Последний звонок. Том 2

Глава 87. Юля

Когда я проснулась, телефон показывал 13:20. Ни разу, по-моему, так поздно не просыпалась. В будни — понятно, школа. Хочешь не хочешь, вставать надо. А в субботу я просто так подрывалась, в те же семь утра. Вскакивала каждый раз в дурацкой надежде, что мама вчера не напилась — хотя видела накануне, как она сидит, уставившись потухшим взглядом в телек или в комп. Бутылку мама прятала за диванной подушкой. Разбавляла апельсиновым соком — типа, сок пьет. Хотя я даже маленькая знала, что в стакане не сок. И она знала, что я знаю. Что пятница — святое дело, и лучше маму не трогать. Но все равно зачем-то прятала.
Мама даже бутылки приносила домой только в пятницу. Специально сумку большую купила, чтобы бутылка помещалась. Чтобы, если купит раньше, я ее не разбила и не выкинула — когда маленькой была, случалось такое. Тогда я еще пыталась с мамой бороться. Потом поняла, что только хуже делаю — хотя, казалось бы, куда еще-то хуже. То есть, мама меня никогда не била, не ругалась — ничего такого из передачи «Проблемы подросткового возраста» не было. Она кричала-то на меня только трезвая, пьяная — никогда. Но лучше бы, — я иногда думала, — била и ругалась.
Одна дурочка в классе рассказывала, я случайно подслушала: «Посрались вчера с матерью — пипец! Она мне — по заднице, я — от нее! А как отец за ремень схватился, так сама же первая заступилась. Посидели на кухне, поревели, да и нормально…»
Вот, честное слово, я бы полжизни отдала за такое «нормально»! За «посидели, поревели».
Наверное, беда в том, что я не умею реветь. Никогда у меня это не получалось, даже в детстве. А может, беда в том, что у меня нет отца. То есть, мамин принц — Дмитрий Владимирович — существует, конечно, но тут, как в соцсетях пишут, «все сложно». Потому что у него существуют еще жена — яркая тетка-блонди, из тех, кому ни выпендриваться, ни прихорашиваться не надо, мужики сами к ногам падают — и сын, тот противный пацан. А мама умеет плакать. Так что лучше бы она меня била.
В общем, по субботам я почему-то всегда в семь утра вскакивала. Шла к маминой комнате — уже зная, что увижу, но все равно на что-то надеясь. Что мама заорет: «Я тебя люблю!» и на шею бросится?.. Нет. Что она окажется посреди комнаты в свадебном платье, а рядом — принц? Который мой папа? Тоже нет. Не знаю, на что я надеялась.
Что мамы в комнате не окажется, наверное. Что она на кухне и завтрак готовит. Как обычно, как в будни. Насыпала мне в тарелку хлопьев и молоко в микроволновке греет. «Юль, ну ты скоро? В школу опоздаешь!»
Только по субботам нет школы. По субботам — сбившееся в уголке дивана мамино тело и недопитый стакан с «соком» на полу.
Мама съеживалась так, будто хотела навсегда из мира исчезнуть. Я знала, что она не встанет до обеда. Если позвонит дедушка, надо сказать, что мама в ванной… Я все это знала, но все равно подрывалась с глупой надеждой. Каждую субботу — в семь утра.
По субботним вечерам мама не пила, приходила в себя. В понедельник — на работу. Поэтому в воскресенье позже десяти я обычно не вставала. А мама почему-то злилась.
«Вставай! Сколько можно дрыхнуть? Всю ночь в сети торчишь, потом подняться не можешь. Я тебе не прислуга, по десять раз завтрак греть». И я вставала.
А сегодня никто меня не разбудил. 13:20 — и как так и надо. Никто не нервничает, про «завтрак греть» не орет… А они вообще живые там все?! Ночью такое снилось, что…
Я распахнула дверь и помчалась по коридору в столовую. Почудилось вдруг, что сейчас вообще не увижу в доме живых людей — только каких-нибудь зомби со светящимися глазами. «Здравствуй, девочка, как хорошо, что ты пришла…»
— Охренела, что ли — так носишься? — Витек обернулся от плиты.
Выглядит он лет на десять старше Саши — хотя рассказывал, что они ровесники и «с одного двора». Саша — красавец без возраста, будто с рекламного плаката сошел, и одет всегда так, словно для следующего плаката позировать собрался. А у Витька́ волосы наполовину седые, в щетине на подбородке седина, в уголках глаз — морщины. Одет он обычно в зачуханную майку, треники и тапки на босу ногу. А когда у плиты стоит, еще и фартук напяливает. Но фартук, правда, новенький — наверное, местный — обшитый кокетливыми рюшками и с бантиком на кармашке. Смешно, но успокоил меня почему-то именно фартук.
— Чего орешь?
— Ничего. — Я попыталась вспомнить, что именно орала, пока неслась по коридору. — Сон плохой приснился. — С мамой это обычно прокатывало.
— Потому что жрать надо как следует, — объявил Витек, отворачиваясь к плите. Он всегда так ворчливо разговаривает. — Поела бы по-человечески, так и дрыхла бы нормально! А не поесть на ночь — цыган приснится.
— И что?
— Что — «что»?
— Ну, цыган приснится — и что? — Я правда не поняла, как должен выглядеть цыган, который приснится. Для того чтобы своим явлением напугать.
— Да я почем знаю, что, — почему-то обиделся Витек. — Мне так бабка говорила. Омлет будешь? Или опять дристню свою разведешь? — Это он хлопья «дристней» называет.
— Я ничего не хочу, спасибо.
— Ох, сказал бы я тебе, куда свое «спасибо» засунуть. — Отвернулся, сердитый. — Ты умылась хоть? Или так прискакала?
Не умылась. Когда бы я успела? На пороге кухни в спину прилетел окрик:
— Ты, это… Если омлет не хочешь, так я там йогурт купил. Кашу могу сварить… Ты скажи, что любишь-то, ага?
Я чистила зубы и думала, что до сих пор никто и никогда не интересовался моими предпочтениями относительно завтрака. Пусть даже в такой странной форме.

 

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий