Я – Спартак! Возмездие неизбежно

Глава 4

Марк Робертович не сдержался. Во рту появился привкус крови. От злости на самого себя Крассовский не заметил, как прикусил язык. Глаза на миг закрыло пеленой ярости. Вспышка продолжалась лишь доли мгновения, пока олигарх усилием воли не заставил себя опомниться, сдержаться. Внутри все кипело, мысли о неудаче обжигали. Ну уж нет – снаружи олигарх должен был оставаться спокоен и не подавать виду. Пусть все думают, что ничего не может вывести его из себя. Колебания – удел дураков, которые вовремя не могут признаться себе в собственной слабости, а оттого терпят поражения в своей никчемной жизни. Действительно, на каменном лице олигарха сейчас нельзя было прочитать ни одной эмоции. Ничего не выражали глаза. Однако олигарх с трудом сдерживал в себе желание свернуть шею юнцу, который только что принес страшную весть, ставшую причиной расстройства Марка Робертовича.
Юноша с необычайно большими глазами и высоким лбом нагнал их отряд в полутора лигах от римского лагеря. Его растрепанный вид, взмыленный галопом конь, которого всадник не жалел по заснеженной дороге, сразу внушили опасения и предзнаменовали дурную весть. Достаточно было того, что его рассказ начался со слов:
– Достопочтенный Марк Лициний! Меня послал легат Публий Консидий Лонг! Мне велено донести до вас, что Спартаку и его рабам удалось бежать! – сказал он сбивчиво, заикаясь, трясясь всем телом, словно осиновый лист на ветру.
Неужели слова сопляка были правдой? Какой-то гладиатор с жалкой кучкой не пригодных ни на что рабов сумел… Крассовский усилием воли заставил себя не впадать в рассуждения, которые сейчас были не к месту и никак не могли помочь. Факт оставался налицо. Раб обошел его, попутно разрушил дальновидные планы. Все, о чем мечтал Марк Робертович, вдруг начало рушиться прямо на его глазах. Провал в подавлении восстания рабов мог стать тем малым кирпичиком, вытащив который можно было разрушить весь дом! Как выяснялось, дом этот был построен впопыхах, без всякого фундамента, без цементной хватки. А строил его сам олигарх! Захотелось врезать себе ладонью по лбу, но Марк Робертович сдержался. Оставалось лишь благодарить всемогущих богов за то, что единственное, чего добился Спартак со своими рабами, – избежал полного разгрома уже сейчас. Значит, не все потеряно. Но это как посмотреть…
В голове стоял гул от выпитого вечером фалернского, однако Крассовский попросил у одного из своих ликторов еще один кувшин вина, рассчитывая протолкнуть вставший поперек горла неприятный липкий ком. Он сделал два больших глотка, закрыл глаза, собирая свои мысли в одну кучу. Получается, один ноль в пользу грязного раба? Может быть, не зря Красс выжидал, зная силу этого вероломного варвара? Крассовский тут же отбросил подобные рассуждения. Скептик, который сидел глубоко внутри Марка Робертовича, подсказывал, что нерешительность Красса в отношении Спартака не может быть оправдана ничем. Он вдруг поймал себя на мысли, что отвращение к самому богатому человеку древности, в теле которого он оказался, выросло.
Всерьез можно было рассмотреть вариант тактической ошибки его легионов. Оплошность могли допустить военные трибуны, на откупе которых осталось командование армией. Свою роль могли сыграть погодные условия. В конце концов, случай. Со счетов не стоило списывать неповиновение, тот же бунт. Он припомнил, как не самым лучшим образом провел последний разговор с офицерами своего личного легиона. В голове всплыла ссора с Тевтонием…
Все это лишь только предстояло выяснить. Вопросы, предположения вереницей закрутились в голове Марка Робертовича. Но надо сказать, что Крассовский потому и был олигархом, что умел находить золото там, где его, казалось бы, вовсе нет. Так, Крассовский понял, что не успеет он допить кувшин вина до дна, как в Риме станет известно о прорыве Спартака из оцепления на Регийском полуострове. От этой мысли неприятно засосало под ложечкой. Вряд ли подобные вести приведут в восторг сенат, члены которого вручили Крассу проконсульские полномочия, чрезвычайный имерий! Более того, запрос Марка Лициния Красса, который тот отправил сенату в письме за своей печатью накануне, теперь наверняка будет удовлетворен. Не ввиду, а теперь скорее уже вопреки! Вкупе с прорывом рабов из Регийского капкана, письмо с призывами о помощи могли воспринять как признание собственной беспомощности претора в подавлении восстания. Никто из этих трехсот толстых римских сенаторов знать не знал, что сам Марк Робертович отнюдь не нуждается в помощи Лукулла и Помпея с их легионами, а может справиться с силами восстания собственноручно! Разве можно говорить иное, имея чрезвычайный империй, а по сути, безграничную власть! Да, формально он оставался претором наряду с недоумком Муммием, одним из своих легатов и начальником левого крыла армии. А по факту? Имея империй, проконсульские полномочия, слово Крассовского перебивало слова нынешних консулов – недальновидных Публия Корнелия Лентула Суры и Гнея Ауфидия Ареста! Одни труднопроизносимые имена этих двух консулов вызывали отрыжку у олигарха.
Впрочем, со стороны его положение теперь выглядело весьма шатко. Крассовский вновь сдержался, на этот раз от того, чтобы не разбить полупустой кувшин фалернского о голову гонца или не приказать ликторам пустить в ход фаски. Юноша, будто чувствуя неладное, попятился к своей взмыленной лошади, не без основания полагая, что ему может влететь за принесенную дурную весть. Наверное, все дело в том, что здесь, как и в Москве, ничего нельзя поручить другому. Пора было брать дело в свои руки и лично все исправлять, пока еще существовала возможность что-то исправить. Марк Робертович лихорадочно перебирал в мыслях все возможные варианты, судорожно ища лазейки, за которые он мог бы зацепиться и поставить все с головы обратно на ноги.
Личная охрана Марка Робертовича, насчитывающая одиннадцать ликторов, причитающихся проконсулу, замерла, осторожно наблюдая за одним из самых богатых людей мира, теперь уже независимо от времени и эпох. Ликторы ожидали распоряжений. Крассовский расправил плечи, блеснул широкой каймой на тоге, которую скрывал пурпурный плащ. Он не удосужился облачиться в неудобный доспех, который сковывал передвижения и доставлял дискомфорт.
– Подойди сюда, Лиций Фрост! – подозвал он старшего ликтора своего отряда.
Вперед выдвинулся мужчина, навскидку сорока лет, опытный ветеран с лицом, покрытым вдоль и поперек шрамами.
– Ближе! – скомандовал олигарх и принялся шептать ему на ухо распоряжения.
Ликтор внимательно слушал, кивал, а когда олигарх закончил, жестом подозвал к себе двух других ликторов. Те внимательно выслушали приказ и галопом ускакали в темноту на лучших каппадокийских жеребцах. Крассовский проводил их взглядом. Первое, что необходимо было сделать сейчас, – перехватить письмо Тевтония и трибунов, которое они послали в Рим. Если, конечно, такое письмо было отправлено на самом деле. Август Таций, латиклавий его личного легиона, славился своими связями в аристократической сенатской верхушке и вполне мог настроить сенат против Крассовского. Ликвидация письма офицеров позволяла олигарху выиграть несколько дней. Время же сейчас шло на вес золота. Марк Робертович был далеко не глупый человек, поэтому послал в Рим свое письмо, в котором пытался убедить сенат, что погорячился, когда просил о помощи для подавления восстания. Письмо олигарха должно было попасть в руки сенаторов до того, как слухи о прорыве Спартака на Регийском полуострове доберутся в Рим. Если все сложится, оставался шанс, что сенат проголосует против привлечения Лукулла и Помпея к подавлению восстания. У самого Крассовского в таком случае оставался шанс занять кресло консула на следующий год.
Шансы казались призрачными, и он не мог рассчитывать на них всерьез, но сенатские заседания с бесконечными спорами давали ему драгоценный задел. Сомнения отпали сами – рабы не ушли далеко. Следовало рвать жилы, пахать землю и делать все, чтобы догнать восставших, выскользнувших из его рук. За это время он должен был стереть с лица земли недоразумение, которое называлось Спартак. Как известно, победителей не судят. В случае победы он мог назвать то, что произошло на Регии, частью хитроумного плана.
Крассовский развернул своего жеребца и поскакал обратно к лагерю, который он покинул несколько часов назад в сопровождении ликторов и двух турм кавалерии личной охраны. Сейчас или никогда! Рабов поджидала немедленная кара. Ликторы и кавалерийские турмы последовали за олигархом, тогда как растерявшийся гонец остался стоять у обочины, поглаживая свою взмыленную лошадь.
* * *
Ночь выдалась жуткой. Мы то и дело останавливались и прерывали свой марш. Не выдерживали тяжелый переход старики, умирали раненые. Восстание теряло людей и оставляло за собой след из тел несчастных повстанцев. Я отдал приказ закапывать тела в снег, силясь спасти их от надругательств римлян и хищников. Почти каждая смерть сопровождалась рыданиями, мольбами и криками. После событий, случившихся на полуострове, в лагере появились те, кто молча провожал людей в последний путь. На их лицах я видел облегчение. Многие уже не находили в себе сил досматривать раненых, но держались.
Ужас вызывало осознание наших потерь. Безумный прорыв ударил по армии восставших сильнее всякой чумы. Смерть в одночасье забрала в свои цепкие лапы тысячи жизней повстанцев, которые полегли у римских фортификационных стен. Стало жутко, когда я понял, что сражения можно было избежать. Чего стоил легион Висбальда, от которого осталось лишь несколько неполных центурий! Мысли об этом вызывали смятение в моей душе. Я искал оправдания произошедшему, но всякий раз заходил в тупик. Терялся в догадках, предположениях, многие из которых сводили меня с ума. Как офицер, я взял ответственность за своих воинов на себя и пребывал в отвратительном расположении духа.
Нервозности добавляли нависшие на линии горизонта островки вражеских костров, которые римляне палили всю минувшую ночь, напоминая нам о своем присутствии. Однако с каждой пройденной лигой римский лагерь отдалялся от нас, растворялся в сумерках. К рассвету свет костров исчез вовсе, как будто его и не было. Странное поведение римлян настораживало. Красс будто бы впал в ступор и не спешил немедленно нагнать нас. Со стороны могло показаться, что претор давал возможность восставшим уйти. Легионы проконсула выжидали. Вот только чего? Я поймал себя на мысли, что Красс, ошибившись единожды, возможно, хотел лишить себя удовольствия дважды наступить на одни и те же грабли в бою со мной. Свой следующий шаг Марк Лициний готовил скрупулезно, тщательно, безо всякой спешки. В моем лагере поползли первые слухи… Но я в отличие от своих людей не питал никаких надежд и понимал, что претор в скором времени скомандует наступление. О каждом нашем шаге будет доложено римлянину лично. Свежие, хорошо обученные к марш-броскам легионы нагонят нас к завтрашнему утру.
С этими мыслями я провел всю ночь. С первыми лучами солнца мы подошли к небольшому холму.
– Скажи, чтобы делали привал, – устало распорядился я, остановив своего коня и спешившись.
Рут, единственный из ликторов, кто наотрез отказался оставлять меня одного этой ночью, скакал на своем жеребце в нескольких перчах позади. Уставший, вымотанный, обессиленный. Гопломах кивнул, оглядел открывшийся перед нами холм и без слов, на которые уже не осталось никаких сил, поскакал выполнять мое распоряжение. Я проводил его взглядом. Что же было с теми, кто провел минувшую ночь на своих двоих, если мы с Рутом верхом на лошадях вымотались и истощились? Страшно было представить. Стоило дать восставшим отдохнуть, вздремнуть и набраться сил, чтобы сохранить войско боеспособным. Люди валились с ног от усталости, и продолжать путь дальше было бы крайней глупостью. Никто не испытывал иллюзий – следующий переход обещал быть еще длиннее, изнурительнее. Мы должны были подготовиться морально и физически, чтобы не попасть впросак, на случай если сражение с легионами Красса произойдет уже днем.
Взвешивая все за и против, я осознавал возможные риски. Римляне получали возможность отыграть свое отставание и вплотную приблизиться к нашему лагерю. Фора, полученная нами во время ночного броска, вряд ли внушала оптимизм. Впрочем, другой альтернативы в это холодное утро у меня не было.
На руку Крассу играло мое незнание местности. Первые часы обескровленное войско повстанцев шло наугад, безо всякой конечной цели, в кромешной тьме. Шли тяжело. Снег местами доходил до колена. Приходилось останавливаться, чтобы убрать бурелом. Я злился, не мог совладать с собой, сосредоточиться. Понимал, что римляне, которые выдвинутся вслед за нами, получат преимущество в скорости. Наткнувшись на бурелом в очередной раз, я принял решение свернуть с дороги и идти по полям, чтобы остановиться там на привал. Мы вернулись по дороге назад, сквозь растущие небольшими островками чащи деревьев свернули на северо-запад, вышли в поля. Я попытался схитрить и оставил в месте нашего схода с дороги три центурии, которые взрыхлили снег и забросали участок ветками. Вряд ли я мог сбить римлян со следа, но запутать их, выиграть драгоценные минуты я мог вполне.
В поле войско замедлилось, но сильные порывы ветра поднимали с земли снег и заметали наши следы. Я понимал, что даже самый сильный ветер не сможет укрыть нас от взгляда претора, но обстоятельства играли нам на руку. Метель в открытом поле затруднит легионерам Красса переход, собьет с пути.
Теперь, когда привал был объявлен, когда войско остановилось, я перевел дух. Я взобрался на холм, огляделся, вытащил из-за пазухи смятую карту Южной Италии. Развернул свиток и уставился на рисованные чьей-то рукой незнакомые местности с названиями на латинском языке. Солнце медленно вскарабкивалось на небосвод. Лучи приятно согревали промерзшее за ночь лицо. Буря оставила после себя приятно хрустевший под ногами снег. К основанию холма стекались восставшие. Несмотря на тепло, которое принесло с собой солнце, окончание бури и ясную погоду, никто из несчастных людей не проронил ни единого слова. На разговоры не осталось никаких сил. Изредка слышались стоны раненых, всхлипы измученных женщин, потерявших на поле боя своих мужей. Туманными, ничего не видящими глазами люди бросали на меня взгляды вскользь. Шли дальше, искали себе место, где бы они могли расположиться на привал. Из всей многотысячной толпы только один мальчишка лет десяти вдруг остановился, внимательно посмотрел на меня, его взгляд прояснился. Он вскинул руку в знак приветствия, пока его не одернула мать, ищущая место для привала. Я тяжело вздохнул, чувствуя, как ходят желваки на моих скулах.
Мы покинули полуостров в спешке. В лагере осталась большая часть наших запасов. Колеса телег застревали в рыхлом снегу, буксовали, поэтому большую часть запасов было решено бросать в лагере. В повозках остались палатки, провиант, часть арсенала и доспехов. Впрочем, возможности разбить в поле полноценный лагерь у нас не было. Отчего-то мысль приятно согрела, но я знал, что, размышляя подобным образом, я всего лишь обманывал себя, чтобы успокоить.
Обессиленные люди садились на холодный снег, многие сразу засыпали, кутаясь в затертые до дыр плащи, снятые с тел римских солдат или с плеча доминуса. Размещались солдаты, снимали с шестов-фурков последние запасы продовольствия и делились ими с женщинами, детьми и стариками. Это было вяленое мясо, черствые черные сухари, остатки начавшей цвести воды. Гладиаторы охотно отдавали последнее слабой части моего лагеря во многом потому, что среди этих людей были их дети, жены и родители.
Я ловил завистливые взгляды пехотинцев, которые те бросали на кавалеристов, преодолевших мучительный переход верхом на своих конях. Никто не высказывал своего возмущения вслух, понимая, какую роль играет кавалерия в нашей войне. Впрочем, я понимал, что рано или поздно мне придется пустить лошадей под нож. Это был только вопрос времени.
Перед привалом я назначил экстренный военный совет, куда пригласил всех до одного своих полководцев. До того я разослал ликторов к своим военачальникам и попросил оставить меня наедине с моими мыслями. Позиции Спартака в войске подорвались, и мне следовало их восстановить. Мне было что сказать, я все для себя решил. Вопрос следовало ставить иначе – найдется ли что сказать моим офицерам? Я хотел посмотреть каждому из них в глаза.
* * *
– Ты в порядке, мёоезиец? – Рут то и дело косился на меня, явно переживая за мое самочувствие.
– Порядок, переживай за себя, лады? – пробурчал я.
Я не без труда спешился, измерил германца тяжелым взглядом исподлобья, на что гопломах только лишь покачал головой.
– Можешь не просить, только через мой труп. Я никуда не уйду, Спартак! – прохрипел он своим низким голосом. – Я поклялся защищать тебя и буду делать это до конца. Не знаю, что ты задумал, но от меня тебе не избавиться.
Я гулко выдохнул, понимая, что мне действительно никуда не деться от своего ликтора, который ходил за мною буквально по пятам. Рут был обязан жизнью тому, прежнему Спартаку и поклялся, что будет защищать его до конца своих дней. Гопломах был со мной везде и повсюду. Именно Руту пришла в голову мысль окружить ликторами прежнего Спартака.
– Я отведу Фунтика! – Рут погладил бок моего нумидийского коня, которому я успел дать имя, и, придерживая рукой овечью шкуру, которая выполняла роль седла, повел лошадь к дереву, где собирался привязать. – Пошел!
Чтобы прийти в себя, я умыл снегом лицо, взбодрился. На руках остались кроваво-черные разводы, следы копоти погоревшего римского лагеря и крови врага. Ныло ушибленное бедро. Если бы не мой вороной нумидийский скакун Фунтик, я оказался бы в числе раненых и лег на носилки. Ушиб при том деле, которое я задумал сейчас, – враг, но, будучи прижатым к стене, я твердо вознамерился искать выход из сложившейся ситуации любыми способами. Мое войско, раздираемое противоречиями, напоминало ладонь с растопыренными пальцами, где каждый отдельно взятый палец представлял легион. Непослушный, своевольный. Ударь открытой пятерней, и я услышу хруст ломаемых пальцев, разобщенные легионы будут разбиты. Чтобы победить Красса, я должен сжать эту невидимую ладонь в кулак, после ударить. Слова звучали красиво. Я тяжело вздохнул. Время, что прошло с тех пор, как мы вырвались из римской западни, я провел в размышлениях. План в моей голове давно созрел и мерно ожидал исполнения, но, чтобы запустить механизм и начать отсчет, который затем станет необратимым, мне следовало навести порядок в своих рядах. Поэтому я собрал военный совет. Для себя я решил: чтобы привести свой план в действие, я готов буду поставить на кон собственную жизнь.
Военный совет должен был начаться с минуты на минуту. Вот уже несколько часов мы шли вдоль дороги, держались редких замерших деревьев у скалистых холмов. Местом встречи я выбрал небольшую опушку, что скрывалась за чащей в реденькой роще. Сегодня могло случиться всякое, и мне следовало позаботиться о том, чтобы это видели как можно меньше посторонних глаз. Я рассматривал пустынную опушку. Возможно, в более теплое время местные жители пасли здесь свой скот, а по ночам это было местом встречи молодежи. Сейчас же здесь должна была решиться наша судьба.
– Идут, вон они, – пропыхтел Рут.
Германец привязал лошадей, присел на корточки и растирал снегом измазанные грязью ладони. Я оперся о валун и смотрел на приближающиеся силуэты своих военачальников, чувствуя, как крутит и жжет все тело. Мышцы не знали отдыха и сна. Четыре фигуры гладиаторов, первым среди которых шел грек Леонид, шли молча, понимая, что все оставшиеся силы стоит приберечь на потом. Пятой фигуры все еще не было видно, и поначалу я насторожился, считая, что Ганник проигнорировал наш совет. Однако вскоре я увидел одинокий силуэт кельта, нарисовавшийся за спинами остальных военачальников. Каждый из гладиаторов приветственно вскинул руку, но я остался недвижим. Обвел полководцев тяжелым взглядом, который был красноречивее любых моих слов. Надо признать, ни один из этих мужественных людей не опустил своего взгляда, никто не дрогнул. Повисло молчание. Ничего не сказал Ганник, который встал по левую руку Икрия и скрестил руки на груди. Выглядел он отвратительно. Его лицо осунулось и ничего не выражало, под запавшими глазами набухли мешки. На руках запеклась вражеская кровь, которую он и не думал смывать. На шее виднелась свежая рана, не глубокая, но болезненная.
Когда молчание затянулось, Леонид сделал неуверенный шаг вперед. Я обратил внимание, что повязка на ране у бедра, которую грек получил в крайней битве, полностью пропитана кровью.
– Спартак… – начал он.
– Лучше заткнуться! – грубо прервал я.
Он осекся, замолчал. Я поймал себя на мысли, что будь иначе, попытайся грек развить свою мысль, то я бы не сдержался. Ладони сжались в кулаки, и мне понадобилась вся моя сила воли, чтобы остаться стоять на месте с каменным лицом. Я обнажил свой гладиус, небрежно положил его на валун, затем встал по одну сторону камня, по другую сторону остались стоять мои полководцы. Отошел подальше от валуна, скрестил руки на груди.
Военачальники переглядывались между собой, явно не понимая, что я задумал.
– Что ты делаешь, брат? – прервал молчание Икрий. Грек покосился на Рута, который, как и все остальные, едва понимал, что происходит на поляне у валуна.
Рут пожал плечами. Я сделал еще несколько шагов назад.
– Тот, кто из вас больше не хочет видеть меня своим вождем, возьмет этот меч себе и станет вождем. – Мои глаза сверкнули озорным блеском. – Для чего ему придется убить меня!
Я показал, что безоружен, и снова скрестил руки. Заслышав эти слова, Рут было потянулся за своей спатой:
– Пусть только…
– Не вмешивайся! – Я грубо пресек гопломаха.
Рут вздрогнул, но, надо отдать должное ликтору, отошел в сторону и убрал руку со спаты прочь. Каждый из бравых гладиаторов, которые стояли сейчас по ту сторону валуна, могли сразиться со мной на равных в честном бою. Что же будет, если я окажусь безоружным? Я почувствовал приятный жар, который растекся по всему телу. Кровь в моих венах была готова закипеть. Мелькнула мысль, что все пятеро полководцев могут наброситься на меня одновременно и убить. Я понимал, что в данный момент моя жизнь повисла на волоске, но был готов дорого заплатить за то, чтобы посмотреть в глаза предателю, как, несомненно, стоило называть человека, пустившего в лагере слух о моей измене.
Трудно представить, как проводил советы прежний Спартак, как мёоезиец справлялся с неповиновением, но для себя я твердо решил, что выберу собственный путь. Мне следовало узнать, кто из этих людей все еще оставался на моей стороне, а кто нет. Зная, какой огонь горит в сердце каждого из гладиаторов, не приходилось сомневаться в храбрости моих военачальников. Тот из них, кто больше не считает меня вождем, подойдет к валуну и возьмет меч в руки, чтобы сразиться насмерть. Я шел на риск сознательно, но был твердо убежден, что только так смогу вернуть своим полководцам былую веру в вождя восстания!
Время шло. Мои глаза сузились и не видели никого, кроме застывшего будто статуя Ганника, которому, по сути, предназначался мой вызов. Гладиатор равнодушно взглянул на меч, лежавший на валуне, перевел взгляд на меня. В его совершенно безжизненных глазах что-то блеснуло. Каждая мышца на моем теле напряглась, в струну вытянулись сухожилия, глазами я измерил расстояние, отделяющее нас, прикинул время, которое понадобится Ганнику, чтобы меч оказался в его руках, попытался просчитать возможные варианты развития событий. Но вместо того, чтобы сделать шаг вперед, Ганник сказал:
– Начинай совет, мёоезиец, тот, кто тебе нужен, мертв!
– О ком ты говоришь? – Я нахмурился.
Оживились полководцы, все как один уставились на Ганника.
– Я говорю о Висбальде, – с пренебрежением в словах сказал гладиатор. – Если бы не он, все сложилось бы по-другому…
Он не договорил, потому что эти слова стали настоящим ударом для молодого Тирна, который относился к Висбальду как к старшему брату.
– Обманщик! – вскричал юный галл.
Ганник посмотрел на Тирна с презрением.
– Это еще кто, мёоезиец? Выкормыш Каста? Сразу видно, от какой груди ты оторвал этого мальца! – пренебрежительно фыркнул гладиатор. – Прежде чем привести его на совет, тебе следовало хорошенько отмыть его, чтобы он мог встать в один ряд с по-настоящему свободными людьми!
Тирн потерял дар речи. Перца добавлял тот факт, что Тирн участвовал в совете военачальников впервые и хотел показать себя с лучшей стороны. Он выхватил свой меч и, вне себя от ярости, бросился на Ганника. Юный полководец атаковал стремительно, делая ставку на разовый удар. Ганник, несмотря на свой удручающий внешний вид, играючи отбил чудовищный по силе удар галла. Тирн дрогнул, не сумел удержать в руках гладиус, попятился. Юный полководец огляделся, ища в снегу упавший меч. Рукоять гладиуса рассвирепевшего Ганника врезалась в лицо Тирна, из носа его брызнула кровь, пачкая торакс и плащ. Кровью залило снег и валун. Тирн плашмя плюхнулся наземь, схватился руками за переносицу и приглушенно застонал. Ганник ударом ноги опрокинул его на спину, перехватил меч, взревел и двинулся к поверженному противнику. Между ними вырос Рут.
– Убери гладиус, Гай, или я достану спату, – зарычал он.
Рут единственный из всех офицеров успел среагировать на происходящее. Икрий, Тарк и Леонид застыли с открытыми ртами, выпучив глаза. Я наблюдал за происходящим со стороны. Становилось жарко. Вмешайся я сейчас, и это бы значило, что я занял чью-то сторону во внутреннем конфликте своих военачальников. Делать этого я не хотел, так как не знал, кто из полководцев поддерживает меня.
Ганник презрительно фыркнул, но опустил меч, возможно, понимая, что в бою со свежим Рутом перевес будет не на его стороне. Гопломах что-то пробурчал себе под нос, рывком поднял на ноги Тирна. Галла после пропущенного удара покачивало, поэтому Рут придерживал его под локоть, чтобы тот снова не упал. Тирн зажимал рукой сломанный нос. Кровь просачивалась сквозь пальцы, капала на снег. Ганник смотрел на Тирна с подчеркнутым безразличием. Он поднял меч галла, упавший в снег, и бросил Руту. Было ясно, что Тирн не сможет присутствовать на совете. После того как Рут убедился, что галл пришел в себя, Тирн медленно поплелся в лагерь.
Я ждал, пока полководцы успокоятся, и не спешил забирать свой гладиус с валуна. Пришла мысль, что если Ганник передумает и примет мой вызов, то мне придется тяжело в этом бою. Я встретился глазами с кельтом. Хотелось быстрее продолжить прерванный разговор.
– Ты обвиняешь покойника, подумай, прежде чем ты будешь говорить что-то дальше, – твердо сказал я.
– Ты хотел знать, кто ослушался приказа? Я назвал тебе вполне конкретное имя! – уверенный в своих словах, но уже раздраженный, продолжил Ганник. – Висбальд нарушил строй, ослушался приказа Каста…
– Каков был приказ? – перебил я гладиатора.
– Ударить и отступить! – вдруг проскрежетал Ганник. – Висбальд бил первым! Он должен был пошатнуть римский строй, после отступить, чтобы ударил Тарк, а потом Икрий и Леонид! Каст считал, что легион претора следует измотать непрерывными атаками, и назвал наш план «волна». И именно Висбальд виноват, что все покатилось в тартарары! Тарк увидел, что Висбальд не отступает, начал бить дезертиров… – Ганник не договорил и отчаянно махнул рукой.
– Тарк? – Я перевел взгляд на офицера. – Это правда?
– Правда! Висбальд должен был отступить, а я ударить по флангам, чтобы поддержать кавалерию до того, как с тылу римлян зайдет Икрий, а следующей волной пойдут Икрий и Леонид! – пожал плечами Тарк.
Эти слова не укладывались в моей голове. Получается, что Висбальд провалил план Каста и устроил на поле брани произвол. Почему же галл не попытался все исправить? Я озвучил свои мысли вслух.
– По плану Каста задача моего легиона заключалась в том, чтобы задержать легионы Красса у стены и прикрыть отступление тех, кому нужен был этот шанс! – заверил Ганник и презрительно покосился на Леонида, который в ответ только лишь усмехнулся. – После провала наступления Каст отправил мне на помощь Икрия и Тарка. Но именно Висбальд не дал Касту возможности разбить личный легион претора, лишил нас маневра, времени и сил! Висбальд своим примером подорвал дисциплину в других легионах! Висбальд разворошил улей, зная, что Рим – это красная тряпка, да кому я говорю, мёоезийский вождь! Мы вышли на поле боя умирать, но не проигрывать, Висбальд же превратил сражение в рубку и обрек сражающихся на гибель! Впрочем… – Кельт запыхался, поэтому ненадолго прервался. – Впрочем, о покойнике говорят хорошее либо не говорят никак. Не могу знать, Спартак, может быть, нумидиец поступил так только потому, что любил свободу! Я не буду винить покойника в том, что мы упустили шанс!
Ганник замолчал. Дальше я все видел собственными глазами. Я переваривал сказанное полководцем. Мои прежние доводы теперь не стоили и выеденного яйца. Гладиатор открыл для меня картину минувших событий с совершенно нового ракурса. Если Ганник не врал, тут было над чем задуматься.
– Кто пустил в лагере слухи о переговорах с Крассом? – спросил я.
Я ожидал, что сейчас прозвучит имя Висбальда, однако, к моему огромному удивлению, Ганник сказал:
– Ты сам допускал такую возможность несколько недель назад. Будь осторожен со своими желаниями, вождь!
Показалось, будто на мою голову вылили ушат холодной воды. Неужели прежний Спартак всерьез допускал возможность переговоров с Крассом? Верилось с трудом, но офицер говорил об этом с уверенностью. Я задумался: виноватым в подобных слухах был я сам, то есть прежний Спартак? Кельт призывал меня признать либо разделить свою ответственность за события минувшей ночи. Я не спешил с выводами, потому что мог оказаться неправым. На душе неприятно заскребли кошки. На лбу выступил холодный пот. Я не знал, как реагировать на подобное поведение своего полководца. Рука сама по себе потянулась к мечу, но я отдернул ее. Почувствовал на себе пристальные взгляды гладиаторов. В этот момент я отчетливо понял, что Ганник куда-то подводит наш разговор. Однако гладиатор молчал, вопрос задал я:
– Почему вы не отступили? Я отдал четкий приказ!
– Ты наш вождь. Если ты хочешь услышать слова верности или попросить, чтобы я повторил клятву, то я могу это сделать прямо сейчас! – Это были слова Тарка, который вместе с Икрием присоединился к восстанию у Везувия и достойно показал себя в бою с отрядом римской милиции Глабра. – Коли я виноват в чем-то, то прямо сейчас готов понести вину. Говори, Спартак! Любое твое наказание я приму как должное! Но скажи ради всех богов, зачем мы отступили? На наших глазах погибли Висбальд и Каст! Римляне забрали жизни целого легиона! Нас было тридцать тысяч, когда их было всего шесть! Что нас ждет в этой войне дальше?
– Сегодня ночью я и тысячи моих братьев готовы были умереть ради нашего общего дела! – вскричал с волнением Икрий. – Хочешь знать, почему я пошел за Ганником, Спартак? Да потому что вернуть долг грязным римлянам за отобранную свободу для меня гораздо важнее мнимой новой жизни и псевдосвободы!
– Мне не нужны клятвы и рассуждения, я хочу понять, что произошло сегодня ночью, – сухо ответил я, когда Икрий закончил свою тираду.
– Сказать честно, почему я повел свой легион к стенам римлян, мёоезиец? – спросил Ганник, который дал высказаться Икрию и Тарку, дождавшись, когда оба гладиатора замолчат. – То, что ты называешь свободой, я называю лошадиным дерьмом! – прошипел он, не пытаясь скрыть свое пренебрежение. – В Тибр такую свободу, вот что я тебе хочу сказать! Нам уже не вернуть ту свободу, которую у нас отняли римляне! Признайся, что мы проиграли сражение за свободу, все, что остается сейчас, – остановиться и, как подобает настоящим воинам, принять свое последнее сражение…
Ганник не договорил, потому что этих слов не выдержал Леонид, ранимый, когда разговор заходил о делах восставших.
– Я-то думаю, почему он спелся с Кастом, а вон оно куда ведет! Я же говорил, что этим фракийцам из легиона Каста, бывшим ветеранам Мария, репрессированным диктатором Суллой, нет никакого дела до наших чаяний о свободе! – взъярился Леонид.
– Не смей ставить в один ряд меня и Каста, мы с ним далеко не ровня! У меня больше нет доминуса, Леонид! – Ганник сверкнул глазами. – А объединился я с ним только потому, что с его ветеранами, которых предала собственная страна и вместо почестей отправила на арену цирка, мы могли перебить не одного римлянина в ту ночь! Неважно, кто из нас какие цели при этом преследовал, важно, какого бы мы достигли результата!
– Видится мне, что были бы у этих людей почести за службу, то они сражались бы против нас, совсем на другой стороне! – усмехнулся Леонид. – Ты это хочешь сказать? Отчего ты поддержал Каста, кельт? Уж не потому ли, что…
Ганник не дал договорить Леониду и поспешил выхватить свой клинок. Гопломах и грек схватились за свои мечи. За рукояти гладиусов схватились Икрий и Тарк. Я не мог сказать, на чьей стороне окажется перевес в этом бою, но теперь же не мог допускать, чтобы совет перерос в резню.
– Отставить! – Я сделал шаг вперед.
Я был готов броситься к валуну, где лежал мой гладиус; если офицеры ослушаются моего приказа, на опушке начнется драка и Рут вкупе с раненым и вряд ли полезным в бою Леонидом окажутся в меньшинстве. Однако Ганник и Рут замерли. Отступили схватившиеся за мечи Икрий и Тарк. Остановился Леонид. Рут с физиономией, перекошенной от гнева, убрал свой меч. По всему его виду было заметно, что ликтор с трудом сдерживается, дабы не нарушить мой приказ.
– Говори, Ганник! Каждый имеет право говорить то, что посчитает нужным, все мы здесь свободные люди! – отрезал я. – Вот только теперь мне кажется, что дело вовсе не в Висбальде, кельт!
Ганник покосился на меня все с тем же холодным безразличием, я в очередной раз заметил, как его взгляд скользнул по гладиусу, оставленному на валуне. Однако он вновь поспешил отвести от меча взгляд и продолжил говорить:
– Какая теперь разница! У нас изначально не было ни единого шанса в этой войне, мы прогнулись от одного доминуса к другому, купились на лестные речи и поддержку! Ты знал, что я был против этого, мёоезиец! Нам не вернуть себе семьи, которые убиты подлым римлянином, не вернуть свои земли, родину, а значит, счастье! Римляне играют нами словно игрушками, передавая друг другу в руки, используя словно инструмент в своей борьбе! А вы верите каждому их слову словно малые дети! Ну уж нет! Я и мои люди разорвем эти оковы и станем по-настоящему свободными только тогда, когда наплюем на волю и желания каждого римлянина, какие бы намерения он ни излагал! Шанс предоставить поработителям наказание за содеянное с каждым из нас… – Ганник поднял руку, сжал кулак настолько сильно, что хрустнули его костяшки. Лицо кельта исказилось в гримасе отвращения. – У меня не может отнять никто, даже ты, – закончил он.
Я знал, о чем говорит Ганник. Еще в Капуе, на первых порах, когда восстание только набирало свой ход, среди повстанцев были широко распространены слухи о связях прежнего Спартака с марианцами, якобы оказавшими повстанцам всяческую помощь. Силами рабов сторонники Мария, с одной стороны, хотели вернуть себе политическую инициативу в Республике, с другой – жаждали расквитаться с обидчиками-сулланцами. Спартак, в свою очередь, искал возможности достичь преследуемых целей, не брезгуя любыми средствами, и готов был получать помощь отовсюду. Естественно, все это было лишь слухами, которые нельзя было проверить и доказать. Повисло молчание. Мы смотрели друг другу в глаза, не моргая. Мне казалось, что я чувствую исходящую от него энергию, способную разрушить любое препятствие, вдруг вставшее на пути.
– У тебя будет такой шанс, если ты не сойдешь на полпути! – прохрипел Рут.
Однако его слова повисли в воздухе. Ганник подошел к валуну, взял мой гладиус и презрительно бросил меч к моим ногам.
– Глупо давать людям шанс только для того, чтобы его отобрать! Я чувствую себя обманутым! – проскрежетал он.
Не говоря больше ни слова, он выхватил свой клинок и обрушил на меня яростную атаку. Я кувыркнулся, больно ударился ушибленным бедром, схватил свой гладиус и с трудом ушел от выпада кельта. Гладиатор целил мне в шею. Следующий его удар пришелся по дуге и вскользь коснулся моего плеча. На коже остался порез. Однако теперь я уже твердо стоял на ногах. Наши мечи встретились в воздухе, раздался противный скрежет. Ганник отступил и тут же пропустил от меня удар прямой ногой в область коленной чашечки. Он вскрикнул, захромал на одну ногу, но нанес прямой удар мне в лицо. Я уклонился, поймал его запястье и ударил по локтю. На этот раз с губ кельта сорвался приглушенный стон. Рука разжалась, меч выпал. Я потянул обезоруженного Ганника за руку на себя и подсек опорную ногу. Гладиатор грузно завалился наземь и уткнулся лицом в снег. Добивать его я не хотел, поэтому убрал свой меч, присел рядом с Ганником на корточки и взял в руки холодный рыхлый снег.
– Я обещаю тебе, что разобью римлян! Но твои клятвы стоят ровно столько же, сколько этот снег. – Я разжал кулак, снег подхватил гулявший по опушке ветерок. – Если бы ты был предан мне, то прямо сейчас спрашивал о наших планах, а не рассказывал мне о том, что я проиграл эту войну и отошел от ее идеалов! У тебя будет шанс проявить себя и вернуть мое доверие только в том случае, если ты прямо сейчас засунешь в задницу все свои амбиции. – Я говорил быстро, с трудом справляясь со злостью. – Но если ты, Икрий или Тарк считаете, что наша борьба проиграна, убирайтесь, никто не будет вас здесь держать! Я все сказал! Теперь выбор за тобой! – холодно прошипел я.
– Пусть убираются в Испанию и забирают с собой людей Каста! Теперь там им самое место, – напыщенно прошипел Леонид.
Я резко выпрямился. Слова дались тяжело, внутри меня всего крутило и ломало в сомнениях. Я мог горько пожалеть о своем решении в дальнейшем, но сейчас понимал, что загнан в тупик. Все, что я мог сделать сейчас, – рубить затянувшиеся узлы, которые теперь нельзя было развязать. Я предложил Ганнику два пути, теперь перед кельтом стоял выбор. Мне не хотелось терять людей, но я должен был сохранить в лагере единомышленников. Раскол начался при мёоезийце, и сейчас я уже не мог ничего сделать с наметившейся тенденцией. Я не знал, покинут ли наш стан Ганник, Икрий и Тарк после того, как я поставил полководцев перед выбором и показал им на условную дверь, но жалеть об их потере я точно не стану. Первыми с тонущего корабля бегут крысы. Если они примут решение уйти, то так тому и быть. Я вознамерился перерубить гордиев узел противоречий внутри собственного лагеря. Решение вопроса с Ганником стало бы первым шагом на этом пути.
Ганник проглотил мои слова. Он тяжело поднялся на ноги, отряхнулся от снега, который забился ему за шиворот, вытер рукавом сочащуюся из носа кровь, переглянулся с Икрием и Тарком. Поднял гладиус, спрятал клинок в ножны.
– Может быть, среди моих бойцов есть те, для кого эта война имеет свой смысл, Спартак. Впрочем, в слово «свобода» каждый из нас вкладывает что-то свое! – Он пожал плечами и на удивление спокойно продолжил: – Но среди моих гладиаторов вы не найдете ни одного предателя, который бы показал в бою спину! Моя клятва была клятвой свободы, мёоезиец! И я дал ее тебе в Капуе лишь потому, что видел непоколебимую волю в твоих глазах! Мне показалось, что ничего, что я видел в прежнем Спартаке, больше нет. Я ошибался! Говори, что мне следует делать, мёоезиец!
Про себя я восхитился Ганником, который в этот момент показал все свое мужество. Гладиатор сказал достаточно и в полной мере удовлетворил мое любопытство. Ответы на большую часть вопросов по событиям сегодняшней ночи были получены. Я видел, как тяжело ему было сейчас, злоба, которую я испытывал все это время, начала угасать.
– Начнем совет, – отрезал я.
Я вытащил карты Лукании и Бруттии из-за пазухи, положил их на валун, захлопал в ладоши, подзывая к себе своих офицеров. Пора было дать первые указания. Я больше не хотел слышать об условном разделении моей армии на «красных» и «белых». Фракционные противостояния меж и внутри легионов ослабляли мои ряды перед лицом врага. Войско следовало перекроить от и до. Иначе, раздираемая противоречиями и разобщенностью взглядов на понятие свободы, армия затрещит по швам. Поэтому первый приказ, который я озвучил вслух, ошарашил моих военачальников и вогнал в ступор.
– Первое, что следует сделать, – обратился я к гладиаторам, – расформировать легионы. Я хочу, чтобы вы собрали галлов, германцев, фракийцев и прочих в отдельные подразделения, будь то манипула, когорта или центурия! На их основе мы создадим легионы!
– Не проще доукомплектовать легионы центуриями Висбальда? – приподнял бровь Леонид.
– Не проще, Леонид, каждый из вас получит в распоряжение совершенно новый легион, с новыми солдатами! Каждый легион будет создаваться с нуля! Я не хочу слышать, что твой легион или легион Ганника преследует разные цели на этой войне, – вскипел я. – Цель у всех отныне будет одна! Борьба против поработителя! Свобода человека! Те, кто считает иначе, могут прямо сейчас покинуть лагерь! Можете так и передать своим бойцам! Поэтому никаких объединений и коалиций, а чтобы это исключить, в каждом легионе будет десять когорт из десяти разных народностей!
– Ты говоришь чушь, мёоезиец… Как ты себе представляешь разношерстный легион? На каком языке они будут разговаривать? – возмутился Тарк.
– Мы пришли сюда не поговорить, бербер! А язык легиона – это язык его офицера, язык войны! – отрезал я. – Всем все ясно?
Я видел озадаченные лица своих полководцев, которым не могла прийти в голову идея расформировать собственный легион. Однако решение было принято. Я покосился на Ганника, тот молча кивнул. Впереди предстоял серьезный объем работы, которую требовалось выполнить в кратчайший срок.
– Что-то еще? – спросил Икрий.
– Перед тем как формировать новые легионы, выведите из числа бойцов раненых. По необходимости назначьте новых полевых офицеров, – попросил я.
– Будет сделано!
– И еще! Я хочу, чтобы вы убили разведчиков, которых подослал ко мне Красс! Рут, справишься?
Гопломах показал большой палец. Мои военачальники переглянулись. Вопросов не было. Я рассказал им свой план. Надо сказать, слова, которые я озвучил на совете, вновь собрали растопыренную пятерню в кулак. Я видел удовлетворение на лице Ганника, который вновь обрел прежнюю веру в своего вождя. Блеск в глазах Икрия и задор Тарка. В следующий миг гладиаторы принялись дружно скандировать мое имя, а затем слово «свобода», как будто не было никакого конфликта между нами. Мне удалось заставить своих людей выплеснуть скопившийся негатив. Хотелось верить, что теперь все наши распри остались позади. Зло, которое пустило корни при прежнем Спартаке, оказалось обезврежено. Я хотел верить, что недосказанность осталась в прошлом.
Назад: Глава 3
Дальше: Глава 5
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий