Палач, скрипачка и дракон

Глава 4

Минуты тянулись, как мед, а час пролетел незаметно. Вот и одиннадцать. Энрика с недоумением смотрела на циферблат. Может, сломались? Но нет – вот доносится с площади бой больших часов. Раз, два, три… Одиннадцать ударов насчитала.
– Пойдем, пожалуй? – Герландо поднялся из-за стола с небогатым угощением и повлек за собой Агату.
Праздничный ужин прошел в напряженном молчании. Да и что в нем было праздничного? Три куриных крылышка? Все, что смогли себе позволить.
– Удачи тебе, дочка. – Агата склонилась над Энрикой, поцеловала ее в макушку – больно уж низко наклонила та голову, и лица не увидеть – и шепотом добавила: – Не бойся ничего. Ты станешь прекрасной женой, и все у нас будет замечательно.
Родители удалились наверх, в свою спальню, а Энрика все сидела, водя пальцем по столу. Внутри все сжалось, заледенело. Кажется, тронь кто – взорвется, рассыплется.
Энрика сорвалась с места, подбежала к оставленной в музыкальном классе скрипке, схватила ее, подняла смычок – и замерла. Тихо. Ни звука в ночи. Зачем все портить, зачем мешать людям, нарушать покой? Рука со смычком опустилась. Поникла скрипка.
– Рокко был прав, – прошептала Энрика. – Я уже сдаюсь…
Захотелось плюнуть на все и бежать, бежать к нему, согласиться и связать жизнь с человеком, которого, по крайней мере, понимаешь! Только вот ноги никуда не побежали. Они понесли Энрику обратно за стол, к окошку, смотрящему в снежную ночь. За окошком – дом Лизы Руффини. Скоро она выйдет оттуда и направится в церковь. У нее – свой путь. У Энрики – свой. Она его сама выбрала и отступать не собирается!
Энрика сложила руки на столе, опустила на них голову и закрыла глаза. Чтобы успокоить мятущееся сердце, попробовала представить будущее. Месяц-другой, конечно, привыкать придется, осваиваться. Жить в доме Моттолы… Бр-р-р! Представить страшно, но ничего. Шаг за шагом – а там и само все покатится.
Придется как-то угодить свекру. Перестать морщиться и плеваться при виде его толстой морды. Улыбаться миленько, слова говорить правильные, в церковь каждый день ходить, да молитвы честно читать.
Уж из дома-то семью точно не выгонят, это ж скандал на весь город! Каких бы новшеств Фабиано ни придумывал, а за родню тут всегда крепко держались. И если кто родственника обидел, тому не поздоровится.
Пока Энрика слабо представляла, как именно собирается вернуть музыку в город. Знала лишь одно: нужно заставить Фабиано полюбить музыку! Если Гиацинто почему-то нравится ее игра, то и ему понравится!
«Нравится ли?» – задумалась Энрика и вспомнила утреннюю встречу с женихом. «Уже пиликаешь?» – спросил он. Разве так говорят, когда нравится, когда… когда любишь? Словно воочию увидела она Гиацинто, в его неизменном пальто, за которым, как иногда кажется, – какая-то сплошная порода, а не человеческое тело.
«Увидишь ты его человеческое тело, – подумала вдруг Энрика, да таким мерзким мысленным голосом, что сама содрогнулась. – Может, уже сегодня». Только лишь попыталась вообразить брачную ночь – в глазах сделалось темнее, чем на улице.
– Ну а что же мне делать? – шепнула Энрика, закрыв глаза. – Правда – к Рокко бежать? Сыну жреца отказать? Точно из дома выкинут, и куда мы? К колдуну ютиться? То-то он обрадуется, нечего сказать! Нет… Хватит, Рика. Забудь про страх. Забудь про гордость. Знаешь, что должна делать, – вот берись и делай.
Она тихо заплакала, а потом задремала, измотанная треволнениями дня. Не заметила, как приоткрылось окошко от порыва ветра, как погасли свечи. Холод только укрепил ее сон, заставил кутаться в него, как в одеяло.
Энрике привиделся оркестр. Огромный оркестр: золотятся трубы, поблескивают лаком контрабасы и виолончели, высится пюпитр с нотами. Только никого нет, пусто. Инструменты лежат, позабытые, ненужные, и только Энрика стоит со скрипкой. Смотрит на все это богатство.
«Давай, пиликай!» – раздается голос сзади.
Энрика поворачивается и видит большой зрительный зал, но все места пустуют. Только на одном сидит, зевая, Гиацинто и придирчиво рассматривает ногти на правой руке. Кажется, вот-вот пилочку достанет…
«Ну же, пиликай! – повторяет он и смотрит на Энрику. – Ты ведь этого от меня хотела?»
Энрика понимает, что она в церкви. Стоит посреди алтаря. Не по себе становится. Пусто, страшно, а взгляд Дио сверлит спину.
Энрика поднимает скрипку, пальцы сжимают струны, скользит смычок… И ни звука. Тишина со всех сторон давит, сжимает инструмент. И скрипка кажется мертвой, безжизненной. Энрика играет изо всех сил, от звука уже должны вылетать стекла и рушиться стены, но слышит только тишину. Даже своего дыхания не различить.
– Рокко, – прошептала Энрика. – Прости…
– Рокко-то, может, и простит, – послышался издевательский голос. – А вот я за своих – со свету сживаю.
Будто толкнули. Энрика подпрыгнула, разом вынырнув из сна с гулко и часто колотящимся сердцем, выпученными глазами, бестолково глядящими в темноту. До чего же холодно! Даже на столе снег лежит.
Взгляд Энрики метнулся к окну, и крик едва не сорвался с губ – на подоконник с той стороны облокотилась Ванесса Боселли. Энрика узнала ее по горящим недобрым огоньком глазам, по пышной прическе.
– Ты? – выдохнула она.
– Я! – крикнула Ванесса и, рассмеявшись, сделала сальто назад. – Поздравь меня, я замуж вышла! Вот, гляди! – Она вновь подскочила к окну и сунула левую ладонь под нос Энрике.
– Поздравляю, – пролепетала та, разглядев тускло блеснувший золотом ободок.
Двор освещали два уличных фонарика, но Ванесса, видно, добавила к ним какого-то колдовского света. Ее рыжие волосы, казалось, горели, когда она заходилась ужасающим смехом.
– Раз! – крикнула она и одним прыжком взлетела на забор, где замерла, балансируя руками. – Два! Три! Четыре!
Что она считает? Зачем так кричит страшно? Энрика никак не могла унять сердце. Дрожа от страха и холода, негнущимися пальцами пыталась схватить ставень, но – тщетно.
И вдруг ее осенило: Ванесса считает удары часов!
Взгляд устремился к настенным часам, но те тонут во мраке. Сколько же? Одиннадцать, должно быть. Нет, одиннадцать уже было. Значит… Значит…
– Десять! – визжала Ванесса. – Одиннадцать!
Она замолчала, и в тишине Энрика услышала двенадцатый удар. Кровь отхлынула от лица, ноги подкосились, и она вновь упала на стул. Как же так? Что же теперь… Почему?!
Скрипнула калитка, во двор вошел Гиацинто. Такой же, как обычно, – черное пальто и снисходительная улыбка.
– Ты опоздал, – выдохнула Энрика.
– Нет, – покачал головой Гиацинто. – Это ты опоздала.
Руку пронзила боль. Подняв запястье к лицу, Энрика увидела расползающееся черное пятнышко. Это еще что такое?!
– Приятной казни, скрипелка! – крикнула Ванесса, спрыгнув с забора. Гиацинто небрежным жестом взял ее под руку, и на его пальце тоже сверкнуло кольцо. – Не надо было моего братца обижать. Идешь против семьи Боселли – значит, совсем в голове пусто.
– Я никогда не обижала Рокко! – закричала Энрика, опять вскакивая. Чем дальше – тем страшнее, непонятней делалось. Может, это еще сон?
– А кто с ним с самого детства по лесам бегал, а как замуж – так за другого? – прищурилась Ванесса. – Он-то, может, и смолчит, а я – ведьма страшная, ничего не прощаю!
– Мы с ним просто дружили, – прошептала Энрика.
– Мальчик и девочка? Ха! Какие еще сказки знаешь, смертница?
Но Энрика больше не смотрела на нее. Протянула руки к Гиацинто, недоумевая, прося разъяснений.
– А я, – сказал он, – очень не люблю, когда меня используют, чтобы подобраться к отцу. Прощай, Рика. Мне тебя будет не хватать. Сыграй. Сыграй, пока время не вышло. Реквием Энрики Маззарини! Исполняется в первый и последний раз!
* * *
Новый год Нильс Альтерман встретил в горячем источнике под открытым небом. Удивительное это было ощущение – холодный воздух и горячая вода, от которой столбом поднимается пар. Нильс лежал, раскинув руки по гладким камням, которыми выложили край источника, и наслаждался одиночеством и покоем.
В городе, где Нильс родился, климат посерьезнее, чем в Вирту, зимы не идут ни в какое сравнение. Здесь Нильс мог ходить всю зиму в летней одежде, но предпочитал не смущать жителей. Он вообще предпочитал не выделяться. Только изредка позволял себе такое вот расслабление. Местные зимой к источнику не подходили, не понимая, как можно принимать ванну в мороз. А Нильс не мог понять, что хорошего в том, чтобы лезть в горячую воду жарким летом. Летом он предпочитал обливаться холодной водой из колодца.
Далеко-далеко начали бить часы, и Нильс вздохнул. Еще чуть-чуть, и пора вылезать. Подойдут карабинеры, Ламберто… Сегодня днем все было спокойно, ничто не предвещало неприятностей, и Нильс полагал, что так оно и пойдет. Еще один мирный день в диоугодном городке Вирту. Который с восходом солнца станет еще более диоугодным.
Энрика Маззарини выходит замуж за Гиацинто Моттолу. Нильс всеми силами гнал прочь мысли о нелепости этого брака. Говорил себе, что решение верное, что строптивой девчонке нужна острастка, и флегматичный Гиацинто – то, что нужно. А близость Фабиано поможет Энрике проникнуться идеалами веры. И она исчезнет из поля зрения Нильса, превратится в заботу своего мужа, а не городских властей.
– И прекрасно, – прошептал Нильс в звездное небо.
Снежинки, кружась, превращались в капельки прежде, чем достигали поверхности воды. Будто моросит легкий дождик.
Бой часов окончился с двенадцатым ударом. Наступил новый год и, после недолгого затишья, Нильс услышал поскрипывание снега. Он узнал эти мелкие вкрадчивые шажки, обладателя которых втайне презирал. Ламберто. Младший жрец относился к той породе людей, которые могут пролезть куда угодно, зацепиться и держаться, несмотря ни на какие бури. Скользкие, льстивые, наглые, расчетливые. На родине Нильса таких не любили. Но Вирту отличался от Ластера, и далеко не всегда в лучшую сторону.
Вздохнув, Нильс поднялся, расправил плечи и замер, позволяя воде стечь.
– О, Дио всемогущий! – послышался сзади возглас. – Синьор Альтерман, прошу вас, прикройтесь!
– Синьор Ламберто, – ухмыльнулся Нильс, – отвернитесь. Потому что я сейчас – повернусь.
Растираясь полотенцем, Нильс заметил, что жрец и вправду отвернулся. В Ластере его бы за это подняли на смех, но здесь неуместная стыдливость в порядке вещей. Нильс неспешно облачился в форму и, поколебавшись, повязал на шею алый шарф – подарок Энрики. Праздник все-таки, можно и отойти немного от должностной инструкции.
– Ну и? – привлек Нильс внимание Ламберто. – Чем займемся?
Ламберто скосил взгляд и, убедившись, что палач одет, повернулся полностью. В его руках Нильс заметил широкий футляр из черной кожи. Судя по всему – увесистый. Ламберто то и дело его подбрасывал и перехватывал.
– Энрикой Маззарини, – оскалился младший жрец. – Скрипачка. Разболтала, что выходит замуж, но не вышла.
Нильс, храня каменное выражение лица, двинулся к городу. Два шага по теплым камням, потом подошвы сапог опустились в снег. Прощай, горячий источник.
– Вот как, – сказал Нильс, поднимаясь на пригорок. – Грустно слышать.
Внизу, увидев его, вытянулись по стойке смирно подчиненные – Армелло, Эдуардо, Томмасо. Последний держал карабин Нильса.
– Еще как грустно! – Ламберто семенил рядом, отчаянно пытаясь зачем-то заглянуть в лицо Нильсу. – Верховный жрец ожидал ее в церкви до полуночи, но – тщетно. На что надеялась – непонятно. Бедная, глупая Энрика…
Сочувствия в голосе Ламберто не слышалось ни на грамм, и Нильсу захотелось ударить его наотмашь. Одно движение рукой – и конец этому червю. Конец данному Дио шансу…
– Ладно, – сказал Нильс, подходя к своим и отвечая на их молчаливые приветствия. – Значит, оформляем нарушение, ведем в церковь и…
– Нет-нет, в церкви кровь ни к чему, все закончится на месте, – поспешил прервать его Ламберто.
Нильс, взявшись за цевье карабина, замер. Медленно повернулся к жрецу, который одарил его противной улыбочкой.
– Какая кровь? Вы о чем?
– Об Энрике Маззарини, которую вы должны казнить.
Нильс перевел взгляд на карабинеров. Судя по их опешившим лицам, ребята не знали ничего.
– С каких пор мы казним за то, что девушка не вышла замуж?
– О, нет-нет, – покачал головой Ламберто. – Если бы она просто не вышла замуж – это одно, тогда у нее был бы выбор – монастырь или работный дом. Но Энрику уличили в разврате, и теперь Дио ждет ее душу, чтобы очистить и воплотить в другой форме.
Справившись с волнением, Нильс повесил на плечо карабин.
– Энрику Маззарини – в разврате? – усомнился он. – И что же послужило причиной?
– В книге законов Дио, – принялся говорить наставительным тоном Ламберто, – сказано, что любая близость с мужчиной по достижении восемнадцати лет является развратом, исключая близость мужа с женой. Для того чтобы засвидетельствовать разврат, нужны показания двух уважаемых членов поселения. Двое человек видели, как Энрика обнималась с молодым человеком. Это еще полбеды, самое скверное, что молодой человек – ученик колдуна, закоренелый грешник!
– Закоренелый грешник, который служит Дио и является полноправным гражданином Вирту, – осадил жреца Нильс. – Не нужно приплетать лишнего. И кто же свидетельствовал?
Он уже шагал по колее, протоптанной им самим, карабинерами и Ламберто. До Вирту – минут пять. До дома Энрики – десять, если быстрым шагом. Но Нильс не торопился, а карабинеры так и вовсе спотыкались на каждом шагу.
– Хоть это и не ваше дело, – пыхтел Ламберто, увязая в снегу, чтобы двигаться рядом с Нильсом, – отвечу: лично я и Гиацинто Моттола.
Нильс остановился.
– Гиацинто Моттола свидетельствовал против Энрики Маззарини?
– Ну да. А почему это вас удивляет?
– Потому что они собирались пожениться.
– Что?! – Ламберто подпрыгнул. – Сын верховного жреца и грешница, осмелившаяся смеяться над истинной верой? Это какая-то глупая шутка, синьор Альтерман! Синьор Гиацинто сегодня действительно женился, но отнюдь не на Энрике Маззарини. Его избранница – Ванесса, урожденная Боселли!
Эта ночь, казалось, никогда не прекратит удивлять Нильса. Он смотрел на Ламберто, приоткрыв рот.
– Что? Сын жреца – на ведьме?!
– О, нет-нет, синьор Альтерман, – помахал пальцем Ламберто, радующийся остановке. – На благочестивой девушке, которая чудом сохранила приверженность Дио в греховном гнезде колдуна!
Нильс покачал головой.
– Ясно. Ванесса – единственная наследница колдуна. Когда старик умрет или отдалится от дел, Фабиано получит полную власть над городом, так? Духовную и колдовскую.
– Синьор Альтерман! – покачал головой Ламберто. – Мне не нравится ваш тон!
– Да мне вообще ваш голос не нравится. И внешность. Манера говорить и двигаться. Запах.
Ламберто пятился в сугробы, выпучив глаза, а Нильс вдруг почувствовал такую силу, какой не ощущал уже очень давно. Рядом с ним, безмолвные, но решительные, стояли карабинеры, готовые по команде превратить Ламберто в решето.
– С-с-синьор Альтерман, – пролепетал Ламберто. – Вы… Не надо делать того, о чем пожалеете!
– Что же вас напугало, младший жрец? – Нильс наклонил голову, будто пытаясь рассмотреть Ламберто под другим углом. – Неужто я произнес угрозу или оскорбление? Наши симпатии не зависят от нас, и, коли уж вы затеяли высказывать их, я просто поддерживаю беседу. Ну что же вы зашли в такой глубокий сугроб? Снег набился в ваши красивые ботиночки, промокли ваши кружевные носочки. Если вы простудитесь и церковь лишится вашего присутствия хоть на несколько дней – это будет невосполнимая утрата. А если заболеете чем-то серьезным?
Ламберто обернулся. За спиной – снежное поле. Впереди – четверо вооруженных мужчин.
– Синьор Альтерман, – прохрипел Ламберто. – Я не смогу отменить свидетельство.
– Почему же? – ласково спросил Нильс. – Я просто спрашиваю, это ведь обычный разговор, так?
– Разумеется. Но свидетельство записано в книгу Дио, и теперь это не мирское дело, а церковное. На запястье Энрики Маззарини появилась черная метка, и тот, кто дал обет служения, должен исполнить долг. Вы, синьор Альтерман. Вы служите палачом, вы в этом поклялись. Что бы вы ни думали обо всем происходящем, но такова воля Дио. Вы же не станете противиться?
Нильс молча смотрел в перепуганные глаза Ламберто. Вот он, момент выбора. Идти ли дальше по пути, предначертанном Дио, или повторить ошибку? Рев дракона, дымящиеся руины, ненавидящий взгляд девушки и крик: «Зачем? Зачем ты это сделал?!»
Словно прочтя мысли Нильса, Ламберто сказал окрепшим голосом:
– Вы уже делали неверный выбор, синьор Альтерман. Дио, в его великой мудрости, испытывает вас вновь. Докажите свою преданность ему. Смирите неуместную гордыню. Вы, я, Фабиано, ваши подчиненные, – все мы лишь инструменты в руках Дио, и чем меньше строптивости проявляем, тем лучше служим ему.
Нильс молчал, зная, что выбор уже сделан, и его прочли все – и карабинеры, и жрец. Ламберто шагнул навстречу, приподнял и бросил футляр. Нильс его поймал и ощупал. Теперь не осталось сомнений – внутри находилась переносная гильотина.
– Синьор капитан, – прошептал Томмасо. – Да неужели мы…
– Закон должен соблюдаться, – оборвал его Нильс. – Если не можешь служить закону – сдай оружие и уходи.
Он повернулся на резкое движение подчиненного. Томмасо держал в руках карабин, и глаза его горели недобрым огнем.
– Палач здесь – я, – тихо сказал Нильс. – Вам не нужно будет даже смотреть. Просто находиться рядом и обеспечивать безопасность. Исполнение приговора засвидетельствует Ламберто.
– Обеспечивать безопасность? – процедил сквозь зубы Томмасо. – Это родителям ее, что ли, руки выкручивать?
– Не можешь – сдай оружие.
Руки Томмасо дрогнули. Казалось, вот-вот он отдаст карабин, развернется и уйдет. Но нет. Карабин вернулся на плечо, взгляд опустился.
– Ну? – оскалился приблизившийся Ламберто. – Идем исполнять волю Дио?
* * *
Состав от похмелья на основе святой воды требовал сосредоточенности и скрупулезности в отвешивании ингредиентов. Но Рокко мешали сосредоточиться несущиеся сверху звуки. Крики, стоны, смех, звон бокалов, визг, грохот. Колдун и девушки веселились вовсю. Когда от очередного не то прыжка, не то падения с потолка посыпалась пыль, Рокко задрал голову и завопил:
– Во имя всеблагого Диаскола, учитель, наложите заклятие Sonus-non-Opus! Я тут деньги зарабатываю!
Крик этот был скорее проявлением отчаяния, чем просьбой, но, тем не менее, звуки приглушились. Хмыкнув, Рокко вернулся к склянкам, зевнул. Десяток порций состава уже готово. А сколько их всего нужно? Рокко покосился на бутыль с основным сырьем. Больше трех четвертей осталось. Ох, точно на всю ночь работы… Разве что схитрить немного?
Оглянувшись на всякий случай, Рокко поднес к губам горлышко бутылки и немного отпил. Святость переполнила его, и он икнул:
– Хорошо пошла.
Святая вода взбодрила не хуже чашки кофе, и Рокко поневоле задумался, как можно сэкономить на кофе… Впрочем, была б нужда. Деньжата у колдуна водились, а кофе на вкус приятнее.
Рокко бросил в колбу щепотку одного, ложечку другого, капнул третьим, нагрел над спиртовкой и, как только серая смесь в колбе стала золотиться, быстро залил все святой водой. Послышался «пых», и над колбой поднялось золотое облачко.
– Двенадцать! – объявил Рокко и перелил состав в следующий пустой флакончик.
Часы на площади только закончили бить, и Рокко сделал еще один перерывчик. Огляделся, думая, как бы отметить свершившийся праздник. На глаза попалась бутылка игристого вина. Темно-зеленая, с пробкой, завернутой в серебристую бумагу, она стояла у ножки стула. А ведь миг назад еще не было.
– Премного вам благодарен, о высокочтимый учитель, – сказал Рокко и будто наяву увидел улыбку колдуна.
Он взял бутылку, сорвал бумагу и попытался было выдернуть пробку, но тут с улицы донесся смех. Подушка из окна вывалилась внутрь, в разбитое окно ворвался холодный ветер и рыжая голова, которая сказала: «Бу!» – и тут же исчезла.
– Где ж тебя носит? – проворчал Рокко, когда открылась дверь. – Садись помогай, я тут замучился уже…
Он осекся, увидев, что Ванесса явилась не одна.
– Гиацинто? – нахмурился Рокко. – Ты какого Диаскола тут забыл?
– Знакомлюсь с семьей супруги, – отозвался тот. – Поздравишь нас?
Молодожены продемонстрировали потерявшему дар речи Рокко золотые колечки.
– Вы что, издеваетесь?! – Рокко вскочил. – Ванесса? Ты зачем…
– Расслабься, братец, – махнула рукой Ванесса, уже примеряющаяся к бутылке в руке Рокко. – Это абсолютно взаимовыгодный брак. Папаня одобрит.
Сверху, даже сквозь Sonus-non-Opus, послышался особо громкий рев колдуна и примешавшиеся к нему стоны заблудших монахинь. Гиацинто, вздрогнув, поднял взгляд, Ванесса же и бровью не повела.
– А Рика? – спросил Рокко.
– Забудь Рику. Я за тебя отомстила. Будет знать, как хвостом крутить, а потом сбегать.
– А я, – добавил Гиацинто, – взвесил твои слова и послушался: отступился. Теперь Энрика – сама себе хозяйка.
– Минут на десять! – захохотала Ванесса, и Гиацинто поддержал ее смехом.
Рокко упал на стул. Рука, сжимавшая бутылку, ослабла, и Ванесса этим воспользовалась. Завладев вином, вцепилась зубами в пробку, но только зарычала от бессилия. А Рокко все смотрел в пространство перед собой, пока в голове его суетились беспомощные цифры. Хоть засчитайся – ничего не изменится. Энрике восемнадцать, новый год сегодня, полночь миновала.
– Ты чего-то приуныл, – заметила Ванесса. – Нет чтоб спасибо сказать.
Гиацинто тем временем осматривался. Ходил, брезгливо перешагивая через кучи мусора на полу, так глубоко засунув руки в карманы, что казалось, пальцы сейчас покажутся из-под полы. То и дело морщил нос и дергал плечами. Жреческому сыночку здесь пришлось не по нраву.
– Почему ты не обсудила это со мной? – тихо спросил Рокко.
– Потому что это – новогодний подарок, глупый, – снисходительно произнесла Ванесса. – Сюрприз, понимаешь?
– Сюрприз, – повторил Рокко и поднял взгляд на Ванессу. – Ты серьезно так считаешь? Подумай над ответом, Несси.
Ванесса нахмурилась. Это прозвище ей не нравилось, и Рокко обычно его не использовал.
– В чем проблема? – с вызовом спросила она.
– Проблему я сейчас буду решать. Но прежде я должен знать, что было у тебя в голове, когда ты в это ввязалась. Ты правда полная дура, что считаешь такой поступок с моей лучшей подругой хорошим подарком, или же ты за что-то мстишь лично мне?
– Я бы попросил! – подал голос Гиацинто. – Соблюдай приличия, когда говоришь с Ванессой. Она моя жена, а ты ей – вообще никто.
– Тс-с-с! – успокоила его Ванесса. – Искорка сама.
Гиацинто улыбнулся во все зубы:
– Ну ладно, Уголек потерпит.
Рокко захотелось извергнуть все завтраки, обеды и ужины, когда-либо им съеденные – настолько отвратительно выглядела эта пара. Искорка и Уголек – о, Диаскол!
Ванесса, сдвинув брови, взглянула на Рокко:
– Вот можешь себе представить – именно порадовать тебя, слюнтяя, хотела. Думала, ты все же колдун, но ты – такое же стадо, как все остальные. Очнись, Рокко! Мы – сила! И люди нам – лишь расходный материал.
Гиацинто кашлянул, и Ванесса тут же фальшиво заулыбалась ему:
– Кроме тебя, милый. Ты – из другого теста, ты – тоже сила! – И вновь обратилась к Рокко: – И успокойся уже, никакой проблемы ты не решишь. Энрику Маззарини казнят с минуты на минуту.
– Что?! – вскочил Рокко. – Как, «казнят»? За что?!
– Обнималась с парнем по достижении восемнадцати лет! – доложил Гиацинто. – Только замужество могло ее спасти, но – увы. Тот парень убедил жениха отступиться.
Рокко бросился на Гиацинто, стараясь ударить в лицо, но мерзкий жречонок перехватил его руку и ловко вывернул. Рокко только и успел, что охнуть, сдув несколько сухих травинок с грязного пола, в который его ткнули носом.
– Осторожней, – посоветовал Гиацинто. – Я могу и не рассчитать.
– А я, – подхватила Ванесса, – в боевом колдовстве куда искусней тебя. Так что лежи, не дергайся.
– Тварь, – прорычал Рокко. – Аргенто...
– Спасибо, что беспокоишься, но папочка мне ничего не сделает, разве спасибо скажет. Надо сорняки из сердца сразу выпалывать, даже если больно. Иначе какой с тебя колдун? Так, знахарь никчемушний. А переможешься – глядишь, и лицензию получишь. Лет через сто и вовсе меня благодарить станешь!
Рокко тяжело дышал, взгляд его без толку метался по полу, мысли яростно мельтешили. Отбросить все лишнее, даже Энрику. Сейчас главное – отсюда вырваться. Но как? Гиацинто силен, гад. Да и Ванесса не просто так хвалится – в бою его одолеет. Разве только...
– Сила Дио, – прохрипел Рокко, – к тебе из тьмы вызываю. Пролей свет на мое сердце, дай силы справиться с исчадиями тьмы...
– Совсем ум за разум зашел, – махнула рукой Ванесса. – Молиться начал. Вот чего скрипачка с парнем сделала...
Мысленно Рокко только посмеялся. Как ни сильна Ванесса, а учиться никогда не любила. Читала бы книги отцовы внимательно – знала бы, чего стоит молитва колдуна, испившего святой воды.
– ... и коли выживу я в этот страшный час, одного тебя славословить буду, Дио всемогущий!
Порыв ветра хлопнул дверью, закружил и повалил на пол взвизгнувшую Ванессу, снес Гиацинто и, судя по звуку, приложил головой о шкаф. Рокко вскочил на ноги, бросился к выходу, прихватив по пути лишь бутылку со святой водой. В домашних штанах и лёгкой рубахе выскочил он в холодную темноту. На бегу поднял взгляд к звездам.
– Спасибо, отец родной! Теперь бы успеть...
Дио в эту ночь, похоже, пребывал в радушном настроении – ветер подхватил Рокко и с утроенной скоростью повлек к улице Центральной.
В доме колдуна тем временем пришли в себя молодожены.
– Что это было? – хмурился Гиацинто, потирая ушибленный затылок.
– Дурак, а умный, – буркнула Ванесса. – Ну и пёс с ним, пусть расшибается. Идем к тебе, играть в брачную ночь?
– Да уж понятно, что ко мне! – Гиацинто еще раз окинул взглядом захламленное помещение и поморщился. – Эх... играть...
– Ну, – кивнула Ванесса. – Пообнимаемся одетыми под одеялом, чтоб Дио ваш не беспокоился.
– Ох! – простонал Гиацинто, обнимая супругу. – Ну как эту пытку вытерпеть? Дио слишком суров.
* * *
Было, было что-то такое в книге Дио, которой она не уделяла должного внимания! Энрика яростно шелестела страницами в свете вновь разожженных свечей. Все пропало, все рухнуло в одночасье, и, чтобы не разрыдаться, признавая свою беспомощность, Энрика рвалась к цели. Цель – разобраться во всем, а она не понимала пока лишь одного – что это за черное пятно расплылось на запястье?
Злость, страх, надежда, недоумение – вздымались и рассеивались с каждой перевернутой страницей. Что теперь? Работный дом? Монастырь? Работный дом – лучше. А в монастыре будет Лиза. Что же выбрать? Что же делать? Ах, вот, нашла!
«Дио несет закон чрез жрецов своих, – гласила запись в книге. – Жрецы, по собственному разумению, устанавливают правила, не противоречащие воле Дио, и назначают наказание за неисполнение. Наказание может включать: епитимью, паломничество, телесные наказания и даже смерть. Провинившихся до смерти Дио метит черною меткой, дабы каждый встречный знал, что перед ним – великий грешник, нет которому искупления в этой жизни, и что до́лжно предать его смерти…»
Энрика, вскрикнув, отбросила страшную книгу. Увесистый том грохнул об пол, а Энрика уже пыталась оттереть пятно. Не может же быть такого! Что она сделала? Не иначе как просто Ванесса наколдовала это пятно! Да, конечно, вовсе это и не метка, в книге даже описания ее нет!
Метка от трения будто лишь сильнее в кожу въелась. Яростный стон вырвался из уст Энрики. А одновременно с ним в дверь принялись колотить.
– Карабинеры его святейшества! – послышался голос Нильса. – Требую открыть дверь, иначе мы ее вынесем.
Энрика вскочила, уронила свечу – та погасла. В свете фонаря за окном мелькают тени. Столько людей… Зачем они пришли? Да хватит уже себя обманывать! Казнить тебя пришли!
Сквозь стиснутые зубы Энрика застонала. Ну почему все должно закончиться именно так? Это ведь ошибка! Она объяснит Нильсу, что ничего такого не сделала. Нет, Нильс – только палач. Тогда попросит встречи с Фабиано. Он ведь жрец Дио, он не допустит казни невинной души!
Стучат все громче. От ударов дверь начинает потрескивать. В панике Энрика заметалась по столовой. Куда спрятаться? Что делать?!
Торопливо заскрипела лестница.
– Иду, иду! – хриплым со сна голосом кричит отец. – Ну что там, в самом деле?
Энрика, затаив дыхание, остановилась у окна. Последняя безумная надежда. Если они не ворвутся в столовую тотчас…
Щелкнула задвижка, отворилась дверь.
– Синьор Маззарини, – спокойным голосом говорит Нильс, – волей Дио ваша дочь признана виновной в разврате и приговорена к смертной казни. Прошу вас оказать содействие правосудию.
– Свидетельствую! – привзвизгнул Ламберто. – Энрика Маззарини обречена смерти, и доказательством тому – черная метка на ее руке. От Дио не спрячешься, Дио не обманешь! Где она?
– Энрика? – растеряно пробормотал отец. – Что за чепуха? Она… Она вышла замуж, какой разврат?
– Энрика Маззарини не вышла замуж, – терпеливо пояснил Нильс. – Синьор Маззарини, прошу вас, соберитесь. Давайте найдем вашу дочь, и пусть она покажет запястье. Если на нем действительно есть черная метка, вы не вправе требовать иных доказательств.
– Да ты…
Какая-то возня, звуки борьбы. Отец вскрикнул.
– Это тяжкое нарушение, – крикнул Ламберто. – Все будет…
– Ничего не будет, – оборвал его Нильс. – Никто ничего не видел. Синьор Маззарини, где находится спальня вашей дочери?
– Должно быть, наверху, – недовольным голосом ответил Ламберто. – Внизу у них мастерская и музыкальный класс.
Шаги – уверенные и робкие, громыхающие и шаркающие. Застонала, заплакала лестница. К ни о чем не подозревающей Энрике Маззарини идут ее убийцы…
Стоп! Энрика словно очнулась. Это же она – Энрика Маззарини! Она – здесь! И если это – не шанс, предоставленный Дио, то что тогда?
Ступая на цыпочках, Энрика беззвучной тенью выскользнула из столовой, проникла в прихожую и едва подавила крик. В тускло освещенном прямоугольнике дверного проема застыла фигура человека с карабином. Он смотрел прямо на нее.
Закрыв рот обеими руками, Энрика упала на колени. Вот и все, вот и кончено. Человек двинулся к ней, держа оружие. Половицы прогибаются под коваными сапогами. Закрыть бы глаза, да не получается. Не слушается тело больше.
Не останавливаясь, карабинер прошел мимо Энрики, поставил ногу на первую ступеньку лестницы и, подавшись вперед, закричал:
– Ну что там, нашли?
– Томмасо, ты покинул пост? – откликнулся сверху Нильс.
– Нет. Я же внизу. Так нашли или нет?
– Томмасо, вернись на пост, охраняй двери!
– Сию минуту!
Томмасо покосился через плечо на Энрику и вздохнул. Покачал головой, стал медленно поворачиваться.
– «Охраняй двери»! – передразнил он командира. – Можно подумать, эта Энрика такая дура, что попытается сбежать через двери. Да где ж такую полоумную найти, чтобы взяла, да сбежала через двери от верной смерти?! Нет, всякая нормальная казни дождется, да сама голову под гильотину подставит. Эвон чего придумали – через двери сбегать! Нет, я-то, конечно, постерегу, мне не трудно, да только пользы от моего сторожения никакой. Ну не пойдет, не пойдет она через дверь!
Наконец, яростный взгляд Томмасо привел Энрику в чувства. Она поднялась на ноги.
– Спасибо, – шевельнулись беззвучно губы.
Карабин дернулся, будто указующий перст: вон отсюда! И Энрика побежала. Все еще не веря, что получилось уйти, обернулась, и увидела вышедшего на крыльцо Томмасо. Повесив карабин на плечо, он взял деревянную лопату, стоявшую возле двери, и зачем-то принялся разбрасывать свеженападавший снег. «Следы!» – осенило Энрику. Карабинер изо всех сил старался скрыть ее побег.
Холодный ветер пронизал насквозь, разметал непокрытые волосы. Босые ноги тонут в снегу, легкое платьице – что есть, что нету. Но Энрика не замечала холода. Жадно хватая ртом морозный воздух, она бежала к единственному человеку, на которого могла положиться. К тому, кого оскорбила, оттолкнула, а он все равно не отвернулся.
Свернула на нужную улицу. Здесь темно – только смутные силуэты домов едва различаются. Небо заволокло тучами, валит и валит снег. Тихо, страшно, мертво… И кто-то бежит навстречу. Энрика попыталась обогнуть, но тот бросился наперерез, и вот его руки держат ее поперек туловища.
Энрика завизжала, но ладонь человека зажала ей рот.
– Тихо ты! – прошипел на ухо Рокко. – Ах ты, Дио, всевеликолепнейший! Что, одеться не успела? – Он присел, и Энрика ощутила прикосновение к ноге. – И босиком еще?! На шею прыгай, быстро!
Энрика упала на Рокко, обхватила его руками за шею. Тот, кряхтя, распрямился и быстрым шагом двинулся к дому.
– А ты ничего, легкая, – заметил он. – Что, со жратвой совсем туго стало?
Ответить Энрика не смогла – только еще крепче сжала шею Рокко. Он даже захрипел:
– Эй! Давай нежнее, а? Утром бы такой страстной была – уже, глядишь, валялись бы где-нибудь, голые да счастливые!
Вместо того чтобы рассмеяться глупой шутке Энрика разревелась.
– Ну и дура, – резюмировал Рокко. – Вот говорил же, что дура, – нет, не верила. Комплименты ей подавай, Гиацинто с розочкой в заднице. А Рокко теперь впрягайся – и давай разгребать. Хрена там, делать-то все равно нечего…

 

Назад: Глава 3
Дальше: Глава 5
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий