Васек Трубачев и его товарищи

Глава 40
Девочки

Девочки забрасывали ребят вопросами. Потащили их в хату, усадили за стол, подкрутили фитиль в лампе. Мальчики наконец пришли в себя.
– Ну да, живы!.. Только так страшно было, так страшно!
Девочки, прижавшись друг к другу, стали тихонько рассказывать. Голоса их часто прерывались:
– …К вечеру около Жуковки, над самой дорогой, появился фашистский самолёт. Он летел низко-низко… И потом начал бомбить шоссе. Кроме грузовика, на дороге была телега с людьми… Лошадь понесла… Малыши испугались, начали плакать. Тогда шофёр подъехал к самому лесу… под деревья… А Екатерина Михайловна… она, бедная, схватила детей…
Нюра всхлипнула. Малыш, который всё время не отходил от неё, беспокойно заёрзал на скамейке.
Валя Степанова улыбнулась дрожащими губами, знакомым движением откинула со лба разлетающиеся тонкие волосы:
– А на дороге взлетела телега… И около неё со свистом посыпалось что-то…
– Пули, – подсказала Лида Зорина. Она не плакала, но глаза у неё были красные.
– …Шофёр закричал, чтобы мы прыгали с машины и бежали в лес. А няня схватила ребят, обняла и ничего не понимает… Тогда Екатерина Михайловна тоже закричала: «Прыгайте, прыгайте! Берите детей!» Нюра первая спрыгнула, схватила Павлика…
– Нюра меня схватила… – серьёзно сказал малыш, прижимаясь головой к боку Синицыной.
– А мы с Лидой одну девочку… Гальку… Она толстая, тяжёлая и за няню уцепилась… Мы её еле-еле вдвоём с Лидой в лес… бегом… а дальше… – Валя широко открыла голубые глаза и крепко стиснула ладони. – Всех убили…
– Всех, всех! – с ужасом прошептала Лида. – Бомбой…
Нюра Синицына прижалась щекой к тёплой головёнке прильнувшего к ней Павлика. Одинцов ничего не спрашивал; от страшной картины, нарисованной девочками, у него рябило в глазах. Вспомнился разбитый грузовик, одинокий столбик, могила, на которую они с Васьком положили вчера цветы… И ему казалось чудом, что девочки, которых они оплакивали, живы. И ещё одно чувство волновало Колю: он с торжеством вспоминал о ночном происшествии на шоссе. Это была месть за погибших детей, за слёзы девочек! Но Коля не смел сказать об этом. Он вопросительно смотрел на Васька.
Васёк тоже ничего не сказал. Он притянул к себе Павлика, потрогал его худенькие плечики, неловко потрепал по голове:
– Октябрёнок…
– Братик, – поспешно сказала Нюра. – Он тётю Ульяну любит, мамой зовёт. Она его насовсем взяла…
Васёк кивнул головой, оглядел хату. Она была переделана на две половины. За дощатой перегородкой кто-то сонно бормотал, слышались посапывание и храп.
– Кто там?
– Это дети спят… Ульяны Ивановны. А её нет… ушла.
– Не обижают вас здесь? – осторожно спросил Одинцов.
– Нет, что ты! Они хорошие. Она же нас и подобрала в лесу. Мы ведь два дня в лесу жили.
– Как – в лесу?
Снова начались рассказы.
…Испуганные, несчастные, с двумя малышами на руках, девочки бродили по лесу, потеряв дорогу. Галька кричала, плакала, просила есть…
– А что же вы ели?
– Сначала ничего… Мы как побежали, побежали сразу… А потом, когда сильно ударило, – за нами бомба… упала… Ничего не помнили… Оглушило нас… А потом вдруг тихо-тихо стало. Я слышу, Галька плачет рядом, – рассказывала Валя Степанова. – И Нюра с Павликом стоят надо мной, а Лида кричит: «Пойдёмте, пойдёмте назад! Там что-то случилось!» Мы и пошли… А потом, когда увидели, что всех насмерть… опять назад побежали… далеко-далеко в лес… в болото какое-то зашли…
– Ну ладно. Не люблю я всё вспоминать!.. Выбрались, одним словом, на шоссе через два дня, – хмуро сказала Нюра.
– Ну да, выбрались, конечно… Мы ведь ещё вас с Митей потом ждали… Думали, вы проехали уже, – сказала Лида.
– Кашу в лесу варили, – задумчиво припомнила Валя. – Нюра бесстрашная – она ещё после одна к нашему грузовику бегала. Манной крупы принесла, сгущённого молока, спичек, хлеба. Одна ходила, без нас… рано-рано встала и пошла… ничего не сказала…
– А чего мне говорить-то? У нас дети на руках, есть просят, и холодно им… Я ещё там, – Нюра вдруг понизила голос и зябко повела плечами, – одеяло взяла…
Одинцов с уважением посмотрел на неё:
– Молодец ты!
Девочки рассказали ещё, что на дороге подобрала их Ульяна Ивановна, жена директора МТС. Маленькую Гальку взяла другая женщина, а они все живут вместе.
– Никому она нас не отдала, хотя у неё и своих четверо. Одна девочка – старшая – с нами дружит, а другие ещё маленькие. У нас эсэсовцы в селе. Они по хатам не стоят – боятся, верно. В клубе живут, в сельпо, из сельрады общежитие сделали. Вот тётя Ульяна и взяла нас к себе…
– Значит, она и есть Мирониха? Жена директора МТС? – живо спросил Васёк.
– Ну да! А что?
– Ничего. Нас к ней по делу послали.
– По делу? Митя?
– Митя?
Мальчики переглянулись:
– Эх, да ведь вы ничего не знаете, что с нами было!
Васёк стал рассказывать, как фашисты забрали Митю, как все ребята искали его, как он нашёлся. Как Митя даже обнимал его, Васька, один раз, случайно, в одном месте, а потом опять ушёл в лес.
Девочки слушали, боясь проронить хоть одно слово.
– И у нас все комсомольцы в лес ушли. А двоих эсэсовцы убили! И женщину одну убили!
– Убили? Ладно! Их тоже сегодня ночью били! Ещё как! – не выдержал Васёк. – Мы сами видели!
Он придвинулся ближе к девочкам и стал рассказывать про то, что они видели ночью на дороге.
– Так это правда? – радостно спрашивали девочки. – У нас в селе все-все друг дружке шёпотом говорили, только мы не верили…
– А зарево какое было! Мы сами видели! И эсэсовцы куда-то на мотоциклах ехали, бегали, кричали, машины гудели… Мы боялись, что они схватили кого-нибудь, – сказала Зорина.
– Ну да, «схватили»! Сами попались! Там один на коне был… – начал с увлечением Одинцов.
Васёк строго прервал его:
– Не наше дело, кто был! А только храбрецы они! Рраз, рраз! – и всех фашистов уложили!
Лида Зорина блеснула чёрными глазами:
– Фашисты! Мы их так ненавидим!
Синицына сморщилась:
– Они с людьми, как с подданными какими-то, обращаются!
Валя сидела молча. Губы у неё были крепко сжаты, глаза холодные, как голубые льдинки. Она взяла в обе руки свои тяжёлые светлые косы, скрестила их на груди и о чём-то думала; на тоненькой шее у неё билась синяя жилка.
– Валечка! – прошептала Лида, осторожно обнимая подругу.
– Ненавижу я их! Ненавижу! – крепко сжимая зубы, проговорила Валя.
– Их выгонят! – твёрдо сказал Васёк.
Девочки встрепенулись.
– Когда? – нетерпеливо спросила Нюра.
Валя строго посмотрела Ваську в глаза:
– Когда?
– Когда же? Когда? – прошептала Лида.
– Выгонят, и всё! Не сразу, конечно. Потерпеть надо.
Девочки вздохнули. Валя отвернулась и стала смотреть в тёмное окно.
– А помните, как хорошо мы жили! Бегали в школу, – неожиданно улыбнулась она. – Леонид Тимофеевич всегда шутил с нами. Грозный на крыльце стоял… А в классе из окна видно было берёзку…
– И липы там цвели и клён был, – вставила Нюра.
– Всё было! И сирень была! – заторопилась Лида Зорина.
Валя покачала головой:
– Нет. У окна одна берёзка… Белая-белая, тоненькая-тоненькая… Она всегда на нас глядела. А весной положит ветки на подоконник и стоит, как живая…
– А ещё, Валя, помнишь, как в учительской глобус со шкафа упал? – засмеялась Синицына.
– Помню.
– А Белкин его за мячик принял и давай катать! – весело добавил Коля Одинцов. – Это ещё в первом классе было!
– А помните…
Одно воспоминание сменяло другое. Говорили обо всех и обо всём, кроме родителей. О родителях не говорили, боясь расплакаться. Но воспоминания сами по себе были так полны школой и домом, так неразрывно были связаны между собой, что при одном из самых весёлых воспоминаний – о том, как перед отъездом, на вокзале, Мазин посадил свою маму на чью-то корзинку с продуктами, – девочки заплакали. Мальчики, борясь с собой, недовольно сопели. Маленький Павлик, дремавший на скамейке, протёр кулаками глаза.
– Я хочу спать! – пожаловался он.
Нюра вскочила.
– Ой, я и забыла, как не стыдно! – упрекнула она сама себя, бросаясь к Павлику. – Одинцов, встань, я ему тут постелю. Подержи-ка его пока – видишь, он совсем спит.
Она сунула Коле Павлика.
– Ну, куда ещё… – начал было протестовать Одинцов, но, вспомнив что-то, любезно предложил: – Давай, давай! Клади на меня одеяло! И подушку клади! Ничего – я подержу, мне не тяжело!
Навьюченный как верблюд, он стоял посреди хаты, смущённо улыбаясь.
Когда Павлика уложили, Васёк вдруг вспомнил:
– Да! А почему вы нас не искали, не пришли к нам, не дали о себе знать! Ведь Митя с горя заболел совсем, да и мы тоже.
– Как – не искали? Мы всю станцию исходили, спрашивали… Нам сказали, что вы все уехали. Сели в поезд и уехали.
– Да ведь это не мы! Это Сергей Николаевич с нашими ребятами. Ведь они ещё при вас тогда на легковую садились. Ещё там Белкин был, Надя Глушкова, все девочки!
– Да, да! А мы думали, что вы их догнали и все вместе уехали… А о Сергее Николаевиче ничего не слышно?
– Нет, как же услышать… Да он, верно, на фронте теперь.
За окном послышался шум. Залаяла собака, загудели машины; из темноты блеснули фары, по улице забегали огоньки, послышались голоса. Нюра схватила со стола лампу и поставила её на печь. Из-за перегородки вышла босая девочка лет десяти. За ней волочилось серое байковое одеяло. Не обращая внимания на мальчиков, она закуталась в него и села на скамейку, подобрав под себя ноги.
Валя села с ней рядом, обняла её за плечи:
– Мама придёт – не бойся.
Девочка молча, с беспокойством в глазах, глядела на дверь.
По селу мчались мотоциклисты, под окнами пробегали солдаты.
– Лида, я за тётю Ульяну боюсь… Может, выйти поглядеть? – сказала Нюра Синицына.
– Не надо. Подождём ещё.
Валя тихо говорила что-то девочке в байковом одеяле. Та слушала её, не отвечая и не сводя глаз с двери.
– Маруся, дочка тёти Ульяны… За маму свою боится, – шепнула Ваську Лида.
– А куда она пошла?
Лида прижалась губами к его уху:
– В лес…
Спустя полчаса, когда шум в селе затих, девочка на скамейке вдруг подняла голову и радостно улыбнулась:
– Мама!
В хату поспешно вошла Ульяна. Она неровно дышала; стёганка на её груди расстегнулась, платок, повязанный двумя концами под розовым подбородком, съехал на затылок.
– Що, попугались, диты?
Она накинула на двери крючок, сунула Нюре какую-то сумку, сбросила с себя стёганку и, увидев ребят, строго спросила:
– А то чьи хлопцы?
– Это свои… наши! – поспешили объяснить девочки.
– Нас Матвеич послал, – сказал Васёк.
– Матвеич? – Мирониха всплеснула руками; красивое лицо её, румяное от ночного ветра, побелело, губы мелко-мелко задрожали. – Боже ж ты мий! Боже ж мий! – Она медленно подошла к Ваську, со страхом оглянулась на свою дочку: – Доню моя… Может, про батька своего сейчас прослышим?
Девочка посмотрела на Васька:
– Живой он?
Васёк отошёл в угол, расстегнул ворот, вытащил толстый пакет. Мирониха с трепетом взяла его, осторожно надорвала края, не переставая шептать:
– Боже мий, боже мий…
В конверте была пачка бумаг и письмо. Мирониха спрятала бумаги на грудь, поднесла к лампе письмо и громко прочитала:
– «Милая жена моя Ульяна! Дорогие мои дети…»
Мирониха заплакала, прислонясь лбом к печке и прижимая к груди письмо.
– Живой! – радостно сказала девочка, оглядываясь на встревоженные лица ребят. – Это она от радости плачет! Папка живой? – Она вдруг разговорилась. – Наш папка не помрёт! У него сила большая! Он здоровый – он может сразу десять фашистов уложить!
– Та молчи! – прикрикнула на неё Ульяна.
Она уже не плакала, а дочитывала письмо, разглядывая его при свете лампы со всех сторон. Потом, вытерев кончиком платка мокрые щёки, облегчённо вздохнула, положила в пакет письмо и вышла за перегородку.
– Собирайте на стол, девчата, – послышался её голос.
Нюра и Лида вытащили из печи кулеш, поставили миски, нарезали хлеб. Мирониха вышла, подсела к столу:
– Угощайтесь, гости дорогие, чем есть! Небогато теперь у нас. Живём по пословице: «Казала Настя, як удастся».
Мальчики вдруг почувствовали отчаянный голод и набросились на еду. Девочки угощали их и расспрашивали про Мазина, Русакова, Сашу, Севу… Передавали поклоны.
Ульяна тоже спрашивала – про Матвеича, про то, что делается в колхозе, как живут там при фашистах люди. Спрашивая, она часто смотрела в угол на ходики и морщила лоб – видно, думала своё, другое…
Одинцов вдруг что-то вспомнил, вытащил из кармана Нюрины стихи и с чувством прочёл:
Зелёненький поезд сюда нас привёз…

Девочки удивились:
– Откуда это у вас?
– Хлопцы принесли.
Нюра покраснела:
– Ой, это, наверно, кто-нибудь мою тетрадку по дороге нашёл! Она из корзинки выпала… Я и видела, но не до неё тогда было…
– А мы так обрадовались! – с жаром сказал Одинцов, пряча бумажку. И как будто невзначай добавил: – Хорошо ты стала писать! Мысли хорошие!
После ужина Валя убрала посуду. Мирониха вздохнула, поглядела в окно:
– Ну, хлопцы, накормила я вас чем могла, а оставаться вам тут нельзя – того гляди, эсэсовцы по хатам забегают. Прицепятся: кто такие, – беда будет! Хоть и жалко мне вас, а надо вам потемну из села выйти. Матвеичу скажете: живы, здоровы, а что надо – пускай присылает. – Она встала, накинула стёганку, повязала платок. – Пойдёмте, голубчики мои, провожу… Опасно вам одним идти, ещё на патруль наскочите.
Девочки умоляюще взглянули на Мирониху. У Лиды блестели в глазах слёзы.
– Мы и не повидались совсем, – тихо шепнула она Ваську. – Когда теперь придёте?
Валя и Нюра тоже загрустили. Одинцов вдруг с жаром стал доказывать Миронихе, что ей не к чему их провожать, что они дорогу заметили и найдут сами.
– Вам нельзя, вы ещё скорей нас попадётесь. Мы где ползком проползём, где за кустом спрячемся, а вы уже старая всё-таки! – горячо сказал он.
– Старая? – Мирониха засмеялась, на красивом лице её блеснули ровные белые зубы.
Коля покраснел, спрятался за Васька. Девочки засмеялись.
– Ну, добре! Что я старая, так я с этим не согласна. А что опасно мне сейчас выходить, это ты правду сказал… Только и одних вас пускать нельзя: вы нездешние, наших тропок не знаете… – Она глубоко вздохнула, посмотрела на Маруську: – Снаряжайся-ка, доню…
– Тётя Ульяна, я пойду! Я с Лидой! Мы огородами пойдём, – вскочила Валя. – Я там каждый кустик знаю.
– Тётя Ульяна, мы пойдём! – запросилась Лида. – Пусть Маруся останется!
– Ну, добре! Идите, девчатки, только промеж гряд осторожненько… Покажите дорогу, да и назад!
– И я пойду! – сказала Нюра, бросаясь обуваться.
– Куда все? – рассердилась Мирониха. – У меня за двух-то сердце изболит! Сиди, а то никого не пущу!
Лида и Валя, уже одетые, стояли у двери. Прощаясь с мальчиками, Нюра отвернулась, заплакала.
– Не плачь. Мы всё равно все вместе будем, – тихонько утешал её Одинцов.
Васёк вынул из кармана дудочку:
– Вот возьми для Павлика, пусть играет.
Мирониха на прощанье дала ребятам по куску хлеба, насыпала в торбу варёной картошки.
– Дорогие вы гости, а оставить вас не могу – не хозяйка я теперь в своей хате! – с горечью сказала она.
Рассвет уже боролся с темнотой; смутно вырисовывались очертания кустов и деревьев, белые стены мазанок. Ребята поодиночке перебежали к плетню и, прячась за ним, пошли вдоль улицы. Где-то слышались шаги ночного патруля.
Девочки повели ребят по огородам, через гряды; путаный горох цеплялся за ноги, мокрая трава хлестала по коленкам.
Темнота ночи быстро редела… Захлопал крыльями сонный петух…
Прощались молча.
Расставаться было грустно и страшно. Долго держали друг друга за руки.
Лида дрожала не то от холода, не то от страха.
Васёк заметил, что лицо у Лиды было маленькое и серое. Валя была спокойна, только грустно смотрела то на Васька, то на Колю своими большими близорукими глазами. Когда девочки, взявшись за руки, побежали назад, мальчики поглядели им вслед. Две фигурки то ныряли в густую траву, то снова возникали за огородными грядами.
Выйдя на шоссе, ребята ещё раз оглянулись. Над Макаровкой вставало солнце…
Показать оглавление

Комментариев: 7

Оставить комментарий

  1. Саша
    Хорошая, интересная книга!
  2. ондрей
    так себе тупые
  3. владислав
    во!
  4. илья
    ?
  5. мария
    человек умный, кто писал, ВЕЛИКОЛЕПНО!
  6. Максим
    умная с интересом книга!
  7. Данил
    мне понравилось эта голова