Васек Трубачев и его товарищи

Глава 27
Подозрение

В коридоре около газеты толпились ребята. Через их головы испуганно выглядывали девочки.
– Кто же это? Кто же это? – слышались взволнованные голоса.
– Жирно замазал!
– Одну только фамилию!
– Специально!
– Ох, и попадёт за это!
– Одинцов, видел? Пропала твоя статья!
– Не нужно было писать её!
– Эх, ты, испугался! «Не нужно писать»!
Одинцов молча кусал губы. Лида Зорина чёрными тревожными глазами обводила все лица:
– Неужели это кто-нибудь из нашего класса?
Синицына, расталкивая всех, вынырнула из кучи ребят:
– Ой, девочки! Когда же это он сделал?
– Кто «он»? – сердито прикрикнул на неё Одинцов. – Ты знаешь? Держи язык за зубами!
– Фу! Чтой-то мне держать язык за зубами! Это ты бы не расписывался в своей заметке. А то Трубачёв! Трубачёв! Трубачёв! – съязвила она. – Сам на своего товарища написал!
– Не твоё дело! Уходи отсюда!
– И пойду… Скоро звонок. Моё дело маленькое. Кто замазал, тот и отвечать будет. Не хотела бы я быть на его месте!
– А я не хотела бы быть на твоём месте, Синицына, – тихо сказала Валя Степанова, складывая под подбородком ладони и крепко зажмуривая веки. – Ни за что, ни за что не хотела бы я быть на твоём месте!
– Скажите, какая артистка нашлась! «Ни за что! Ни за что»! Почему это? – передразнила её Синицына.
– Потому что ты говоришь, как чужая, – твёрдо сказала Валя Степанова.
– «Чужая»… – протянула Синицына, глядя на неё злыми глазами. – А ты своя?
– Она своя! Она наша! – крикнула Надя Глушкова. – И потому ей всех жалко. А тебе никого не жалко.
– А кого мне жалеть? Вот ещё! Не надо было фамилию замазывать! Я за других не отвечаю. И нечего ко мне придираться.
– Да кто к тебе придирается? Отстань, пожалуйста! – с досадой отмахнулась Валя Степанова.
– Ладно, ладно! Я всё понимаю… И насчёт стихов тогда придрались. Завидуете мне – вот и всё!
– Завидуем? – Девочки удивлённо переглянулись.
– Да, завидуете! А больше я ничего не скажу! И кто замазал – не скажу! – крикнула Нюра.
– Синицына, на кого ты думаешь, говори прямо! – подбежала к ней Зорина.
– На кого думаю? Это моё дело! – сказала Синицына, уходя в класс.
– Бормочет какие-то глупости, – пожала плечами Валя.
– Я знаю, про кого она говорит, – хмуро сказал Медведев, поглядев вслед Синицыной. – Ладно, Митя скорей нас разберётся! А я прямо скажу: довели человека до зла. Одинцов не имел права…
– Нет, имел!
– Если дружишь, так не подводи товарища, вот что!
– Одинцов звеньевой… да ещё редактор!
– А Трубачёв – председатель совета отряда!
– Ну и пропал он теперь!
Девочки собрались в кучку и шёпотом разговаривали между собой.
– Лучше прямо сказать, чем за глаза, – слышался взволнованный голос Лиды Зориной.
– Конечно, это обидно… Надо прямо спросить, – соглашалась с ней Степанова.
– Нет, нет! Не надо! Лучше подождать. Он и сам сознаётся, если это он! – горячо возражали им девочки.
В коридоре показался Мазин.
Он замедлил шаг, нагнул шею, крепкой головой раздвинул ребят и уставился на газету. Потом поднял руку, почесал затылок, глубоко вобрал воздух, шумно выпустил его и, глядя себе под ноги, сказал:
– Эх, жизнь!
И тут только заметил Петю Русакова.
Петя стоял в сторонке и растерянно улыбался товарищу. Но Мазину было не до него.
– Трубачёв пришёл? – шёпотом спросил он.
– Нет ещё.
Мазин сел за свою парту: «Если сейчас сказать про мел? Не поможет Пропадёт заряд… Как же это он? Сгоряча, верно… Эх, ты!.. Что же теперь делать-то? Я же ему сказал: выручу, а он давай фамилию чёркать. А теперь вовсе каюк будет…»
Мазин встал и, засунув руки в карманы, направился к Одинцову.
Коля Одинцов, окружённый кучкой ребят, горячо спорил с кем-то:
– А если товарищ мой человека убьёт, я тоже молчать должен?
На лбу у него выступили капли пота, лицо было серое, нос заострился.
Мазин взял его за локоть:
– Ты это ладно… потом объяснять будешь. А сейчас давай-ка… сними статью. Пусть Белкин заново перепишет. Одинцов повернулся к Мазину.
– Ты это что, с ума сошёл? – заикаясь, спросил он.
– Нет ещё, не сошёл. Это ты… – Мазин с презрением посмотрел прямо в лицо Одинцову, но сдержался и только глухо сказал: – Давай Белкина!
– Мазин, ты что, ещё хуже хочешь сделать? – стискивая зубы, сказал Одинцов. – Всё обманом? А пионерская честь у тебя где?
– Эх ты, пионер! Пионер – это товарищ, а ты кто? – остро поблёскивая глазами, сказал Мазин.
В класс вбежал Саша. Он кого-то искал.
– Одинцов! Одинцов!
– Булгаков, видел? – подбежали к нему ребята.
– Видел… Где Одинцов?
– Саша! – Одинцов спрыгнул с парты и подошёл, к товарищу.
Саша крепко сжал его руку:
– Там фамилия зачёркнута.
Одинцов усмехнулся.
– Ты думаешь, это он? – шёпотом спросил Саша.
Одинцов кивнул головой.
– Что же будет, Коля? Ведь это же… совсем уже… – Саша запутался в словах. – Наверно, на сборе вопрос будет…
Саша умоляюще взглянул на Одинцова.
– Я не знаю, что делать, Саша… Понимаешь, он, верно, сгоряча, со зла, что ли, – с отчаянием сказал Одинцов. – Надо с Митей поговорить. Всё равно он узнает.
– И Сергей Николаевич узнает. Вся школа будет знать, – с испугом сказал Саша и вдруг горячо зашептал: – Я с ним в ссоре, но это ничего не значит, я буду защищать его… Я скажу, что он хороший председатель, что ребята любят его. А ты, Одинцов?
– Я тоже, конечно! Надо просить, чтобы ему только предупреждение сделали в случае чего, понимаешь?
У Саши покраснели веки.
– Ему это ужасно… Он гордый очень.
В класс вошёл Сева Малютин. В синей курточке с тугим воротником он казался очень тоненьким и бледным. На щёки его не то от длинных чёрных ресниц, не то от больших синих глаз ложилась голубоватая тень. Он оглянулся на чей-то голос и громко сказал:
– Это неправда! Он сам скажет всем, что это неправда! – Сева тяжело дышал, но голос у него был сильный и звонкий.
На минуту в классе всё стихло.
– Ручаешься? – спросил чей-то насмешливый голос.
– Ручаюсь!
Надя Глушкова подбежала к Севе:
– Малютин, не спорь! Тебе нельзя…
Петя Русаков втянул голову в плечи и боком подошёл к Мазину:
– Коля, мне нужно тебе сказать что-то…
Мазин даже не взглянул на него:
– Сядь на место, не до тебя мне!
Петя замолчал и тихонько сел на место.
«Сказать или не сказать Мазину? Ведь я же лучше хотел сделать! Я же не знал, что так выйдет, – тоскливо думал он, искоса поглядывая на Мазина. – Пусть лучше он меня по шее стукнет!»
Он снова близко придвинулся к другу:
– Мазин, слушай…
– Ты что лезешь ко мне? У меня и так в голове всё вверх тормашками! – повернулся к нему Мазин. Лицо у него было красное, сердитое.
«Потом скажу, – решил Петя. – Сейчас он, верно, придумывает что-то».
Мазин не придумывал, он думал: «Дело пойдёт дальше… вопрос поставят на сборе. Тогда я и про мел скажу. Честно. Из-за чего дело вышло».
В классе было очень шумно. Ребята кричали, спорили, нападали на Севу.
– Нам его не меньше твоего жаль! – кричал Медведев. – Но раз это он сделал, нечего на других тень наводить.
Лицо Севы вспыхивало от волнения, он часто кусал сухие губы:
– А я говорю, что это не он! Трубачёв этого сделать не мог! Он не трус! И это сделал не он!
– А кто же – ты? – крикнул кто-то из ребят и осёкся.
Васёк Трубачёв остановился на пороге, откинул со лба волосы и встретился глазами со всем классом.
Стало очень тихо.
Васёк посмотрел на Мазина: «Выручил, нечего сказать!» Он сел за свою парту и снова посмотрел на лица ребят: «Ещё подумают, что это я сделал!»
Никто не говорил ни слова, никто не смотрел в его сторону. Молчание было так тягостно и напряжённо, что Лида Зорина не выдержала. Она поднялась с места и громко сказала:
– Трубачёв! Мы хотим тебя спросить всем классом: кто зачеркнул твою фамилию в газете?
Мазин сделал Ваську предупреждающий знак бровями. Он хотел сказать: «Подожди сознаваться! Может, я ещё что-нибудь придумаю».
Но Трубачёв понял этот знак по-своему. Он вспомнил, как Мазин ждал его вечером у крыльца, какое было у него виноватое и трогательное лицо, и решительно ответил:
– Я не знаю, кто это сделал!
И вдруг ясно понял, что именно его, Васька Трубачёва, подозревает весь класс в этом трусливом поступке. Он вспыхнул от новой неожиданной обиды, вскипел от злобы, но… посмотрел на Мазина и опустил глаза.
– Он! – тихо и отчётливо сказал кто-то на задней парте. Звонок заглушил эти слова, но Васёк слышал их, и, когда Сергей Николаевич вошёл в класс, он даже не поднял головы.
– Я знаю, что у вас большая неприятность, – сказал Сергей Николаевич, избегая смотреть на Трубачёва. – Но сейчас мы её обсуждать не будем. Такие вещи разбираются на пионерском сборе организованно, по-товарищески, сообща… А пока успокойтесь, и будем заниматься.
Он начал вызывать к доске.
В число вызванных попал Петя Русаков. Он ничего не боялся и даже был рад, что Сергей Николаевич вызвал его, так как считал, что хуже случившегося ничего уже не может быть. Кроме того, занятия в землянке действительно укрепили его знания, и Русаков отвечал спокойно и уверенно. Сергей Николаевич остался доволен им.
Петя сел на своё место и толкнул локтем Мазина, ища его улыбки и одобрения. Но Мазин только с досадой пробурчал себе под нос:
– Давно бы так!
Он был занят Трубачёвым. Васёк несколько раз поймал на себе его внимательный взгляд и горько подумал: «Боится, что я его выдам… Эх, Мазин!»
Он хорошо понимал, что оправдаться, не выдав Мазина, ему невозможно, но о том, чтобы выдать товарища, совершившего этот поступок ради него, не могло быть и речи. И с каждой минутой камень на душе Трубачёва становился всё тяжелее.
Васёк сидел тихо, не поднимая головы. Он знал, что все, не исключая Сергея Николаевича, думают, что это он, председатель совета отряда Васёк Трубачёв, зачеркнул из трусости свою фамилию в газете.
На перемене он ждал вопросов, шума, крика. Но один только Мазин подошёл к нему и тихо, с сожалением сказал:
– Эх, сгоряча! Зря это…
Васёк улыбнулся жалкой, растерянной улыбкой:
– Не бойся, Мазин…
После второго урока он потихоньку собрал свои книжки и шёл из школы.
А в классе после его ухода стало тихо и тревожно, как в семье, когда кто-нибудь близкий внезапно тяжело заболел. У всех был один вопрос: что делать? И все чувствовали себя в чём-то виноватыми.
Уроки кончились. Школа быстро пустела.
Слышно было, как по коридорам с шумом пробегали ребята, хлопали двери, затихали голоса. Из четвёртого «Б» расходились медленно и неохотно. Дольше всех оставались девочки. Окружив Лиду Зорину и Валю Степанову, они высказывали свои догадки и предположения, то осуждая Васька, то сочувствуя ему.
– Ой, девочки! Как ему теперь быть? – спрашивала всех Надя Глушкова.
– Он хотя бы нам-то сознался! Хотя бы нам-то! – кричала в ухо Зориной девочка с толстым вязаным шарфом на шее.
– И куда он пошёл? Вот так взял и пошёл, – жалобно повторяла толстушка с красными щеками, затягивая ремни на книжках. – Мы бы тут что-нибудь придумали все вместе…
– Уж вы бы придумали! – передразнила её Синицына. – Он только в класс вошёл, как на него все глаза вылупили, как на зверя какого!
– Ничего не вылупили, а только смотрели!
– Вы всегда так! Нападёте на человека… На меня тоже сколько раз нападали!
– Нашла с кем себя сравнивать – с Трубачёвым! – возмутились девочки.
– Перестаньте! – остановила их Валя Степанова. – Мы с Лидой решили пойти к Мите.
– К Мите? Он уже ушёл!
– Пойдёмте тогда к нему домой!
– Верно! Правильно! Пойдёмте все! Девочки гурьбой вышли из школы.
– Только вы не заходите, постойте во дворе, а то нас много, – предупредила Лида.
Митя жил далеко. Было сыро и холодно. В мокрых варежках зябли руки. Резкий ветер трепал платки и шапки, забирался под воротники.
Быстро наступали сумерки. Разговор становился тише. На одной из улиц несколько девочек повернули к себе домой.
– Всё равно всем нельзя войти… А на дворе стоять холодно…
– Я боюсь, меня мама заругает!
– А я, девочки, очень кушать хочу! – созналась толстушка.
– Идите, – отпустила их Лида.
Надя Глушкова долго не решалась уйти и, уткнув в муфту красный, замёрзший нос, плелась рядом.
– Иди домой, Надя, – говорила ей Степанова. – Ты совсем замёрзла.
– А вы как же?
Она долго смотрела им вслед.
Нюра Синицына шла до самого дома Мити.
– Нюра, ты не ходи! – строго сказала ей Лида. Синицына осталась ждать во дворе. Засунув в рукава пальто красные пальцы и постукивая замёрзшими ногами, она вытягивала шею, заглядывала в освещённое окно Митиной комнаты и прохаживалась мимо крыльца.
Митина мама, невысокая женщина, открыла девочкам дверь:
– Нету, нету Мити! Вон товарищи у него сидят. Они небось знают… Где у вас, ребята, Митя-то? Девочки спрашивают.
За столом два Митиных товарища играли в шахматы.
– Он в клубе. А чего надо-то? – лениво пробасил один. – Мы сейчас туда пойдём, можно передать.
– А в чём дело, девочки? – весело спросил другой, отодвигая шахматы.
– Мы из школы. Митя наш вожатый… – смущённо начала Лида.
– А, из школы! Ну, говорите!
Девочки замялись:
– Нам с Митей нужно…
– Да постойте! Сядьте-ка!
Товарищи придвинули девочкам стулья. Лида и Валя присели вместе на один стул.
– Может, у вас случилось что? Набедокурил кто-нибудь? Говорите начистоту! Ну, кто посмелее?
– Мы не боимся… – начала Валя.
Лида поспешно перебила её:
– Ничего у нас не случилось! И никто не бедокурил! Ничего подобного! – Лида дёрнула тесёмки меховой шапки и глядела прямо в глаза. – У нас вообще… Вот пусть Валя скажет…
Валя встала:
– Наша школа самая лучшая… (Товарищи незаметно толкнули друг друга.) А к Мите мы по одному делу… Пойдём, Лида! До свиданья!
Она потянула за собой подругу.
– Ах, ах, в эдакую погоду!.. – закрывая за ними дверь, сокрушалась Митина мама.
Девочки вышли на крыльцо.
– Я так боялась, что ты скажешь, – зашептала Лида.
– Ну что ты! Про свой класс?.. Мити нет, – сказала Валя Синицыной.
– Куда же теперь?
Девочки стояли на улице. В домах уже зажглись огни.
– Если нам прямо к Трубачёву пойти, – предложила Валя.
– Нет! Там у него тётя… она ничего не знает, – протянула Лида.
– Домой к Трубачёву? – Синицына замахала руками. – Вы с ума сошли! Да он нас выгонит! Он злой сейчас…
– «Злой, злой»! – с раздражением оборвала её Лида. – Ты всегда о людях плохое говоришь! Ты сама злая!
– Почему… я злая? – растерялась Синицына. – Я ведь как лучше хочу. Я ведь… – Она запнулась и вдруг со слезами закричала: – Вы всегда на меня нападаете! Я у вас и злая и чужая! Ну и не надо! Идите сами, когда так!
Она повернулась и быстро побежала по улице.
– Ну и лучше, – неуверенно сказала Лида. (Валя молчала.) – Она всегда так – закричит, закричит, как будто её обидели…
Валя с укором взглянула на подругу:
– Она заплакала…
– Ну, заплакала… А так тоже нельзя – всё ей прощать да прощать!
– Пойдём в школу, спросим: был Митя? – сворачивая за угол, сказала Степанова.
– Подожди… – Лида остановилась и, прикрыв от ветра глаза, оглянулась. – Может, ещё догонит?
– Синицына? Нет!.. Пойдём скорее! У нас в детском доме сейчас ужин, наверно. Тётя Аня будет беспокоиться.
В школе Грозный встретил девочек неприветливо:
– Вы по какому такому расписанию являетесь?
– Иван Васильевич, Митя был?
– Был, был! Отправляйтесь по домам!
Прощаясь, Валя сказала подруге:
– Знаешь, не говори больше Нюре, что она злая. И я не буду.
На крыльце Лиду встретила мама. Она была в пальто и тёплом платке.
– Ну, Лида, можно ли так делать? Я уж не знала, куда бежать.
– Ой, мамочка, сколько всего наслучалось в этот день! – прижимаясь к тёплому маминому платку, тихо сказала Лида.
А в большой спальне детского дома на кровати сидела Валя и, опираясь локтем на подушку, шёпотом рассказывала что-то своей воспитательнице.
– Постой, постой! Кто это Трубачёв и какая Синицына? – переспрашивала тётя Аня.
Показать оглавление

Комментариев: 7

Оставить комментарий

  1. Саша
    Хорошая, интересная книга!
  2. ондрей
    так себе тупые
  3. владислав
    во!
  4. илья
    ?
  5. мария
    человек умный, кто писал, ВЕЛИКОЛЕПНО!
  6. Максим
    умная с интересом книга!
  7. Данил
    мне понравилось эта голова