ОСВОД. Челюсти судьбы

Глава 13
Возвращение блудного зятя

События, случившиеся после моего ухода из киноконцертного зала «Морского прибоя», были изложены в отчете Импи, – она там находилась вместе с сестрой, но лучше той владеет канцелярским слогом, способным представить самые бредовые действия автора отчета осмысленными и правильными (хотя, конечно, до Златы Васильевны ей далеко).
Поначалу все шло своим чередом. Рада, удержавшись от желания запустить призовым куском гранита в публику, ушла и со сцены, и из зала. Вручили премии еще в нескольких второстепенных номинациях: иногда побеждали признанные фавориты, иногда темные лошадки, – Импи судила по тому, во фраке или без оного поднимались на сцену награжденные. Фрачников в зале было не слишком много, но все же больше, чем номинаций, – те из них, кому на сцену подняться не довелось, вид имели раздосадованный и смущенный.
Победитель в последней из номинаций прилетел издалека, аж из-за океана. Похоже, он имел в оккультной тусовке неоднозначную репутацию – жидкие аплодисменты после оглашении имени лауреата звучали на фоне недовольного гула, а сидевший неподалеку от Импи оккультист Виктор громко и крайне неприязненно произнес, ни к кому конкретно не обращаясь:
– Вот ведь хорек бруклинский…
Заинтригованная Импи взглянула на сцену – имя победителя и название номинации, она прослушала. Бруклинский хорек показался ей скорее похожим на сытого и довольного жизнью хомяка…
Наконец пришло время узнать, кто получит Гран-при конгресса – это вручение не завершало церемонию (потом должны были раздать утешительные премии, учрежденные спонсорами), но было его кульминацией.
Гран-при выволокли на сцену двое дюжих членов оргкомитета. Оказался он все тем же гранитным кубом, но раза в три больше предыдущих по каждому измерению, и весил немало. Чтобы доставить символ своей победы домой, счастливый победитель должен был изрядно пропотеть. Или нанять носильщиков. Бодалин, готовясь назвать имя лауреата, приз в руки не взял, «кубик» поставили на специальный постамент.
(Все это время вдалеке, в номере Хуммеля, мы пытались втащить в его сон Тонкого и Толстого, с непривычки у них получалось плохо.)
В плавном течении церемонии случилась накладка… Виновником ее стал оккультист из Бруклина. Прочие награжденные произносили в микрофон несколько слов, максимум несколько фраз, и уходили со сцены. А хорек-хомяк завел такую длинную речугу, словно вместо карельского булыжника получил Нобелевскую премию. Бодалин мягко попытался отстранить лауреата от микрофона, не преуспел, махнул рукой и занялся последними приготовлениями к кульминации вечера…
А хомяк все вещал и вещал, напирая в основном на козни врагов и интриги завистников, долгие годы мешавшие награде найти героя. Кончилось тем, что Бодалин сделал знак кому-то за кулисами – и микрофон лауреата отрубили от трансляции. Хорек не смутился и не обиделся – подошел к самому краю сцены и продолжил речь, хотя слышать его теперь мог лишь первый ряд, да и то не весь.
Бодалин не стал вызывать охрану и устраивать скандальное изгнание со сцены – продолжил церемонию, игнорируя помеху… Председатель оргкомитета держал в руках конверт с заветным именем. А еще держал драматическую паузу – приоткрыл конверт, сделал вид, что заглянул одним глазом внутрь, затем изобразил изумление… В общем, играл на нервах публики.
Публика ожидаемо нервничала. И не сразу сообразила, что дальнейшее в планы оргкомитета не входило, посчитала за часть шоу…
Что-то непонятное начало происходить с призом. Одна его грань вспучилась, словно куб был сделан не из гранита, а из куда более мягкого материала.
Бодалин, начавший наконец-то произносить имя победителя, сбился на полуслове, уставился на Гран-при, уже не изображая изумление – реально выпучил глаза и отвесил челюсть.
Метаморфозы гранита продолжались, он пошел мелкими трещинами. В общем, повторялась история со страусиным яйцом в чуть ином варианте.
Когда Гран-при перестал быть единым целым и наружу выбрался эйратус, казавшийся маленьким и безобидным, почтеннейшая публика не уделила событию должного внимания. Поскольку схожие события происходили повсюду. Эйратусы лезли из стен, из пола, из потолка, обдавая присутствующих цементной пылью и древесной трухой. Три или четыре вылезли даже из участников конгресса, забрызгав окружающих менее эстетичной субстанцией…
Предсказав накануне бойню под занавес конгресса, Импи не ошиблась. Лишь немного промахнулась с местом и временем ее начала…
Она прекратила наблюдение и начала действовать. Выдернула «Стриж» из подмышечной кобуры, из другой – второй. Выстрелы уже звучали, перекрывая первые панические вопли, – оперативники Лернейской не растерялись: до них довели полученную от меня информацию, что эйратусы наиболее уязвимы в начальный момент первого перехода из двухмерности в наш мир, не освоившиеся толком в непривычной им эвклидовой метрике…
Оперативники начали пальбу, сестрички присоединились (по-македонски они стреляли не чета мне, сам покойный Ванче Михайлов позавидовал бы их умению). Но четыре лишних ствола в четырех умелых руках погоды не делали, слишком много эйратусов появилось разом: хоть разорвись, всех не перестреляешь. Густая толпа тоже не способствовала меткой стрельбе, закрывая те цели, что прорывались в нашу трехмерную реальность посреди зала, между рядами.
Среди оккультистов нарастала паника, выстрелы ее подстегнули. Люди рванули к дверям, опрокидывая ряды кресел и друг друга. Заодно сминали оперативников, пытавшихся их спасти.
Бодалин метнулся было со сцены, сбежал по ступеням – и вдруг остановился, не понимая, куда нужно спешить и что делать. Бруклинский хорек застыл у самой рампы, оцепенел, превратился в статую, в аллегорическую фигуру «Ужас и изумление». А внизу, под сценой, сквозь обезумевшую толпу проталкивался человек во фраке – очевидно, победитель, стремящийся, невзирая ни на что, получить свой законный Гран-при.
В какофонии из выстрелов и панических воплей появился новый звук, становившийся все громче, – резкий свист, издаваемый «соплами». Многих эйратусов расстреляли в момент начальной адаптации, но еще большему числу удалось «встать на крыло». И они начали чертить воздух во всех направлениях, то и дело впадая в двухмерность и превращаясь в беспощадные орудия убийства.
Бруклинский оккультист, так и стоявший на сцене, стал одной из первых жертв. Причем не эйратуса, выпавшего из Гран-при, тот был расстрелян почти сразу. Тварь, доставшая заморского хомяка, появилась за кулисами, никем не замеченная, и оттуда начала свой смертоносный полет.
Бодалин машинально подхватил какой-то предмет, запрыгавший по ступеням лестницы, ведущей на сцену. И тут же сунул его в руки оккультисту-победителю, чью минуту славы так гнусно испохабили. А тот лишь пару секунд спустя сообразил, что держит в руках не вожделенный Гран-при, а голову бруклинца на косо срезанном обрубке шеи.
Он заорал, отшвырнул «награду», измарав кровью белоснежную манишку. И тоже бросился к выходу.
На беду, три из четырех широких двустворчатых дверей оказались запертыми. А у четвертой открывалась лишь одна створка. В результате там возник затор, оккультисты толкались, мешали выходить друг другу. Их гораздо больше напугала пальба, чем мечущиеся по залу непонятные шары. Публика спешила покинуть опасное помещение, не подозревая, что летучих убийц ни двери, ни стены не остановят, даже на лишний миг не задержат…
По словам Хуммеля, взрослые эйратусы имели относительно развитый мозг. У их детенышей (или уменьшенных копий?), оказавшихся в киноконцертном зале, тоже, как выразилась Ихти, «соображалка фурычила». После первых хаотичных метаний и, по сути, случайных убийств, головоногие летуны собрались под потолком словно бы на военный совет.
Стрельба к тому времени поутихла. Одни стрелки были сбиты с ног в толчее, у других закончились патроны в пистолетах. В заманчивую неподвижную мишень полетели лишь три или четыре пули. Да и длился «совет» какое-то мгновение: эйратусы с резким свистом устремились по наклонной, прямиком на густую толпу у выхода.
Импи в тот момент лихорадочно вставляла в «Стриж» новый магазин. И сообразила, что настоящая целенаправленная бойня начнется только сейчас.
И… все закончилось.
Свист стал тише, синхронный полет стаи нарушился. Эйратусы вновь заметались хаотично и бестолково, к тому же стремительно уменьшаясь в размерах, – точь-в-точь проколотые воздушные шарики.
Что-то с сырым чмокающим звуком шлепнулось у ног Импи. Она увидела существо с кулак размером, беспомощно шевелящее щупальцами. Вскинула вновь заряженный «Стриж», но передумала – подошвой впечатала тварь в пол.
Импи не знала, что этот ее удар стал возможен благодаря удару другому – уничтожившему желтый октаэдр и едва не расколовшему голову кархародона. О том, что владелец головы угодил после этого в серьезный переплет, не знала тоже.
* * *
В Древней Греции его называли Протеем и изображали в виде человекообразной фигуры, имевшей вместо ног два хвоста, смахивающих и на рыбьи, и на змеиные одновременно. Впрочем, античные греки считали, что Протей может принимать самые разные обличья.
Коренные жители Гавайских островов знали его как Тангароа и этим же именем с теми или иными отличиями в произношении – Танароа, Таароа – называли аборигены многих других архипелагов Тихого океана.
Гавайцы и прочие островитяне полагали Тангароа осьминогом невообразимых размеров, имеющим избыточное количество щупальцев, но признавали, что он способен прикинуться кем угодно, хоть прекрасной девушкой, встреченной на морском берегу.
Правы были и греки, и гавайцы с полинезийцами, но поскольку хозяин цитадели материализовался в своей берлоге в «гавайском» облике (разумеется, не прекрасной девушки), буду впредь именовать его Тангароа, или просто Ро.
В циклопической подводной пещере сразу стало тесновато. Потоки вытесненной воды устремились наружу сквозь туннели, дыры, щели между камнями… А вместе с ними попытался ускользнуть и я.
Нельзя сказать, что моя попытка изначально была обречена на провал. Надмировые Силы обладают неимоверной мощью, они способны создавать Миры и сокрушать их, но когда заявляются в Мир (даже созданный их собственной волей) в телесной оболочке, вынуждены подчиняться физическим законам, которые сами же и установили. А значит, становятся отнюдь не всемогущи и даже уязвимы. Отсюда происходит стремление к телесным воплощениям огромных размеров и физической мощи, и многочисленные армии охранников, и неприступные крепости в укромных местах, служащие штаб-квартирами Сил…
Но уязвим он сейчас или нет, мне тягаться с Тангароа – все равно, что мухе вступить в поединок с человеком. Лучшее, что может предпринять муха в такой дуэли, – увернуться от удара мухобойкой и быстро-быстро смыться. Свести поединок к ничьей, пока в ход не пошел какой-нибудь репеллент…
Примерно в таком духе я и действовал. Попытался ускользнуть в ближайший из туннелей, куда этой оболочке старика Ро хода не было.
Возможно, и удалось бы… Но я находился не в лучшей форме после столкновения с кристаллом. И прорыв через созданную медузой сеть тоже до сих пор давал о себе знать… Мышцы реагировали на команды мозга заторможенно и вяло, двигался я с недопустимой медлительностью.
Щупальце захлестнулось вокруг тела – один виток, второй, третий – и поволокло назад. Попался…
Сдавило меня так, что твердые костные ребра давно бы треснули, а любое дышащее легкими существо не смогло бы сделать ни вдоха и начало бы задыхаться. Мой упругий хрящевой скелет пока держался, а дышал я жабрами…
Щупальце тянуло меня прямиком к ротовому отверстию… нет, к двум отверстиям, расположенным одно над другим! Я понял, что не так давно встречался с Тангароа. Он и был тем «пельменем» – решил зачем-то прогуляться в соседний Мир, едва ли целенаправленно подстерегал там джампер…
Таскать в себе собственную личную «червоточину», да еще уметь самому через нее проходить, – для Сил вполне заурядное дело, они и не на такое способны.
Эх, как-нибудь бы мне выскользнуть из тугих объятий, отлепиться от присосок, да повторить недавний трюк Толстого, ускользнуть в черную бездонную дыру… Ктулху ведает, куда меня вынесет, но подозреваю, что любой Мир для выживания пригоднее желудка телесной оболочки Тангароа.
Не думаю, что он прочитал мои мысли. Много чести. Разве человека интересуют мысли пойманной мухи? Он просто помнил о недавней ошибке и не хотел ее повторить – края «червоточины» очень быстро трансформировались в подобие гигантского осьминожьего клюва.
Понятно… Подкрепляться мной он не собирается. Отправит путешествовать в Миры, но по кускам.
Желая, если не избежать этой участи, то хотя бы отдалить ее, я мысленно завопил:
«Подожди-и-и-и!!! Сейчас невзначай прикончишь родственника!»
Щупальце двинулось в другую сторону. Вместо клюва я очутился напротив глаза – громадного, желтого, с прямоугольным черным зрачком.
До разговора со мной Тангароа не снисходил. Разглядывал, как муху или комара, будто решая, что раньше оторвать, лапку или крылышко.
Понятно, что никаких признаков родства он во мне разглядеть не сможет. Их и нет, конечно же, но все же я не лгал ради спасения жизни. Бессмысленно лгать существу, способному в мгновение ока выпотрошить твой мозг, вывернуть его наизнанку, просканировать все воспоминания.
«Хочешь верь, хочешь нет, но я женат законным браком на твоей двоюродной сестре!»
Имелась слабая надежда, что после такого известия хватка Тангароа слегка ослабнет… Присоски головоногих устроены так, что их удерживает на теле жертвы не давление внешней среды, а мускульная сила осьминога или кальмара. Мне много и не надо, я чувствовал, что оправился от столкновения с кристаллом, что мышцы вновь нормально реагируют на команды мозга…
Как многое в нашей жизни, исцеление пришло слишком поздно. Мой двоюродный шурин (бывают такие? не важно…) не изумился. И родственными чувствами не проникся, не пожелал обнять вернувшегося из странствий блудного зятя… Вернее, с учетом нашей диспозиции, – не стал ослаблять объятия. Присоски как держали, так и продолжали держать.
«У тебя много кузин, – продолжал я, – ты, наверное, сбился со счета и даже не помнишь всех по именам. Но факт есть факт: я твой родственник по жене, и если…»
«Дарк, держись! Помощь на подходе!» – вклинился Хуммель в мой монолог.
Если сейчас сюда ворвется ремора – это станет самым героическим, самым глупым и самым последним поступком Хуммеля. Там, где не справился кархародон, не поможет рыба-прилипала, и русалочки Ихти с Импи ничего не смогут сделать, не говоря уж о Властимире-черепахе, медлительном и неуклюжем.
В этот момент я получил ответ Тангароа, чуть не взорвавший мне мозг. Голове дважды сегодня досталось не слабо, когда я ударялся о камни цитадели и о кристалл, но это покушение на целостность черепа оказалось самым опасным.
В короткий ментальный импульс было втиснуто столько всего, что разбираться, раскладывать информацию по полочкам пришлось бы многие недели. Сейчас, стиснутый шупальцем и играющий в гляделки с громадным глазом, я осознал лишь самые верха, самые сильные эмоции автора послания. Гнев на то, что какая-то ничтожная букашка посмела нарушить тщательно разработанный план. Удивление, что это ей удалось. Безмерное равнодушие к судьбе рекомой букашки…
Вот так, наверное, Древние и общаются между собой. До сих пор я все-таки не до конца осознавал, с кем имею дело. Ну да, осьминог, громаднейший, разумный, даже сверхразумный, ктулху знает, что знающий и умеющий… Но все же сравнимый с нами, с людьми. Условно говоря, тот же человек, но прокачанный до неимоверности.
Не думаю, что и теперь до конца осознал его сущность. Но все же уразумел, насколько мозг, укрытый в глубине уродливого тела, превосходит по возможностям человеческий. И это в телесной оболочке… Как мыслит его бестелесная ипостась, не скованная скоростью действия нейронных цепочек и прочими физическими ограничениями, – вообще не представить. Космос… Космос, куда люди никогда не полетят.
Тангароа понял, что его способ общения для собеседника сложноват… И перешел на более привычный мне семантический. Но с языком не угадал – ни единого слова из прозвучавшей в мозгу тирады я не понял. Язык, мне показалось, был тот же, что и на недавнем научном совете, – однако диалект другой, более благозвучный, богатый гласными, зачастую сдвоенными… На этом языке можно было не только рычать и лаять. На нем, пожалуй, могли и петь выходящие из волн прекрасные девушки.
Порылся в моем мозгу и оценил лингвистические таланты Тангароа за долю секунды. Потому что продолжил уже на русском:
«Мы не родственники. Не надо верить бредням глупого слепого грека. Я примерно на двенадцать миллионов ваших лет старше выскочки Посейдона, которого зачем-то произвели в мои отцы».
Не прокатило… Но я должен был попытаться.
А вот зачем он со мной общался – загадка. Может, отчаянно скучал, долгие годы, даже тысячелетия играя в одиночестве в свои игры в окружении безмозглых слуг. Наверное, одинокий исследователь, осатанев от общения с микроскопом и прочими приборами, мог вот так же заговорить с амебами, обладай они примитивным языком…
Но беседа явно шла к концу. Сейчас щупальце двинется обратно, в сторону клюва.
Однако пока не двинулось… А в глубине громадного глаза я заметил какие-то изменения, даже какое-то движение. Сообразил, что это движется хрусталик в глазной жидкости. Глаз у осьминога устроен сложно, он сложнее и совершеннее человеческого – именно так, передвигая вперед и назад хрусталик, осьминог фокусирует взгляд на предметах, очки от близорукости или дальнозоркости ему по определению не нужны. А этой физической оболочке Ро, учитывая ее размеры, без надобности и микроскопы с телескопами, его глаз и без них вооружен дальше некуда…
«Что-то он увидел в отдалении», – сообразил я. В следующий миг рекомое «что-то» стремительно промелькнуло мимо и ударило прямиком в чудовищный глаз! И это был не Хуммель-ремора! Акула!
Зрение у кархародона не бинокулярное, окружающий мир я вижу, как две не пересекающиеся полусферы. Правая была обращена в сторону Тангароа, а в левой появилась еще одна акула, значительно крупнее первой. Кархародон! С нетипичной, темной окраской брюха!
Вторая акула атаковала щупальце, удерживавшее меня. Укус, стремительное движение – громадный кусок мяса выхвачен, в воду хлынула кровь. Вернее, гемолимфа осьминога. Изначально бесцветная, она быстро окрашивалась синим под воздействием воздуха, растворенного в воде.
Это было последним, что я увидел. В дальнейшем зрение стало бесполезным – и совершенные глаза осьминога, и куда более примитивные гляделки акул – тоже. Струя «чернил», выпущенная громадным головоногим, погрузила в непроглядную ночь пещеру, до этого неплохо освещенную сквозь прорехи в своде.
Вот она и проявилась, уязвимость телесной оболочки. Можно увеличить осьминога до любых размеров, нарастить ему дополнительные щупальца, но базовые рефлексы, прошитые в генах, никуда не исчезнут. И головоног, при любой жизненной неожиданности, так и будет окрашивать «чернилами» воду.
Дальнейшее я воспринимал исключительно боковой линией. Почувствовал вторую атаку кархародона – на то же щупальце, но с другой стороны от меня. Хватка присосок начала слабеть. Почуяв свой шанс, я рванулся, вложив в рывок все силы, накопленные за время вынужденного бездействия.
И очутился на свободе!
«Соскочил, чувак? – прозвучал в мозгу голос, который до тех пор я слышал лишь в акустическом варианте. – Рвем когти! В главный ход, там чисто, не зашухеримся!»
* * *
В самом большом туннеле действительно никто нас не поджидал. Наша троица без помех мчалась по нему на предельной скорости: два кархародона-оборотня (я и Катя Заречная) плюс фэнтезийная акула-полиморф, в миру известная как Радослава Хомякова.
Хозяин цитадели нас не преследовал.
Его не могли остановить и даже замедлить раны на вспомогательном небольшом щупальце. И атака Рады едва ли доставила неприятностей больше, чем соринка, ненадолго попавшая в глаз человеку. Но не по чину самому Ро гоняться за какой-то мелкотой, когда вокруг столько слуг, специально обученных и натасканных для этого дела.
Фраза на том же непонятном языке, посланная нам вдогонку, едва ли означала «До свидания, заглядывайте, если что…»
Подозреваю, что адресованный не нам приказ означал иное: «Убейте их!»
Приказ немедленно был принят к исполнению. Из больших и малых боковых отнорков полезли твари и тварюшки разных размеров. Перехватить нашу стремительно проносящуюся мимо тройку они не успевали, пристраивались сзади – но быстрых пловцов здесь, среди скал, Тангароа не держал. Быстрые пловцы, скорее всего, подстерегали нас снаружи.
Впрочем, не все… Один заплыл в туннель, дожидаясь нас в нем. Мой знакомец ихтиозавр или его брат-близнец, поди их различи.
Оценив ситуацию, я понял, что наша тройка всерьез рискует стать двойкой. Если разделимся и одновременно пойдем на прорыв с трех сторон от ихтиозавра, всех он перехватить не сумеет. Но кого-то одного вполне сумеет зацепить вытянутыми щипцами челюстей, реакция и быстрота движений у него неплохие.
Надо придумать что-то получше… Но времени на раздумья не было. Погоня отставала, но живо подтянется, стоит сбавить ход.
И я придумал! Скомандовал:
«В кильватерную колонну!»
Затем сообразил, что военно-морской термин может быть девушкам незнаком, быстро пояснил:
«Друг за другом, морда к хвосту, и ни на сантиметр в сторону! Я первым!»
Мы перестроились, и очень вовремя. Сработает или нет? Я несся, нацелившись прямиком на рыло ихтиозавра, словно сам стремился побыстрее оказаться на его клыках.
Но расчет был не на быструю и безболезненную смерть, на иное. Недавно, приглядевшись из расселины к его органу зрения, я сообразил: окружающее рептилия видит, как я, двумя полусферами. Обзор хороший, почти триста градусов, но впереди есть узкая «мертвая зона», зрению недоступная. В ней-то и держалась наша акулья кавалькада.
Расчет сработал. Шеи, чтобы вертеть головой, ихтиозавр не имел, подался всем корпусом чуть в сторону – так делаю и я в акульей ипостаси, когда добыча или враг попадает в «мертвую зону».
К такому маневру я был готов, мгновенно компенсировал его легким изменением курса.
А боковой-то линии у тебя нет, звероящер… И ультразвукового дельфиньего сонара нет тоже. Обзавелся зоркими глазами, полагаешься лишь на зрение – ну так обломись же!
Он так и не увидел нас. Мы скользнули вдоль его рыла, вдоль бесконечной спины, почти вплотную, чуть не скребя ее плавниками. И прорвались!
Пока крохотный мозг поймет, что произошло, пока громоздкая туша развернется – мы уже будем снаружи. Но там вполне могут поджидать новые неприятные сюрпризы…
Накликал.
Снаружи нашего появления ожидала вся королевская рать. Или, как минимум, большая часть ее личного состава.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий