Я – Спартак! Возмездие неизбежно

Глава 12

В усталых, но полных злобы глазах Крассовского отражались язычки пламени. Огонь пылал на холме чуть поодаль. Горел ярко, заставлял щуриться. Источником огня были вбитые в землю факелы, которые формировали надпись на латыни: «Mors meta malorum». Надпись можно было прочитать с трудом, в последнем слове была допущена грубая ошибка. Вместо буквы «о» в слове «malorum» была написана «с». Сама буква выпадала из стройного ряда горящих букв. Смотрелась она не столько коряво, сколько ужасно, но отнюдь не потому, что писавший эти слова не знал латыни. Это была единственная буква во всем послании, которая не горела. А не горела она потому, что на факелах, вбитых в землю, были насажены человеческие головы. То были головы разведчиков, пущенных вслед восставшим. Спартак в который раз доказывал Крассовскому, что тот не сможет проследить за варваром, сколько бы разведчиков ни посылал олигарх.
Марк Робертович, Публий Консидий Лонг и Луций Афраний, командир центра объединенного войска, помпеянец, которого наряду с Лонгом олигарх включил в число своих приближенных, переглянулись.
– Что это значит? – прошипел Крассовский.
– Смерть – конец страданий, – пожал плечами Афраний и поспешил отвести от надписи на холме взгляд. Надпись явно пришлась не по душе закоренелому вояке. – Они написали последнее слово неправильно, но сами видите почему, хотя могли бы закончить надпись факелами…
– Я знаю, что там написано! – прервал рассуждения легата Крассовский. – Откуда она здесь взялась? Ты думаешь, это дело рук Спартака, Луций Афраний? – Крассовский одной рукой держал в руках гладиус, который не выпускал из рук с тех самых пор, как они отъехали от сожженных дотла Фурий, а другой крепко схватил за предплечье Луция Афрания. – Хорошенько подумай, прежде чем ты мне что-то скажешь сейчас.
Легат вздрогнул, сглотнул подкативший к горлу ком, видя, что острие меча Марка Робертовича направлено ему в бок, но все же нашел в себе силы и холодно ответил:
– Не могу знать, Марк Лициний.
Публий Лонг, видя напряжение Крассовского, осторожно опустил его руку.
– Как раз на это и рассчитывают рабы. Они хотят вывести нас из себя, – заверил опытный вояка.
– Ты… – Крассовский хотел было что-то сказать, но осекся и покачал головой, понимая, что не скажет ничего, что может пойти впрок делу.
Крассовский гулко выдохнул, долго смотрел на ярко горевшую надпись. Факелы подожгли накануне, перед их приходом к холму. Что все это могло значить, олигарх не знал, как вряд ли мог знать кто-то другой из их войска. Но предположение, которое выдвинул Лонг, больше всего напоминало реальность. Рабы хотели вывести римлян из себя, и, надо признать, это у них неплохо получалось. Марк Робертович болезненно отреагировал на странный посыл рабов. Как иначе, ведь Спартак в очередной раз пытался обвести его вокруг пальца! Все дело в том, что разведка, данные которой в последний раз поступили около часа назад, сообщала, что мёоезиец вместе со своим войском движется к Гераклее и не собирается останавливаться. Теперь уже легионы Крассовского подошли к Гераклее вплотную, за час Спартак должен был уйти вперед. Кто тогда поджег надпись на этом холме? Вопрос повис в воздухе. Ответа не было. Откуда он мог знать, если разведчики, на информацию которых полагался Марк Робертович, теперь были обезглавлены, а головы их покоились на факелах, вбитых в землю? Неужели подлый раб устроил засаду? Верилось в это с трудом…
– Какие распоряжения, Марк Лициний? Прикажете осмотреть местность? – спросил Консидий Лонг.
Олигарх вздрогнул. Слова легата вернули его к реальности.
– Нет, мы идем вперед! – оскалился Крассовский.
Лонг только пожал плечами, переглянулся с Луцием Афранием. Афраний прокашлялся.
– Марк Лициний, вам не кажется, что рабы могут устроить засаду? – спросил он.
– Если мы будем останавливаться каждый раз, когда увидим перед собой нечто подобное, то вряд ли догоним Спартака! – взвизгнул олигарх. – Я знаю все эти его уловки! Ты не думал, что он мог оставить у Гераклеи своих людей, которые специально подожгли надпись, чтобы сбить нас с толку и замедлить наш темп?
Легаты вновь переглянулись, но были вынуждены согласиться. Слова Крассовского звучали правдиво. Учитывая военный талант мёоезийца, его изворотливость и способность находить выход из ситуаций, в которых выхода, казалось бы, нет вовсе, можно было предположить, что Спартак своей надписью хотел сбить олигарха с ритма. Возможно, хитрый раб хотел заставить Марка Робертовича начать размениваться по мелочам. Но не тут-то было! Крассовский понимал, что в случае со Спартаком нельзя вступать в его вероломную игру. Вполне возможно, что через пол-лиги его войско вновь будет вынуждено остановиться, так как варвар выкинет очередной трюк, уже не с факелами, нет, но с чем-то, что отвлечет внимание Марка Робертовича от основной цели. Поэтому главное сейчас – не останавливаться.
– Вы все поняли, Лонг, Афраний? Только вперед! – повторил олигарх. – Сейчас же собирайте новую разведгруппу, и пусть нагоняют раба. Не жалейте сил и коней! Докладывайте обо всем лично мне или Лицию Фросту!
Хмурый ликтор, стоявший чуть поодаль, поднял руку. Легаты закивали.
– Сделаем, Марк Лициний! – заверил Публий Лонг.
– Считайте, что все исполнено, – подтвердил Луций Афраний.
Оба легата оседлали своих коней и отправились обратно к легионам. Крассовский проводил взглядом удаляющиеся силуэты вояк. На лице Марка Робертовича застыл хищный оскал. Послышались команды офицеров, войско медленно, набирая ход, двинулось дальше. Лиций Фрост помог Крассовскому оседлать коня. Он бросил последний взгляд на пламенную надпись из факелов и уже было приготовился присоединиться к легионам, как вдруг ликторы выхватили мечи, не успев оседлать своих жеребцов. Двое из них перекрестным шагом приблизились к олигарху. Один из них по отмашке Фроста вдруг резанул наотмашь коня Крассовского. Второй стремглав подхватил Марка Робертовича до того, как несчастный конь, заржав, завалился наземь. Олигарх не успел понять, что произошло, как в воздухе засвистели стрелы. Несколько из них мелькнули в том месте, где только что, сидя на своем коне, возвышался Крассовский. Сердце больно кольнуло – одна из стрел могла запросто оборвать жизнь незадачливого олигарха. Крассовский презирал доспехи, но прямо сейчас горько пожалел, что на нем не надеты торакс и шлем. На лбу выступил холодный пот, ноги, вдруг ставшие мягче разваренных макарон, подкосились. Если бы не Лиций Фрост, поволокший испуганного олигарха прочь, Марк Робертович так бы и остался стоять на месте, не понимая, что происходит. Без щитов, вооруженные лишь мечами, ликторы прикрыли Крассовского собственными телами, за что тут же поплатились. Невидимые стрелки били без промаха. Трое ликторов пало наземь, сраженные стрелами неприятеля насмерть. Лициний Фрост схватил одного из поверженных ликторов и, закрываясь телом, словно щитом, защитил себя и Крассовского от стрел невидимого врага. Остальные ликторы отступили к удалившимся на значительное расстояние легионам. В отступающих вылетело еще с десяток стрел, на этом все было кончено. Покушение сорвалось. В том, что это было покушение, не могло быть никаких сомнений. Как не могло быть сомнений и в том, что все это было дело рук Спартака! Мёоезиец сумел выманить его надписью с факелами! Все было сделано лишь для того, чтобы одним махом расправиться с олигархом! Марк Робертович почувствовал странное наслаждение от того, что Спартаку не удалось реализовать свой план. Он вдруг понял, что с перепугу выронил из рук свой меч и теперь был безоружен перед лицом врага. Щеки залило краской от мысли, что еще утром он хотел казнить всех до единого ликторов, включая Лиция Фроста, тогда как теперь эти люди, рискуя собой, спасли ему жизнь. Со стороны легионов не сразу поняли, что произошло, но теперь навстречу Крассовскому, оцепленному личной охраной, выдвинулись кавалеристы Луция Квинкция, прикрывшие отступление ликторов. Войско застыло, все внимание легионеров было приковано к чудом спасшемуся олигарху. Крассовский, с трудом взявший себя в руки, бросал взгляды на холм сквозь плотный кавалерийский строй. Надпись на холме почти затухла, но интересовало Марка Робертовича отнюдь не это. Он смотрел на верх холма, за надпись, туда, откуда летели стрелы. Никто из восставших не рискнул высунуть свой нос, чтобы броситься в погоню и попытаться вступить в рукопашную, чтобы довести дело до конца. Интересно, был ли среди нападавших сам Спартак? Он стиснул зубы, скрипнула стирающаяся эмаль. Крассовский не успел толком поразмыслить, чтобы ответить для себя на этот вопрос, – за его спиной вырос Луций Квинкций на вороном жеребце.
– Вы в порядке, Марк Лициний? Вы не ранены? – затараторил он.
Олигарх только лишь раздраженно отмахнулся.
– Слушай сюда! – рявкнул он.
Луций Квинкций вскинул подбородок, готовый слушать распоряжения проконсула.
– Найдите тех, кому пришло в голову стрелять по римскому проконсулу!
– Что прикажете сделать для этого, Марк Лициний? – уточнил начальник конницы.
– Сделайте что угодно, но если через два часа у меня не будет этих наглецов, то пеняй на себя! – прошипел олигарх.
Луций Квинкций склонил голову.
– Я сделаю все возможное, – пообещал он.
Военачальник было собрался уйти, но Марк Робертович остановил его.
– Еще! Прикажи потушить эту надпись! Запомни, у тебя есть два часа на все, легат! – строго повторил Крассовский.
Крассовский указал Луцию Квинкцию на надпись на вершине холма и прищурился. За надписью появились размытые силуэты. Сначала их было не больше дюжины, после их количество выросло, и вскоре непонятно откуда взявшиеся люди заполонили собой весь холм. Навскидку их было несколько тысяч человек.
– Вос…
Слова Луция Квинкция утонули в реве, который в этот миг разнесся в небесах над холмом. Восставшие вскинули мечи, приглашая римлян вступить в бой, чтобы прямо здесь и сейчас сойтись в последней битве не на жизнь, а на смерть.
Крассовский, не веря своим глазам, осматривал холм с тысячами восставших. Не нужно было иметь какой-то особой военной выучки, чтобы понять – рабы не имели никакого строя. Перед стройными рядами римского войска стояла многотысячная, но толпа. Вряд ли кем-то управляемая и ведомая. Не имеющая тактики и маневра на предстоящий бой. Как иначе можно было объяснить тот факт, что рабы тут же стремглав не перешли в наступление, как только поняли, что застали римлян врасплох? Первый же удар мог вывести из строя не одну манипулу, до того как офицерский состав сумеет разобраться в происходящем, легионеры перестроятся и нанесут ответный акцентированный удар. Первая же атака восставших могла оставить существенную брешь в легионе Квинта Ария, который был ближе всех к холму и казался не защищенным от внезапной проникающей атаки врага. Но отчего-то варвары, кучкующиеся на холме, не стали пользоваться имеющейся у них возможностью внезапной атаки, вместо чего все до одного рабы застыли на самой вершине холма. Несмотря на устрашающие, пробирающие до самых костей крики, никто не шел вперед. Крассовский, который раз за разом оказывался обыгран хитроумным варваром, пытался понять, что на этот раз готовит ему Спартак.
Сейчас, наблюдая за восставшими на холме, Марк Робертович впал в легкий ступор и не сразу обратил внимание на выросшего перед ним Луция Афрония, который стремглав прискакал через все войско к олигарху, как только узнал о покушении на проконсула. Легат выглядел обеспокоенным. Возможно, беспокойство Афрония вызвали показавшиеся на вершине холма бревна, которые восставшие зачем-то принялись складывать у склона холма.
– Вы в порядке, Марк Лициний? – спросил он.
– Лучше займись делом, Луций! Где Лонг? Куда подевался Варрон? – завизжал олигарх.
– Готовят войска! – отрезал легат.
– Это засада!
Луций Афроний бросил на Крассовского выразительный взгляд.
– Очень похоже, что от Спартака отделилась часть людей, лично мне видится, что враг хочет задержать нас под Гераклеей как можно дольше, Лициний Красс! Возможно, хочет отвлечь от основного маневра. – Легат замолчал, на какой-то миг покосился на олигарха, который не повел взглядом, поэтому Луций Афроний вернул взгляд на холм, до которого было не больше полутора стадиев по прямой. – Какие будут ваши распоряжения, проконсул?
– Не называй этих свиней людьми! Это рабы! – прорычал Крассовский, который пропустил мимо ушей большую часть слов легата, но, заслышав, что Луций Афроний называет Спартака и его приспешников людьми, быстро вышел из себя.
– Рабы, – охотно поправился легат и на всякий случай кивнул, поспешно соглашаясь с Марком Робертовичем, небезосновательно считая, что сейчас не самое подходящее время для споров и пререканий.
– Среди них есть Спартак? – Глаза Крассовского нездорово блеснули.
Луций Афроний медленно покачал головой.
– Не думаю, – сказал он.
К этому моменту легион Квинта Ария перегруппировался и уже готов был встретить неприятеля лицом к лицу в полном вооружении. По тревоге в полную боевую готовность были приведены остальные легионы. Даже навскидку римлян было в разы больше рабов.
– Ты уверен? – прошептал он.
– Не могу говорить наверняка, – пожал плечами легат.
Крассовский, лицо которого сделалось бледным и осунулось, закашлялся. Глядя прямо в глаза Луция Афрония, олигарх медленно провел большим пальцем у шеи, показывая жестом, что он хочет перерезать глотку своему врагу.
– Они стоят на холме, мы не сможем ударить по восставшим разом. Разумнее будет выманить рабов на себя или ударить по ним из артиллерии, прямо в толпу. Безусловно, на подготовку уйдет некоторое время…
– Бей сейчас! – перебил Афрония Крассовский, тяжело сопя. – Если ты считаешь этого вождишку-раба великим полководцем, то подумай, куда он может устремить свой взгляд, пока мы будем терять время на этом холме! Приди же ты в себя!
Слова Крассовского убедили Луция Афрония, который принялся растерянно тереть лоб, сделавшийся красным от прилившей крови.
– Вы правы, Марк Лициний… Рим… – выдавил он. – Что прикажете делать? Какими будут ваши распоряжения?
Крассовский поднял руку и со всей силы сжал ладонь в кулак, так, что послышался хруст костяшек.
– Просто сотрите их в порошок!
Афроний резко развернул своего коня и поскакал к собравшимся чуть поодаль военачальникам. Несколько минут они о чем-то переговаривались, по всей видимости, обсуждая план. Наконец, поскакали каждый к своему легиону. Луций Афроний, теперь уже вместе с Консидием Лонгом и Марком Муммием, двинулись к горнистам, которые должны были подать сигнал о всеобщем наступлении. Раздался протяжный звук буцины, который предзнаменовал наступление Квинта Ария, чей легион томился в ожидании и первым атаковал восставших. Марк Робертович чувствовал приятный холодок предвкушения. Было благоразумней отойти подальше, в место, откуда он сможет наблюдать за предстоящим сражением в полной безопасности.
* * *
Восставшие, оккупировавшие холм, не замолкали ни на минуту, в один голос выкрикивая кличи, а когда легион Квинта Ария двинулся по склону вверх, чтобы первым вступить в бой с частью армии Спартака, оставленной рабом под Гераклеей, принялись бить мечами о щиты. Марк Робертович усмехнулся, полагая, что с минуты на минуту Арий положит конец этому сброду отчаянных мерзавцев и неудачников. Олигарх разделял мнение командира центра его объединенного войска Варрона, полагавшего, что для расправы с кучкой мятежников вполне хватит легиона одного из лучших легатов. Поэтому ни один из легатов не спешил отдавать приказ поддержать атаку Ария. Крассовский нашел глазами Лонга, Муммия и Афрония. Все трое внимательно наблюдали за ходом сражения верхом на своих конях. Лица военачальников не выражали никаких эмоций. Крассовский отбросил сомнения прочь.
Расстояние между восставшими и римскими легионерами стремительно сокращалось. Арий выстроил легион в две линии по пять когорт. Ощетинившись «черепахой», легионеры, подгоняемые офицерами, достали пилумы, но прежде чем в воздух полетел первый пилум, восставшие вдруг схватили бревна, доселе лежавшие у их ног. Рабы, в большинстве своем обладающие недюжинной силой, с легкостью принялись скатывать бревна со склона холма, к ногам легионеров. Поленья, весом не меньше сотни килограммов каждое, играючи покатились вниз, спуск придавал им невиданное ускорение.
Первые бревна врезались в римский строй, сбивая легионеров, будто кегли на дорожке боулинга. В стороны полетели готовые к броску пилумы, сбой дала «черепаха», наземь попадали щиты. Гигантские бревна смяли первые четыре шеренги римлян, заметно проредили пятую и остановились лишь на шестой, когда усилиями легионеров, подставлявших под катящиеся бревна скутумы, их удалось остановить. Послышались первые крики раненых. Тех, кому не посчастливилось угодить под бревно, буквально вкатало в землю, словно катком. У многих оказались поломаны ноги, кто-то чудом уцелел, сумев перепрыгнуть катящееся бревно, впрочем, таких было меньшинство, особенно в первых двух шеренгах, на которые пришелся главный удар. Несколько десятков бревен сбили атакующий порыв наступающих, но прежде чем легионеры пришли в себя, восставшие стремглав бросились вперед. Это была неподготовленная, полная эмоций атака большой вооруженной толпы людей, больше напоминающая самый настоящий сумбур. Возможно, именно поэтому восставшим удалось заставить римлян отступать.
В рукопашной схватке римляне отступили, не в силах сдержать титанический натиск врага. Марк Робертович, который уже был готов броситься к своим легатам, спокойно наблюдавшим за схваткой со стороны, не сразу смекнул, что отступление – часть плана хитрого и искусного легата Квинта Ария. Римлянин пытался вытянуть восставших с холма вниз, где повстанцев могли бы встретить остальные части римской армии, стоявшие сейчас без дела. Олигарх про себя отметил, что ни один из легионеров, наученных горьким опытом повторных децимаций, проведенных им накануне, не показал спины в этом бою. Немаловажную роль в бою играл пример Квинта Ария, который личным мужеством удерживал железную дисциплину в собственном легионе. Будто ошпаренный, легат успевал сражаться с восставшими и одновременно метался на своем гнедом жеребце между манипулами, раздавая приказы центурионам.
Отданный легатом приказ начал осуществляться. Легион Квинта Ария разделился надвое, по центру образовался проем-петля, куда легат хотел заманить восставших, чтобы сомкнуть фланги, как тиски. Восставшие, видя маневр легата, вдруг резко отступили обратно на вершину холма. Наступление, казавшееся поначалу сумбурным, вдруг перешло в грамотное тактическое отступление, что поставило в тупик Ария, посчитавшего, что одним удачным маневром ему удастся поставить жирную точку в этом бою. Но каково же было удивление Крассовского, когда на вершине холма вновь показались бревна. Восставшие принялись метать ими по легионерам Квинта Ария, которые в этот момент еще не успели вернуться к привычному строю. Семь бревен, сорвавшихся с вершины склона на огромной скорости, покатились вниз. Два из них врезались в правый фланг римского легиона, одно в левый, тогда как четыре бревна, получив максимальное ускорение из-за отсутствия центра в легионе, попросту смели целую манипулу, оставив за собой бреши из человеческих тел и полос крови.
Видя, что маневр Квинта Ария провалился, Луций Афроний отдал распоряжение легату Марку Петрею, одному из ветеранов Помпея, который повел свой легион в обход холма, рассчитывая зайти в тыл врага и ударить со спины. Не остались в стороне Марк Муммий и Публий Лонг. К холму с правого фланга выдвинулся помпеянец Гай Сульпиций Гальб, легион которого высоко ценился Помпеем. С левого зашел Гай Помпоний. Легаты должны были обойти холм с флангов, чтобы попытаться ударить восставших с двух сторон, а вместе с легионами Квинта Ария и Марка Петрея попросту отрезать восставших от всяческой связи с внешним миром. Окружить их и разбить. Крассовский нетерпеливо потер рука об руку.
Квинт Арий, который воспринял постигшую его неудачу как личное оскорбление, вновь перевел свой легион в решительное наступление. У восставших кончились последние бревна, которыми они значительно потрепали нервы римлян, поэтому никаких видимых препятствий на пути Ария больше не было. Озлобленные неудачей, ветераны подгоняли более молодых легионеров, желая вновь сойтись в рукопашной схватке с рабами. Эвокаты первыми бросили свои пилумы, которые на этот раз достигли цели. Несколько десятков восставших завалились наземь, сраженные грозным оружием легионеров. Остальные рабы спрятались за щитами и почти сразу ответили залпом стрел. Впрочем, все до одной стрелы попали в «молоко», пришедшись на скутумы римских солдат, которые, дождавшись паузы между очередной стрельбой, ринулись на восставших, чтобы перевести схватку в рукопашную. Прежде чем первые шеренги легионеров столкнулись с первыми шеренгами восставших, эвокаты поразили пилумами не один десяток потерявших бдительность рабов, которые бросились навстречу римлянам с шашками наголо.
Крассовский с улыбкой на лице наблюдал за своим любимцем Квинтом Арием. Легат вознамерился перерубить узел, не видя больше возможности развязать его до того, как к делу подключатся Помпоний, Петрей и Гальб, двое из которые наверняка жаждали проявить себя в бою перед новым главнокомандующим, а третий хотел укрепить хорошее мнение о себе. Не меньше остальных проявить себя хотел сам Квинт Арий, репутация которого в этот момент повисла на волоске, а правильность перевода на элитный правый фланг могла показаться спорной. Легат перешел на откровенный навал, намереваясь продавить восставших и заставить рабов капитулировать. Следовало рискнуть и сыграть на опережение. Манипулы римлян клиньями врезались в ряды рабов, сея повсюду смерть и горе. Восставшие под натиском легионеров просели, но выдержали. И если когорта, в составе которой сплошь и рядом были одни эвокаты, буквально вгрызлась в глубь толпы рабов, полосуя налево и направо своими мечами и не неся на своем пути практически никаких потерь, то остальным легионерам пришлось гораздо сложнее. Восставшие нашли в себе силы ударить в ответ. Три когорты первой линии из пяти, не в силах справиться с напором рабов, отступили.
Несмотря на неорганизованность атаки Квинта Ария и мужество восставших, рабы очень скоро не выдержали натиска и отступили, щедро орошая каждый сданный шаг кровью врага. На глазах Марка Робертовича несколько десятков восставших показали спины, за что тут же были наказаны другими повстанцами. Предателей убивали на месте, не давая тем возможность покинуть поле боя и разладить дисциплину в рядах мятежников. Стоило отдать должное повстанцам и, возможно, взять подобный ход себе на вооружение. Вытесняемые силами Квинта Ария, восставшие уступили римлянам верх холма и спустились на склон, откуда было гораздо сложнее обороняться, нежели на выгодной верхней позиции. Несмотря на кажущуюся близость разгрома повстанцев, легион Квинта Ария терпел чудовищные потери. Телами покрыло холм, и олигарх был готов ручаться, что римлян среди трупов ничуть не меньше, чем тел рабов. Арий показал сегодня хороший спектакль, но как бы ни было хорошо представление, оно рано или поздно должно было закончиться. Настал черед объявлять апофеоз. Слева и справа почти одновременно появились силы Гальбы и Помпония. Уже через миг по отмашке центурионов в восставших полетели первые пилумы, которые будто серпы, срезающие стебельки пшеницы в поле, срезали целые ряды рабов. Повстанцы больше не показывали спин. Рабы стояли насмерть, не уклонялись от боя, и даже когда в тыл восставших последовал разрушительной силы удар Марка Петрея, мятежники ответили дружным боевым кличем. Квинт Арий, сражающийся на своем жеребце в первых рядах, сошелся в схватке с каким-то варваром. Восставший, единственный из множества убитых легатом воинов, сумел отразить стремительный удар Ария и в следующий миг атаковал в ответ. Крассовский вздрогнул, не веря своим глазам. Бессознательное тело легата рухнуло наземь, а варвар коротким движением своего меча обезглавил полководца и поднял голову Ария на вытянутой руке. Над толпой восставших раздались крики:
– За свободу!
– Спартак!
Марк Робертович вспомнил пророческие слова, которыми встретил их холм накануне, и невольно вздрогнул, видя, как четыре легиона его армии пропускают остатки сил рабов через самую настоящую мясорубку.
* * *
Попытки обезоружить остатки войска восставших и взять рабов в плен потерпели крах. Люди сражались до последнего, предпочитая смерть на поле боя от честного меча позорной казни и унижениям, которые бы их ждали в стане римлян. Горстка восставших, которым по злому року не посчастливилось испустить последний дух до того, как на них наткнулись ищейки Крассовского, пообещавшего по сто динариев серебра каждому, кто приведет к нему живого раба, сейчас была выстроена в шеренгу. Марк Робертович не скупился и заявил, что по возвращении в Рим каждый из легионеров, принимавший участие в поимке восставших, получит двойное годовое жалованье. Четыреста пятьдесят динариев серебра являлись крупной сумой и отличным стимулом для вояк.
Рабов усадили на колени, связали руки за спиной, того, кто сопротивлялся, избили, лишив повстанцев последних сил на какое-либо сопротивление, но отнюдь не сломав их дух. Двое несчастных не выдержали устроенной легионерами трепки, потеряли сознание и, к своему огромному счастью, умерли, что привело в неописуемую ярость Крассовского, с трудом сдержавшего себя от идеи отправить следом на тот свет самих горе-палачей. Теперь в распоряжении Марка Робертовича осталось ровно тринадцать человек. Тринадцать из нескольких тысяч восставших, которые этой ночью попытались перекрыть проход войску римлян у злополучного холма. Сейчас эти люди смотрели в лицо своим победителям без толики страха. Глаза их были полны безразличия. Все до одного пленные понимали, что дело всей их жизни теперь подошло к концу. Их борьба за свободу оказалась закончена. Им нечего было терять, впрочем, ничего обрести они тоже не могли. Это была кучка смертников, которые все до единого давно смирились со своей участью.
Среди тринадцати пленных рабов особо выделялись трое, которых легионеры уже успели прозвать безумцами. Все трое высокого роста, бородатые, с длинными, спадающими на плечи волосами. Настоящие громилы, воины и, как заверили Крассовского его легионеры, опытные гладиаторы. Все это указывало на то, что троица играла заметную роль в иерархии восставших и, должно быть, занимала особое положение в их рядах. Вполне возможно, это были офицеры Спартака и единственные из многих тысяч восставших рабов, кто продержался в битве на холме до конца. Если бы не многочисленные раны, которыми были усыпаны их тела, а также многократное численное превосходство римских легионеров, вряд ли бы троицу безумцев удалось взять живьем и обезоружить. Дрались они, как загнанные в угол дикие звери, не зная пощады и разя наповал своих врагов. Но даже эти храбрецы ничего не смогли поделать, когда против них разом вышло несколько десятков легионеров, буквально скрутивших их в бараний рог. Эти трое были неразговорчивыми и с тех пор, как попали в плен, не проронили ни единого слова. Впрочем, если не считать грека, который, лишившись пальца, тут же потерял рассудок и начал умолять римлян о пощаде, ни один пленный не сказал легионерам ничего того, что могло бы выдать нынешнее месторасположение Спартака. Единственное, что удалось узнать после того, как еще один пленный, престарелый кельт, лишился уже двух пальцев на разных руках, было то, что Спартака среди этих людей не было. Впрочем, Марк Робертович это знал и так.
Олигарх лично явился к рабам. Сейчас он медленно бродил вдоль шеренги со взятыми в плен повстанцами и рассматривал истекающих кровью пленников. Во взгляде Марка Робертовича застыло презрение, на лице запечатлелась усмешка. Неудивительно, что внимание олигарха привлекла та самая троица храбрых бойцов. Троица наверняка знала, куда продолжил свой путь Спартак. Безусловно, они расскажут много чего интересного, а заодно облегчат олигарху и без того сложную жизнь.
– Эти? – Он указал на стоявших на коленях Ганника, Икрия и Тарка, чьи руки были связаны за спиной. – Вы…
Олигарх запнулся и не договорил. Он всмотрелся внимательней в лицо одного из рабов и вздрогнул. Перед ним сидел убийца Квинта Ария. Могучий варвар, сумевший разобраться с легатом, будто с неумехой.
Легионер из охраны пленников коротко кивнул на троих могучих гладиаторов, заметно выделяющихся из остальных рабов.
– Дрались как угорелые, – закивал он.
– Выведи их из строя! Живо! – скомандовал олигарх, чувствуя, как тело пробила дрожь.
Шестеро легионеров-охранников подскочили к гладиаторам, схватили их под мышки и силком выволокли вперед. Крассовский внимательно осмотрел пленников. Несмотря на многочисленные тяжелые ранения, несовместимые с жизнью, двое из трех гладиаторов нашли в себе силы смотреть олигарху прямо в глаза. Третий же, на вид кельт, лицо которого полностью залила кровь, теперь уже начавшая запекаться, обессиленно уронил голову на грудь и сипло дышал. Именно он обесчестил Квинта Ария на поле боя, обезглавил легата и опозорил его перед легионерами. Глаза варвара были полузакрыты, взгляд затуманен, а левый глаз скрывался под огромной гематомой, которую успели оставить гладиатору легионеры, когда пытались усадить непокорного пленника на колени. Казалось, с минуты на минуту могучий гладиатор испустит дух.
– Он вообще живой? Говорить может? – спросил Крассовский пренебрежительно.
– Как видите, дышит, Марк Лициний, – пожал плечами озадаченный вопросом олиграха легионер. – А говорить он не говорил, молчит, как и остальные.
Крассовский осторожно пнул кельта кончиком своего сапога. Показалось, что удар не вызвал никакой реакции гладиатора. Он все так же сипло дышал, голова наклонена, по подбородку стекает кровь вперемешку со слюной. Марк Робертович знал, что руки кельта крепко связаны за спиной веревкой, но все равно решил обезопасить себя и не стал подходить к пленнику близко, чтобы в случае чего в дело могли вступить ликторы, которые были всегда начеку. Стоило помнить, что именно этими руками кельт сумел отрубить голову не самому последнему мечнику республики Квинту Арию.
– Судя по тому, что мне удалось видеть на поле боя, ты отличный воин, – мило улыбаясь, начал свою речь Крассовский. Говорил он вкрадчиво, пытаясь понять, слышит ли его кельт. – Знаешь, я бы заплатил тебе кучу серебра, если бы только шарики в твоей голове зашли за правильные ролики и ты бы выбрал правильную сторону до того, как началась эта война, но увы, – хмыкнул олигарх.
Кельт ничего не ответил. Впрочем, Крассовский отнюдь не рассчитывал, что пленник заговорит вот так просто, сразу.
– Это мой небольшой комплимент от победителя проигравшему, – продолжил Крассовский. – Ведь если бы ты изъявил желание перейти на мою сторону сейчас, то я попросту велел бы убить тебя, – жестко, с металлом в голосе заявил олигарх. – И ты умрешь, потому что я не прощаю убийц своих друзей!
Некоторое время Крассовский молчал, с любопытством рассматривая гладиатора, который казался ему настоящей машиной для убийств. На секунду олигарх задумался, что было бы, если бы он встретился с таким человеком лицом к лицу на поле брани, но быстро выбросил мысли из головы, когда перед глазами возникла отрубленная с плеч голова Ария.
– Как тебя зовут? – сухо спросил Марк Робертович.
Показалось, что гладиатор вновь промолчит, но буквально в следующий миг гладиатор издал какой-то едва различимый звук. То ли это был стон, то ли он сказал какое-то нечленораздельное слово. Крассовский прислушался и даже подошел ближе, но тщетно. Пленник замолк. Тогда Марк Робертович медленно коснулся указательным пальцем колотой раны на предплечье гладиатора. Кельт вздрогнул, показалось, что тело его пронзил электрический разряд, настолько сильна была боль.
– Мне повторить свой вопрос или ты ответишь прямо сейчас, дабы не накликать беды? – спросил он, не убирая палец с раны. – Впрочем, мне глубоко наплевать на то, как тебя зовут. Меня интересует другое. – Марк Робертович сверкнул глазами. – Где Спартак?
В этот миг Крассовский поймал на себе полные ненависти взгляды двух других гладиаторов, в глазах которых до этого момента можно было прочитать только лишь безразличие, а когда олигарх посмотрел на пленника, с которым вел разговор, то вздрогнул от неожиданности. На него смотрели немигающие, полыхающие гневом глаза гладиатора, которые буквально впились в душу Марка Робертовича, желая сожрать его изнутри. Одновременно с пылающим в глазах кельта гневом показалось, что во взгляде гладиатора запечатлелась вся боль, которую он испытывал сейчас. От неожиданности Крассовский отдернул палец с раны на предплечье кельта и подался назад, но быстро взял себя в руки, понимая, что связанный кельт не представляет для него никакой опасности, несмотря на свой устрашающий внешний вид.
Будучи раздражен еще сильнее прежнего, Крассовский ехидно улыбнулся и вернул палец на рану, пуще прежнего надавил, чувствуя, как палец входит в плоть. Обезображенное лицо Ганника побледнело, послышался едва различимый утробный стон, но несмотря на это кельт не проронил ни единого слова в ответ. Пленник вновь уронил подбородок на грудь и тяжело задышал. Улыбка на лице Марка Робертовича исчезла. Он аккуратно сел на корточки перед воином, рывком приподнял его голову за волосы и пристально взглянул ему в глаза. Стоило признаться, мужества гладиатору было не занимать. Как могучий кельт терпел боль, подобную этой, оставалось только догадываться. Крассовский вздрогнул при мысли, что было бы, если подобная участь постигла бы его. Подобные мысли следовало как можно быстрее отгонять прочь.
– Где Спартак? – прошипел он, повторяя свой вопрос, на который до сих пор не был получен ответ.
Ответа не было. Крассовский, понимая, что задает свои вопросы в пустоту, отпустил гладиатора, голова которого упала на грудь и завалилась немного набок. Олигарх брезгливо вытер кровь кельта о край своей тоги.
– Вам помочь, Марк Лициний? – спросил тот самый легионер, с которым Крассовский уже имел диалог вначале.
Олигарх ответил что-то нечленораздельное, но стоило понимать, что помощь ему явно не нужна и проконсул желает справиться своими силами. Теряя терпение, Крассовский врезал увесистую пощечину гладиатору.
– Ты будешь говорить, свинья? Или я прикажу четвертовать тебя немедленно! – закричал он, не в силах сдержать нахлынувшие эмоции.
Гладиатор вскинул голову и, несмотря на всю боль, которая ломала и крутила его тело изнутри и снаружи, выдавил из себя нечто наподобие улыбки. Провел языком с внутренней стороны щеки и, набрав полную грудь воздуха, плюнул Крассовскому прямо в лицо. Подкрашенная кровью слюна угодила олигарху прямо в лоб. Марк Робертович попятился, вытирая с себя плевок. Ликторы схватились за фасции, но олигарх тут же поднял руку, приказывая им остановиться.
– Прочь! Я сам! – тяжело дыша, прорычал он.
Вне себя от ярости, Крассовский подбежал к гладиатору и одну за другой нанес наглому кельту несколько увесистых оплеух. Голова гладиатора болтнулась, будто у тряпичной куклы. Олигарх схватил его за грудки и прошипел, проглатывая слоги, запинаясь, из-за чего половина его слов сделалась неразборчивой, а речь невнятной:
– Собака! Я убью тебя…
Он не успел договорить, потому что в этот момент громила кельт вдруг со всего маху врезал олигарху лбом в нос. Крассовский схватился руками за лицо, попятился и рухнул на пятую точку. Между пальцами засочилась кровь, олигарх закашлялся, тогда как гладиатор одним прыжком поднялся с колен на ноги и стремглав бросился вперед на успевшего оголить клинок легионера. Увесистым ударом колена в прыжке кельт врезал в скулу несчастного. На землю полетели выбитые зубы, лицо превратилось в пюре, и, будто мешок, набитый картошкой, римлянин рухнул навзничь. Действия кельта стали сигналом для двух других гладиаторов из храброй троицы, которые, не теряя времени, вскочили на ноги и вступили в схватку с окружающими их легионерами. Тем временем кельт, тщетно попытавшись высвободить руки, взревел и бросился на замершего в нерешительности Крассовского, готовый разорвать своего главного врага на куски, но не успел гладиатор сделать и нескольких шагов, как топор, вставленный в фасцию, вспорол несчастному живот. Лиций Фрост оказался начеку и перегородил подход к олигарху. Кельт издал предсмертный стон и упал.
Видя согнувшееся в предсмертной муке тело могучего кельта, Крассовский заверещал, указывая на гладиаторов, которые продолжили сражаться с легионерами со связанными руками. Римляне уже вытащили свои мечи и готовы были покончить с храбрецами.
– Не смейте их убивать! Свяжите их! Свяжите им ноги!
Сразу восемь легионеров, а вслед за ними опомнившиеся ликторы тут же бросились выполнять данное им поручение и, завалившись на гладиаторов, принялись связывать их ноги. Один из легионеров помог подняться на ноги Крассовскому. Кто-то принес тряпку, которой Марк Робертович прикрыл разбитый гладиатором нос. Олигарх с сожалением осмотрел свою тогу, которая оказалась испорчена обильно пролитой кровью. Лиций Фрост с невозмутимым выражением лица осмотрел рану Крассовского.
– Вы в порядке, Марк Лициний? – спросил он.
– У меня сломан нос! Как я могу быть в порядке, если мой нос сломан! – прошипел олигарх, побагровев от злости.
Нос буквально горел огнем. Крассовский попытался дотронуться до него, но тут же отдернул руку, боль была нестерпимая. Не хотелось и думать, как здесь, не имея подходящих средств и развитой медицины, справятся с переломом. Крассовский успокоил себя мыслью, что он, должно быть, не первый, кому ломают нос, и раздраженно сплюнул мокроту наземь. Настроение испортилось вконец. Стоило проявлять больше осторожности впредь, особенно с такими нелюдями, как рабы, для которых чуждо любое человеческое понимание.
Взгляд олигарха остановился на гладиаторах, которые за время короткой схватки успели получить несколько увесистых оплеух и теперь корчились на земле от боли. Остальные девять рабов, оставшиеся в стороне от схватки, после случившегося с безумцем кельтом наконец опустили головы на грудь, решив не испытывать свою судьбу, понимая, что ситуация накалилась до предела. Легионеры принялись связывать их ноги, не имея на то никакого распоряжения Крассовского, но подстраховываясь, чтобы рабы не смогли выкинуть никакой номер. Когда все было готово, легионеры на всякий случай обнажили свои мечи. Олигарх не торопился, понадобилось некоторое время на то, чтобы Марк Робертович пришел в себя после выпада гладиатора. Теперь, когда оставшаяся дюжина пленных, среди которых все еще оставались опасные гладиаторы, была связана не только по рукам, но и по ногам, следовало вернуться к делу и наконец получить ответ на свой вопрос. Слишком много времени оказалось потеряно на сражение у холма, тогда как Спартак скрылся с частью своего войска в неизвестном направлении. Стоило разузнать чего бы то ни стоило, где он и какова следующая цель раба.
– Есть кто-то из вас, кто желает говорить добровольно? – бубня через нос, спросил олигарх.
Он обвел взглядом пленников и остановился на восставшем, который ранее умолял Крассовского отпустить его обратно в хозяйский дом. Бедолага вместе с отрезанным указательным пальцем на левой руке, который теперь валялся у его ног, потерял последние силы. Тело несчастного пробивала мелкая дрожь, он бредил и весь взмок. Второй раб, пожилой кельт, оказавшийся менее сговорчивым и лишившийся сразу двух пальцев на обеих руках, и вовсе потерял сознание от кровопотери. Восставший завалился вперед, уткнувшим лбом в землю.
Крассовский кивком указал легионерам, чтобы те вывели этих двух пленных из строя вон, и легионеры тут же бросились выполнять его поручение. Олигарх, держась за сломанный нос, переглянулся с Лицием Фростом.
– Если они не хотят говорить по-хорошему, будет по-плохому. Развяжите им языки, – бросил он.
– Будет сделано! Юлий Порций, заставь их говорить! – Фрост обращался к одному из ликторов, смуглому молодому человеку небольшого роста и с ранней сединой.
Тот кивнул и направился к рабу, который замыкал строй пленных слева. Крассовский проводил бойца взглядом, наблюдая, как тот вытаскивает на ходу кинжал. Юлий подошел к пленнику, схватил его за волосы на затылке и запрокинул несчастному голову, после чего въехал коротким ударом рукояти кинжала по носовой перегородке. Раздался хруст ломаемой в крошку кости. Олигарх, который только что испытал нечто подобное на себе, поморщился и опустил взгляд. Раб взвыл, попытался вывернуться, но, связанный, только лишь повис на собственных волосах, все так же удерживаемый ликтором олигарха.
– Это вместо привета, да, Слон? – насмешливо фыркнул один из ликторов.
Слон, как, видимо, называли в узких кругах молодого ликтора, удерживающего за волосы раба, не обратил на слова товарища никакого внимания. Раб в его руках начал давиться собственной кровью, которая полилась из носа ручьем, поперхнулся, закашлялся. Юлий наконец-таки отпустил руку, сжимающую волосы несчастного, а потом зачем-то вдруг одним махом перерезал веревку, которой были перевязаны руки бедолаги. Восставший тут же схватился за нос руками и тяжело застонал. Слон дал рабу некоторое время на то, чтобы прийти в себя, а потом с каким-то остервенением схватил руку восставшего, потянул ее на себя, заваливая бедолагу наземь, и с силой вдавил кинжал в палец перепуганного до смерти раба.
Юлий принялся что-то нашептывать на ухо несчастному рабу, поэтому Крассовский, который находился на некотором расстоянии от происходящего, не мог разобрать ничего, кроме бессвязного набора шипящих звуков. Однако подходить ближе, чтобы расслышать то, о чем говорит Слон, отчего-то не хотелось. Во многом потому, что, даже не договорив и не дав ничего сказать пленному, Юлий Порций вдруг пригвоздил ладонь пленника к земле кинжалом, будто гвоздем, вонзив его по самую рукоять. Он обнажил меч, один за другим отрезал все пальцы на руке несчастного раба, который закричал благим матом, видя, как его пальцы падают наземь, а из ран льется кровь. Слон, которому происходящее приносило явное удовольствие, тут же оторвал кусок от своей тоги и затолкал получившийся кляп в рот пленнику. Другим куском он перемотал рабу руку. При виде жестокой сцены насилия двое пленников тут же потеряли сознание. Слон подскочил на ноги и тут же перерезал им горло. Молча, не пытаясь привести пленников в чувство.
Крассовский, к горлу которого подкатил ком, повернулся к Лицию Фросту и с трудом выдавил из себя:
– Мне надо знать, где Спартак, что он вытворяет…
– Он знает, что делает, – усмехнулся Фрост.
– Осталось всего семь человек! – возмутился олигарх.
Лиций Фрост не посчитал нужным отвечать. Марк Робертович замолчал и поправил тряпку, которой прижимал набухший нос. Юлий Порций, успевший жестоко расправиться с тремя пленниками, подошел к четвертому, который смотрел на охранника с нескрываемым ужасом во взгляде.
– Где Спартак? – коротко спросил Слон.
– Не убивайте меня, я… – Раб не успел договорить, потому что меч Слона, которым он только что умело расправился с двумя потерявшими сознание пленниками, теперь разрезал горло еще одному бедолаге, который завалился на бок, уставившись пустыми, уже ничего не выражающими глазами на своего обидчика.
Крассовский стиснул зубы и, теряя выдержку, переступил с ноги на ногу. Юлий Порций взял паузу, прежде чем подошел к следующему пленному. Он оглядел проделанную работу, с надменным выражением на лице вытер кровь с кинжала и меча, после чего принялся медленно водить лезвием меча о лезвие кинжала, издавая противный скрежещущий звук. Кожа раба покрылась мурашками. Желваки на его скулах ходили, на лице запечатлелась боль. Пленным оказался один из двух гладиаторов, тех самых, которые устроили накануне дебош. Слон спрятал свой меч в ножны и склонился над гладиатором. Похлопал ладонью его по щеке.
Утихли легионеры, отвешивающие колкие шуточки в адрес друг друга и пленников. Самодовольно скрестив руки на груди, за происходящим наблюдали ликторы во главе с Лицием Фростом. На холме, где происходило все это действо, повисло молчание, поэтому Крассовский отчетливо сумел расслышать слова Слона, после того как боец разрезал пленнику веревку и освободил затекшие руки.
– Я расскажу тебе, что будет сейчас. Да? Ты готов слушать? – Понимая, что от гладиатора можно ожидать чего угодно, Слон приставил кончик кинжала к его шее. Вдавил его, проколов кожу, из ранки потекла тонкая струйка крови.
Порций аккуратно смахнул каплю с шеи пленника и облизал. Казалось, что гладиатор смотрит на Слона все с тем же безразличием во взгляде, но Марку Робертовичу, который считал себя неплохим знатоком человеческой души, показалось, что гладиатор испытывает самый настоящий ужас. Звериный, из тех, с которым нельзя совладать.
Слон продолжил.
– Если ты сейчас вытянешь руки и спокойно, без лишних движений положишь их на землю, то ты лишишься пальцев, – улыбаясь говорил он. – Если ты не захочешь делать этого, то мне не останется выбора, как отрубить тебе обе кисти.
Как бы ни храбрился гладиатор, но после этих слов лицо пленника приобрело меловый цвет.
– Я…
– Тсс! Я не все сказал. – Слон поднес указательный палец к губам, призывая раба замолчать.
Пленник силой заставил себя молчать.
– Затем мы повторим то же самое с ногами, после с языком, – продолжил он. – Последнее, чего ты лишишься, прежде чем я отпущу тебя, будут твои глаза. – Слон медленно провел пальцами по глазам раба, немного надавливая на глазное яблоко. – Как ты думаешь, увидев это, остальные захотят говорить? Или после того, как ты лишишься рук, захочешь говорить ты? – философски закончил он, надавив чуть сильнее на горло гладиатора острием кинжала. – Вопрос остается прежний! Где мёоезиец? Где твой вождь, раб?
Гладиатор закрыл глаза и протянул вперед руку, растопырив пальцы.
– Режь, – выдавил из себя он.
Слон выругался и схватил руку гладиатора, уже готовый отрезать его палец, но в этот момент второй гладиатор, все это время с ужасом и невероятной болью, любовью в глазах наблюдавший за происходящим, сказал:
– Я скажу, куда двинулся Спартак, только не трогайте Икрия!
Назад: Глава 11
Дальше: Глава 13
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий