ОСВОД. Челюсти судьбы

Глава 12
Время собирать камни

Предпоследним мероприятием «ИнтерБалтКОТа» была раздача премий (последним – банкет).
В киноконцертном зале «Морского прибоя» народу собралось немало, пустующих мест почти не осталось. Присутствовали не только зарегистрированные на ИБК оккультисты, но и их собратья, «дикарями» подтянувшиеся из Питера на последний день конгресса. Были и простые отдыхающие, заглянувшие на мероприятие из любопытства. И не простые, заглянувшие по долгу службы, – оперативники г-жи Лернейской, десятка три, все, кого удалось собрать… Против нескольких сотен эйратусов, таившихся где-то рядом, шансов у них было немного.
Церемония вручения началась.
Я наблюдал за ней вполглаза и сидел с краю, поближе к выходу, готовый встать и уйти, как только прибудет обещанная шефом подмога. А она задерживалась. До банкета оставалось все меньше времени, на душе становилось все тревожней…
Пытаясь высмотреть в зале 666-го, я не преуспел. Возможно, Икс расстался с засвеченной оболочкой и присутствует в другом облике. Или вообще не явился…
Тем временем Бодалин – протрезвевший, благообразный, во фраке с бабочкой – начал оглашать победителей в отдельных номинациях. Призы ИБК присуждались общим голосованием участников, и я запоздало вспомнил, что так и не проголосовал, бюллютени остались незаполненными. Ну и ладно, все равно номинанты мне незнакомы…
Ошибался. Из трех первых номинаций в двух победили соискатели, очень хорошо мне известные.
Первым на сцену поднялся Джейсон Мур, в миру старик Лернейский. Тоже во фраке, и тоже в бабочке. Получил заслуженную награду за литературные труды на оккультной ниве. Раскланялся, произнес коротенькую благодарственную речь, а большой экран над сценой демонстрировал собравшимся обложку его нового бестселлера «Десять мифов о российской теософии».
Призами конвента были увесистые кубики из полированного карельского гранита на металлической подставке (более чем ожидаемо со стороны вольных каменщиков, ставших некогда отцами-основателями ИБК). Г-н Заушко этих камней, наверное, собрал уже столько, что может возвести Вавилонскую башню. Или египетскую пирамиду.
Премия во второй номинации – за теоретический вклад в оккультные и непризнанные науки – достался какому-то представителю секты космистов, мне неизвестному, и к тому же не приехавшему на конгресс по состоянию здоровья. Приз забрал Бодалин, сказав, что перешлет. Судя по видеоряду, мелькавшему на экране, лауреат работал над утопической теорией орбитальных космических станций (обитаемых, конечно же, – беспилотного железа вокруг Земли и без его разработок крутится предостаточно). Разумеется, все кадры ролика были позаимствованы из космической кинофантастики.
Следующий гранитный кубик вручался за лучшую инвольтацию года. И получила его – фанфары, барабанная дробь! – Радослава Хомякова.
Значит, никакой ошибки не было – именно ее «вонючую тарахтелку» я слышал в отдалении, именно ее рыжие кудри мелькнули среди ихтиофагов…
На дресс-код Рада плевать хотела – протопала на сцену в куртке-косухе, джинсах и поношенных кедах. Благодарственную речь говорить не стала – сняв гранитный куб с основания, задумчиво подкидывала его на ладони. При этом поглядывала на зал так, словно решала, что лучше: запустить этой каменюкой в публику или просто крикнуть: «Козлы вы все!»
Экран тем временем демонстрировал подвергнутую инвольтации фигурку… Нет, не фигурку – фигурищу! Судя по деревьям и домам, служивших фоном для съемки, роста в фигуре было метров семь-восемь, не меньше. Булавками для втыкания в здоровенную куклу вуду могли послужить рыцарские копья, самое малое. Но ее не третировали булавками, ее сжигали – и у меня мелькнуло нехорошее подозрение, что я сам дал добро на аутодафе…
«Дарк, по коням! – услышал я мысленную команду босса. – Они прибыли, ждут тебя в номере Хуммеля».
Я торопливо направился к выходу из зала, так и не узнав, кому и каким образом аукнулось сожжение Ярилы, в исполнении Рады Хомяковой.
* * *
– И на этом мы должны лететь? – процитировал Тонкий слово в слово мою реплику, увидев запряженного в гондолу эйратуса.
Но спектр эмоций в его фразе был значительно шире: от глубокого изумления до безграничного негодования.
– Х-хе… – сказал Толстый, умудрившись втиснуть в короткое междометие тот же самый смысл.
– Вот и я сомневался, что сумеете, – провокационно заметил Хуммель. – Штука в пилотировании непростая, я с трудом освоил.
– Поглядим, – неопределенно пообещал Тонкий. – Только мне казалось, что во сне летают… ну, как бы сами по себе… без ничего.
– Мы полетим в Истинный Мир, подчиняющийся физическим законам, – строго произнес Хуммель. – А левитация – антинаучна.
– Поглядим… – повторил Тонкий. – Потренируемся…
Время для тренировок у нас имелось. Хоть астральный месяц проведи за пробными полетами – на ИБК Бодалин все так же будет стоять на сцене, держа в руках очередной гранитный куб.
Но я рассчитывал управиться быстрее. Уже на первой тренировке станет ясно, сработает моя идея или нет. Надеюсь, что сработает… Если уж в Истинных Мирах со мной остается способность оборачиваться кархародоном, а Хуммель, помимо трансформации, владеет телепатией, значит, и Толстый не должен потерять свой талант джамп-пилота.
Первая недоработка КБ Хуммеля выявилась еще до взлета, едва мы вчетвером поднялись в гондолу.
– Пересни быстренько пилотское кресло, – сказал я, – он не поместится…
Хуммель переснил, Толстый уселся вполне комфортно, но гондолу тут же начало клонить набок, боковая остойчивость у аппарата оказалась никудышной.
– Сейчас исправим, – пообещал я.
– Парашюты пусть нам наснит, – сказал Тонкий, и в голосе ощущался безнадежный пессимизм. – Чую, без них не обойдемся… Верно, Толстый?
– Угу, – не стал спорить тот.
Взлетели мы, лишь устранив еще с десяток неполадок и недоделок. Зато полет проходил лучше, чем я ожидал. Тонкий быстро освоился с немудреным управлением (три рычага и полное отсутствие приборов), сделал несколько пробных кругов над островом, выполнил ряд маневров и выдал заключение:
– Не джампер, но летать можно.
«Не джампер» – определение на редкость тактичное. Скоростью наш дирижаблик уступал не то что реактивному самолету, но и самому захудалому «кукурузнику». Маневренность в горизонтальной плоскости – обеспечивало ее лишь изменение напора в парных «соплах» эйратуса – показалась мне отвратительной. Маневры по вертикали давались лучше, летучий газ вырабатывался с огромной скоростью…
Однако Тонкий не стал озвучивать длинный список претензий, понимая, что эти особенности конструкции исправлению не подлежат. Лишь произнес:
– Теперь пробуй ты, Толстый.
– «Третьего глаза» нет, уж извини, – сказал я. – Мы с Хуммелем понятия не имеем, что там внутри и как работает. Шлем без него нужен?
Он кивнул, надел глухой шлем, весьма приблизительно созданный Хуммелем по моему описанию, взялся за дублирующий комплект рычагов…
Осваивался Толстый с управлением в несколько раз дольше, чем его коллега. А потом, без какого-либо предупреждения («червоточину» я не увидел), вокруг оказалось черное небо.
Здесь бушевала гроза, да какая! Молнии вспыхивали одна за другой, звуки грома сливались в непрерывную канонаду. Я досадовал, что мы с Хуммелем не поставили простейший эксперимент, не проверили, воспламеняется ли газ, выделяемый эйратусами. Как бы не подвернуться под разряд и не повторить печальную судьбу дирижабля «Гинденбург»… Но ни досада, ни опасения не могли помешать моему чувству триумфатора: все рассчитал правильно, все сработало, Толстый отыскал (или создал) «червоточину»! И появился реальный шанс вернуться, не стать героем посмертно…
Обратный переход тоже произошел неожиданно. Внизу плескалось розовое море, над головой нависало каменное небо, ставшее привычным, почти родным…
Затем я взял руководство тренировочным полетом на себя. Предстояло отработать десантирование в воду, по возможности незаметное, и, что значительно труднее, возвращение обратно.
Справились и с этим.
– На посадку, – скомандовал я Тонкому. – Надо хорошенько отдохнуть перед операцией.
* * *
Обнаружить с воздуха цитадель можно было, даже не зная, где она находится. С небольшой, правда, высоты – поднявшись выше, поверхность моря не разглядеть из-за паршивых оптических свойств здешней атмосферы.
Выдавали крепость спинные плавники – громадные, торчащие над водой. Было их десятка два и двигались они по кругу, диаметром около двух километров, держась на равном расстоянии друг от друга. Внешнее патрулирование, надо думать.
Высота каждого плавника, между прочим, превышала мою длину в акульей ипостаси…
Преломление света на границе воздушной и водной среды не позволяло толком рассмотреть владельцев этих плавников. Знакомые мне силуэты акул, либо других рыб, либо китообразных они не напоминали. Вернее, далеко выдающиеся вперед и относительно узкие челюсти наводили на мысль о древних китах, давно вымерших на Земле… Но хвостовой плавник, на мгновение поднятый одной из тварей над поверхностью, был вертикальным. Значит, не киты. А акулы здесь, по словам Хуммеля, не водятся (почему, кстати? если бы вымахали пропорционально прочей местной фауне, могли бы жить и благоденствовать). Может, легендарные ихтиомаммалы, якобы встречающиеся иногда в Мирах?
Ладно… Если все пойдет не так, какая разница, кто меня сожрет… Надо делать, что задумал. Не хочется, но надо…
– Начинай снижаться, – скомандовал я Тонкому. – В самый центр круга, подальше от этих милашек… Только аккуратно, не оглуши меня ударом о воду.
Предупреждал я не просто так – на тренировках пару раз приложился основательно, пока освоили этот маневр.
Тонкий сработал ювелирно, он неплохо навострился управлять нашим странным дирижаблем. Со стороны, наверное, казалось, что уродливый, снабженный непонятным наростом эйратус спикировал к морю на манер чайки, желающей ухватить с поверхности рыбу, но, ввиду отсутствия и рыбы, и клюва, не ухватил, слегка коснулся воды и снова взмыл вверх.
То, что в момент касания водной поверхности гондолу покинул один из пассажиров, никто не должен был заметить… Я очень на это надеялся.
И не ошибся, десантирование ничьего нездорового любопытства не вызвало. Выставив голову из воды, я убедился: дирижабль удаляется, пролетающая мимо стайка летучих рыб внимания на него не обращает. Вдали – вернее, не очень далеко, но на границе видимости – барражировала троица эйратусов, но их не заинтересовал необычный вид собрата и не насторожило его необычное поведение.
Успокоившись, я наполнил легкие водой… Трансформация в сновидениях Хуммеля не приводила к потере интеллекта, но все же мозг выдавал в эти моменты догадки и озарения, по привычке, должно быть… Вот и сейчас выдал. Я подумал, что акул в этом мире может не быть оттого, что его создатель и хозяин в контрах с Мегалодоном. Но тогда… Тогда «рыбохвостый господин, ростом с водонапорную башню», совсем не тот, на кого я изначально подумал. Ох уж этот Хуммель, не желающий называть имен!.. Впрочем, хрен редьки не слаще.
Трансформация завершилась. Кархародон устремился в глубину.
Увидел цитадель и почувствовал неладное я одновременно. Один из «часовых» прекратил движение по кругу и плыл за мной. Очень быстро плыл.
Я наддал, он тоже прибавил ходу. Теперь, наверное, можно было разглядеть преследователя и определить, к какому зоологическому классу и виду он принадлежит. Но я не желал терять ни секунды и воспринимал врага исключительно боковой линией. Тут чуть зазеваешься – и проглотят, как муху, не разжевывая…
Скорость он выдавал неплохую, дистанция сокращалась. Но все же фора позволила мне первым добраться до цитадели. Подплывая, я смог хорошо ее рассмотреть и заранее выбрать, в какой разрыв в нагромождении скал нырнуть.
«Сюда не стоит, преследователь может втиснуться следом… И сюда не надо… А вот эта дыра как для меня сделана…» – подумал я и врезался башкой в камень.
Проклятая неэвклидовость! Плохо рассчитал поправку… Ладно хоть скорость успел погасить, не желая влетать на полном ходу неведомо куда.
* * *
Забегая вперед, скажу: позже искореженная метрика пространства мешала мне все меньше и меньше, а вскоре я вообще перестал ее замечать.
Известный факт: сетчатка нашего глаза отражает мир инвертировано, верх и низ меняются местами, правая и левая стороны тоже (отчего и появился давно развенчанный наукой миф о том, что младенцы видят мир перевернутым). Но мозг все «расставляет по местам», причем не только мозг человека, но и куда более примитивных существ.
Вот и здесь мой мозг начал вносить коррективы в картину мира – автоматически, на подсознательном уровне. Башку кархародона о камни я не расколотил, первое столкновение стало и последним.
* * *
Готово! Со второй попытки я очутился в расселине.
Развернуться здесь мог, хоть и не без труда. А желавшая познакомиться со мной поближе тварь не сможет просунуть внутрь даже свои относительно узкие челюсти… Кто сказал, что размер не имеет значения? Еще как имеет… Переборщил, переборщил хозяин крепости с размерами часовых.
Кто, кстати, исполняет почетную должность караульного? Теперь можно и полюбопытствовать…
Но сначала преследователь сам полюбопытствовал: здесь ли я еще, не стоит ли подождать меня снаружи? Развернувшаяся у преграды туша привела в движение воду в расселине, а затем я увидел исполинский глаз, заглянувший внутрь.
Вот оно что… Такой непропорционально большой глаз (даже учитывая общие размеры тела) мог принадлежать лишь одному существу. Не рыбе, не киту, не легендарному ихтиомаммалу – ихтиозавру. Они, ихтиозавры, при охоте полагались на зрение (а здесь до сих пор полагаются), причем охотиться зачастую приходилось (приходится) на больших глубинах, при недостаточной освещенности. Отсюда и рекордный размер гляделок.
Он отплыл в сторону, я увидел его почти целиком – так и есть, ихтиозавр. Будь здесь Дана, она бы смогла точно определить вид: фалародон, или таизавр, или кто-то еще… А моих познаний хватило лишь для определения отряда, даже семейство не смог опознать. Да и пусть, нам с ним детей не крестить.
Однако забавно… В недавнем шахматном сражении с Лернейской финальную точку в моем разгроме – шах и мат – поставил как раз ее ихтиозавр-слон. Но его прототип оказался менее расторопным.
Надо двигаться к центру крепости. Ее, похоже, охраняют от существ, куда более крупных, чем я… А маленький, по здешним меркам, кархародон просочится незаметно сквозь узенькие (опять-таки по здешним меркам) дырочки и щелочки.
Едва я так подумал – жизнь опровергла мои планы и расчеты. Впереди, в темноте расселины, я почувствовал какое-то шевеление… Кто-то там был, и не уступал мне в размерах. Большего мне было не понять, боковая линия плохо работает в таких теснинах, колебательные сигналы, идущие от цели, ударяются о стены, отражаются, накладываются друг на друга…
Лишь одно я уразумел: создатель укрепления не так глуп, как мне показалось, и не оставил без охраны даже узкие лазейки.
Внутренний страж не торопился приблизиться. Возможно, предоставлял мне право первого хода. Или каким-то образом поднял тревогу и теперь дожидается подмоги.
Мне соваться в темноту, не зная, кто в ней засел, не хотелось. Расселина там сужается, потеряю свободу маневра, не смогу развернуться… Гораздо охотнее я бы выскочил наружу и попытался бы прикончить неведомого противника на просторе, если ринется следом. Не ринется – я попробовал бы найти другую лазейку, может, не все их охраняют.
Но снаружи маячил мой дружок ихтиозавр, не терявший надежды схарчить мелкую, шуструю и наглую рыбешку-Дарка… Впервые я по-настоящему понял, отчего Злата Васильевна предпочитает аквариум морям. На собственной шкуре почувствовал. Плохо живется маленькому и съедобному рядом с большими, зубастыми, плотоядными… Плохо и не слишком долго.
Однако даже сейчас маленький и съедобный Дарк имел в сравнении с ихтиозавром два неоценимых преимущества: я был на порядки умнее и я был рыбой, дышавшей жабрами. И понимал, что вскоре этой хищной горе мяса придется всплыть за порцией свежего воздуха.
Так и случилось… Почувствовав кислородное голодание, ихтиозавр двинулся к поверхности. Я опасливо выплыл из расселины: вдруг заметит мой маневр и вернется?
Но нет, примитивный мозг мегарептилии был способен вместить лишь одну простенькую мысль: либо «Поймай и сожри!», либо «Всплыви и вдохни!». По себе знаю, сам бываю таким, хотя всплывать для дыхания мне не требуется.
Скучать в одиночестве меня не оставили. Обитатель расселины двинулся следом за мной. Тоже не из гениев, живет на рефлексах: тот, кто отступает и убегает, для него – дичь, добыча, опасаться не следует, надо догонять и пожирать… И таким я тоже нередко бываю.
Не-гений высунулся из норы и оказался муреной. В наших морях эти метровые рыбины приближаться к кархародону не рискуют. Размеры здешней делали ее опасным противником. Пасть немногим меньше моей, а длина наверняка больше (последнее я подозревал умозрительно, противник высунул из убежища лишь голову).
Я вновь изобразил паническое бегство, надеясь, что примитивные рефлексы мурены погонят ее за мной. И они, рефлексы, не подвели! Длинное змееподобное тело вылетело из норы, метнулось следом.
Сделал резкий кульбит, атаковал.
На мурен я никогда не охотился, но теоретически знал, что есть у них одна уязвимая точка – нервный узел над хребтом, поближе к хвосту. Расположен неглубоко, почти под кожей. Там-то я и куснул – осторожно, кончиками клыков, слизь у мурен ядовитая и жгучая.
Раны, скромной относительно размеров существа, хватило. Мурена забилась, заметалась – но активно двигалась только передняя половина тела, задняя безвольно болталась, – и полупарализованная тварь опускалась вниз, к подножию цитадели. Полезная все же наука ихтиология, даже в чужих Мирах помогает в трудных ситуациях. И отчего столь необходимую дисциплину не включают в школьные программы?
Путь стал свободен. Я торопливо скользнул в расселину – ихтиозавр, удовлетворив потребность в кислороде, вполне мог вернуться к изначальной мысли: поймать и сожрать наглую рыбешку. Обломись, пресмыкающийся.
Лазейка сузилась, затем снова расширилась, затем я угодил в самый настоящий лабиринт ходов. В человеческой ипостаси здесь немудрено было бы заблудиться, но внутри акул имеется некий природный компас, позволяющий ориентироваться в безбрежных океанских просторах. Я уверенно сворачивал в подводные туннели, ведущие к центру крепости, избегал лишь самых больших – в них могли повстречаться существа, с которыми никакое знание ихтиологии не поможет.
Совсем уж легкой прогулкой мой путь не был, случилась пара неприятных встреч. Сначала меня попытался достать головоногий моллюск, нормальный, не пытающийся раздуваться на манер эйратусов, – в наших морях он считался бы гигантским осьминогом, а здесь был мелочью, последним из последних охранников третьестепенного входа.
Его щупальце я без затей откусил. Мозг у осьминогов развит куда сильнее, чем у акул или ихтиозавров, – оценив перспективы, головоногий свои поползновения прекратил и забился поглубже в убежище, где таился до этого. А я не стал тратить время, чтобы извлечь его и сожрать.
Второй страж на глаза не показался, но был, скорее всего, гигантской медузой. Гигантской и ядовитой.
На Земле щупальца у этих созданий тончайшие, нитевидные, в воде абсолютно незаметные. Здесь я вплыл в подводный грот, относительно неплохо освещенный через пару сквозных расселин. Его перекрывала настоящая сеть, путаница медузьих нитей – но нитей с добрый канат толщиной.
Поискал лазейку, просвет – хоть как-то просочиться, прижав плавники к телу… Не нашел.
Будет больно, понял я. Но переживу, надо пережить… Болевой порог у акул очень высокий – в былые времена моряки на парусных судах развлекались: выловив акулу, вспарывали ей брюхо и бросали обратно за борт. Тупая хищница боли почти не чувствовала, продолжала кормиться, хватала бросаемые ей куски, они тут же выпадали в разрез, пожирались снова, опять выпадали и так по кругу… Матросиков очень забавляло это зрелище, однако не стоит их осуждать, немало их коллег заканчивало свой жизненный путь в акульих желудках… Но дело не в морячках, а в акульей невосприимчивости к боли, – а мне-то даже брюхо не взрежут, переживу…
Подбодрив себя такими мыслями, я разогнался и протаранил сеть.
Ой-ой-ой-ой… И еще раз: ой-ой-ой-ой…
Приснопамятный контакт со щупальцем гидры казался теперь легкой разминкой. Тогда меня словно стегнули на редкость жгучей крапивой, а сейчас я как будто нырнул в гнездо ос – гигантских, соответствующих размерами этому Миру. Затем вынырнул и повторил ту же процедуру с муравейником, населенным гигантскими ядовитыми муравьями…
Ладно, жив. И плыть могу. Но если выберусь, от фантомных болей помучаюсь…
* * *
Последняя преграда на моем пути оказалась не физического плана.
Я понял, что дальше плыть нельзя. Нельзя и точка. Еще пара движений хвостом – и все, погибну, не вернусь, сгину…
Чувство напоминало то, что охватило меня во время научного совета, но было гораздо сильнее. И никакой звук, никакой Bloop не раздавался.
Нормальную рыбу этот барьер остановил бы (и даже отмороженную, вроде обычного кархародона). И всякое другое водное существо остановил бы.
Но я-то сейчас был человеком в акульей оболочке. Собрал волю в кулак и поплыл навстречу неизбежной гибели.
Несколько метров – и ощущение исчезло, словно и не было.
Больше меня никто не пытался остановить… Похоже, я добрался до внутренних покоев цитадели, охрана сюда не заплывала.
Узких лазеек здесь уже не было, поневоле приходилось плыть просторными магистральными ходами. А потом я очутился в огромнейшей пещере.
Любой архитектор свихнулся бы, пытаясь рассчитать свод таких размеров, причем сложенный из громадных каменных обломков, лежавших неплотно и на вид ничем между собой не скрепленных. Но здешняя кровля как-то держалась, не обрушивалась.
Сюда вело много ходов, каждый превышал сечением туннель метро, но один выделялся среди прочих – даже мой приятель ихтиозавр мог там плавать, и разворачиваться, и выполнять иные маневры… Главный вход, хозяйский.
Все это я видел краем глаза и отмечал краем сознания. Голову занимали два важнейших вопроса: дома ли хозяин и где «управляющий центр», который мне надлежит разрушить?
Визуальная разведка принесла ответы быстро, и оба внушали умеренный оптимизм.
Хозяин отсутствовал.
«Центр», вопреки названию, данному Иксом, находился не в центре зала, в сторонке, у скальной стены.
Там, в толще воды, неподвижно парили несколько кристаллов, огромных, как все здесь. Каждый светился собственным светом, а в остальном они различались – и цветом, и формами, от простеньких призм и додекаэдров до сложнейших многогранников, названий которых я не знал.
От каждого кристалла тянулись вниз расходящиеся лучи – к тому, что больше всего напоминало рельефные макеты местности. Места поначалу были незнакомые, но в четвертом слева макете я опознал побережье Финского залива, даже сумел углядеть крохотную «Чайку» и крохотный «Морской прибой», причем сумел без труда, именно туда тянулись лучи.
Оно… Однако хозяин цитадели ведет сеанс одновременной игры сразу на нескольких досках. Гроссмейстер, родительницу его так!
Но как эта механика работает? А ктулху ее знает… Можно год ломать голову и ничего не придумать.
Однако совсем не обязательно знать устройство и принцип действия чего-либо для того, чтобы это что-то разломать.
«Наш» кристалл был простеньким октаэдром желтого цвета. Я как следует разогнался, благо размеры помещения позволяли, и на полном ходу впилился в кристалл акульей башкой.
Вообще-то я собирался всего лишь выбить его из конструкции, разорвать лучи-связи. Но эффект превзошел ожидания. Желтый октаэдр словно взорвался!
Беззвучно разлетелся на острые обломки, полетевшие во все стороны, два из них не разминулись со мной – один вспорол бок, другой слегка царапнул брюхо.
Боль от ран я почти не чувствовал… А вот голова гудела колоколом. Толстый череп кархародона отличается исключительной прочностью, это единственная часть хрящевого акульего скелета, обильно насыщенная кальцием. Но даже для дубовой башки удар оказался чересчур силен.
Лучи погасли, макет стоял неосвещенный, мертвый.
Дело сделано, надо выбираться… Плевать, что едва плавники волочу, – надо. Уж это мое деяние точно не останется незамеченным…
«Дарк, тревога! – почувствовал я послание Хуммеля (вступать в ментальный контакт я разрешил ему только в самом крайнем случае). – Хозяин возвращается!»
Предупреждение запоздало…
Вода сильно всколыхнулась, пришла в движение, возникший поток отшвырнул меня к скале.
Хозяин не возвращался – он уже вернулся в свою цитадель.
Не приплыл по самому широкому туннелю, просто оказался сразу здесь, в главном зале.
Не было его – и оказался.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий