллерист четвертого курса, явно не раз сидевший и потому покладистый. И когда поздно вечером он объявил десятиминутный перерыв, и мы расселись на обледеневших бревнах, прислонившись спинами к теплой стенке кочегарки, сердобольная разбитная сестричка из кожно-венерологического отделения принесла нам целый ящик огрызков чудесного белого хлеба. Мы с наслаждением жевали его, не в силах делиться впечатлениями того незабываемого дня. Но каждый, я в том уверен, думал в тот момент о храбром курсанте, о риске, на который он себя обрекал, о точности его психологического расчета, о безграничных возможностях человеческого разума.

 

*  *  *

Много лет спустя мой добрый приятель Валера Симонов, в то время — курсант соседнего взвода, а впоследствии — полковник, начальник разведки 8-й гвардейской армии, написал:

 

Лично я, читая книгу «Освободитель», был поражен, с какой точностью автор изобразил киевскую гарнизонную гауптвахту. Не скрою, самому мне пришлось там отсидеть в общей сложности пятьдесят с лишним суток. (Московская правда. 31 июля 1994 г.)

 

*  *  *

В Киевском высшем общевойсковом командном училище был у меня старший товарищ. Звали его Вица. Все мы к нему относились с каким-то подчеркнутым уважением, с первой встречи признавая его авторитет и старшинство. Его превосходство над всеми курсантами чувствовали и наши командиры, и уже на втором курсе он получил звание старшего сержанта и должность заместителя командира взвода. Вица был почетным обитателем киевской губы. Был он безупречен в учебе и службе, а на губу попадал не за свои проступки, но за грехи своих подчиненных, которых не сдавал.

На выпускном вечере мы предрекали друг другу судьбу. И на меня вдруг что-то нашло. Повернулся к нему и отрезал: должность тебе, Вица, — министр обороны СССР, звание — Маршал Советского Союза.

Никто не сомневался, что у него будет вертикальный взлет. Но никто не думал, что набирать высоту он будет так стремительно. Воинские звания Вица получал досрочно, и почти каждый год — повышение в должности. Командиром полка он стал через восемь лет после выпуска. Окончил две военных академии. За два десятка лет, не пропустив ни одной ступени, поднялся от командира взвода до первого заместителя командующего 13-й армией. А затем был назначен командующим 6-й гвардейской танковой армией.

Но мое пророчество не сбылось. Пока Вица, побивая рекорды скорости, шел вверх по крутым служебным лестницам без перил, Советский Союз рассыпался. Не стало ни СССР, ни Маршалов Советского Союза. Потому Виталий Григорьевич Радецкий, прямой потомок героя русско-турецкой войны 1877-1878 годов генерала от инфантерии Фёдора Фёдоровича Радецкого, стал министром обороны Украины и первым в ее истории получил звание генерала армии.

Когда в 1993 году командующего войсками Одесского военного округа генерал-полковника Радецкого утверждали на должность министра обороны Украины, депутат Верховной Рады задал ему вопрос: а киевская гауптвахта останется такой, как в книжке Суворова расписано?

Виталий Григорьевич тогда еще эту книгу не прочитал и не понял, о чем речь, потому подтвердил: да, да, все будет как у Суворова.

Показать оглавление

Комментариев: 1

Оставить комментарий

  1. Александр
    Коррупция по-армейски.