Васек Трубачев и его товарищи

Глава 13
Старые товарищи

Расставшись с ребятами, Сергей Николаевич двинулся на пасеку. Бескрайнее поле сливалось с синим горизонтом. Усталая лошадь шла шагом; однообразный скрип колёс и тишина навевали спокойные мысли. Николай Григорьевич молчал.
Сергею Николаевичу тоже не хотелось говорить. Им овладели смутные воспоминания об этих местах. Вспоминалось раннее детство. Вспоминалась мать – высокая, чернобровая, строгая. Вспоминалась сестра, с которой он расстался, когда она вышла замуж и ушла на хутор к своему «чоловику». Он был ещё совсем маленьким и всё цеплялся за неё, когда она уходила, и оба они плакали. Тогда у неё были горячие мокрые щёки, на груди звенело много бус, с подвенечного венка спускались цветные ленты…
С тех пор прошли годы. Вместе с отцом и матерью он уехал в маленький городок под Москвой. Там он рос и учился, постепенно забывая и эти места и слёзы сестры. Они редко писали друг другу, а после смерти матери их переписка и совсем оборвалась, и только в последнее время сестра стала настойчиво требовать, чтоб брат привёз ей отца.
«Тут всё ему родное, он оживёт от нашего солнышка, и я за ним похожу, как за маленьким…»
Лошадь стала. Хлопец соскочил с телеги, достал торбу с овсом.
– Далеко ещё? – спросил Сергей Николаевич.
– Порядком будет. Большой крюк сделали. Назад вертаемся. К вечеру доедем, – успокоил хлопец, присаживаясь на край дороги.
Николай Григорьевич дремал, лёжа на телеге. Покормив лошадь, отправились дальше. Солнце садилось.
Лес быстро темнел. Дорога свернула на свежескошенный луг; остро запахло увядающими цветами и травами.
Пасека открылась перед глазами как-то вдруг, когда, сделав крутой поворот, дорога сбежала в овраг и снова вынырнула перед высокими тополями. За тополями вился плетень.
Было уже совсем темно. Отпустив хлопца с телегой, Сергей Николаевич с трудом нашёл перелаз, заросший густым вишняком. За вишняком виднелась белая хата, утонувшая в зелени деревьев. Запах мёда и гречи носился над спящими ульями.
– Стой! Где же тут калитка у него? И огня в хате нет, – заволновался Николай Григорьевич.
Мохнатая собачонка чёрным шариком подкатилась к плетню и залилась звонким лаем. В хате хлопнула дверь.
– Эге-гей! Бобик! – послышался густой бас.
– Матвеич! Эгей! – Николай Григорьевич выпрямился и рванулся навстречу другу. – Эгей!
– Принимайте гостей, диду! – крикнул Сергей Николаевич.
На заросшей тропинке показалась грузная фигура Матвеича. В темноте были видны его широкие плечи и взмахивающие на бегу большие руки. Собачонка с лаем крутилась у него под ногами.
– Цыц, ты! Гости до нас!
Матвеич подбежал к перелазу, перегнулся через него всем своим грузным телом и схватил в охапку Николая Григорьевича:
– Стой… стой!.. Где ты тут есть, товарищ мой?.. Товарищ мой…
Николай Григорьевич счастливо смеялся, не выпуская большой тёплой руки друга.
Из-за облака показался краешек луны и осветил коротко остриженную голову Матвеича с крупным носом, густыми бровями и опущенными книзу чёрными усами. Одна щека его была перехлестнута поперёк глубоким шрамом, живые, смеющиеся глаза смотрели добродушно и лукаво.
– Ох ты ж вояка… вояка мой! – умилённо глядя на друга, повторял он.
Старики ещё раз обнялись.
– Мы тебя зараз, як персональну персону, до самой хаты предоставим!
Хата была новая, с дубовым крыльцом и тяжёлой дверью. В кухне стояла русская печь с полатями. На припечке были сложены горкой глиняные миски, котелок, чугун и закопчённая дочерна сковородка. У окна – крепкий дубовый стол, перед ним – широкая скамья. Печь была голубовато-белая, разукрашенная по краям никому не ведомыми цветами в виде синих кружочков с синими пестиками и короткими толстыми стеблями. На полатях лежало старое одеяло, в углу – скомканная подушка в ситцевой розовой наволочке; из-под неё выглядывали новые яловые сапоги. Посреди кухни гудел примус, в чугуне варилась картошка.
Белая двустворчатая дверь вела в соседнюю комнату; там было свежо и чисто, а из угла, где стояли в ряд бочонки, покрытые круглыми крышками, сильно пахло мёдом.
– Ну, вот и моя хата! – Матвеич шагнул через порог и выпрямился. – Живу як той пан. Домок ничего себе. Прошлую весну колхоз отпустил средства на полное оборудование пасеки.
Он распахнул обе половинки двери, чиркнул спичку, зажёг керосиновую лампу:
– Ну, гости дорогие, располагайтесь як знаете, як вам по душе, а я на стол соберу. Хозяйки у меня нема, так я сам себе повар. Зараз сала нашкварим, яишницу разобьём!..
Сергей Николаевич с весёлым любопытством смотрел на неуклюжего, как медведь, Матвеича, слишком шумного и большого для маленькой кухоньки.
Матвеич точил об печку нож, грохотал посудой и без умолку говорил, обращаясь то к Николаю Григорьевичу, которого называл «старым», то к Бобику, то просто к различным вещам, находящимся в кухне. Видно, привычка разговаривать с самим собой и с окружающими его предметами давно выработалась у Матвеича.
– Ну що? Долго будешь булькать?
Матвеич ткнул вилкой картошку и бросился в сени. Внёс большой розовый кусок сала с искристым бисером соли на тонкой коже, нарезал его толстыми кусками, шлёпнул на сковороду и, присев на корточки, налёг на примус, приговаривая:
– От так! Живо! Раз-два – и готово!
Орудуя возле печки, он чуть не свалил целую груду мисок, но успел подхватить их и, прижимая к груди, понёс на стол.
Николай Григорьевич с доброй улыбкой смотрел на него и, встречаясь глазами с сыном, подмигивал, как бы желая сказать: «Вот он какой, мой Матвеич!»
Шум примуса заглушал голоса, и Матвеич, поворачиваясь от печи всем своим корпусом, кричал, размахивая ножом:
– Обожди, старый! Зараз я этот сумасшедший примус загашу, тогда тихо будет. Може, умыться с дороги хотите, дак умывальник коло крыльца.
Сергей Николаевич подал отцу полотенце. Старик медленно поднялся со скамьи и, нерешительно ступая больными ногами, пошёл к двери.
Матвеич поставил на пол горшок с молоком и бросился к нему:
– А ну, ну… А ну, иди! – заглядывая товарищу в лицо и обхватив его правой рукой, возбуждённо кричал он. – Смело! Смело!.. От так! Смело, давай! Сме-ло!.. – Потом выпрямился, шумно вздохнул, удручённо развёл руками: – Погано дило! – И тут же весело добавил: – Ну да ничего! Я такое средство знаю, що будешь бигать, як той физкультурник.
Во время разговора, заметив Бобика, он поднял его за шиворот, вынес за дверь и кратко пояснил:
– Завсегда присутствует. Кто б ни пришёл – и он тут. Хитрый, як муха! Салом интересуется…
Матвеичу не терпелось скорей закончить свою стряпню и за доброй чаркой поговорить по душам со старым другом. Стоя у припечка, он обещающе подмигивал оттуда своими весёлыми, живыми глазами:
– Зараз поговорим! Обо всех делах наших… Що и як!..
На Сергея Николаевича он почти не обращал внимания, только один раз, окинув его взглядом, неодобрительно хмыкнул:
– Худый, як глиста! Голодный, чи що?
Сергей Николаевич сбросил рубашку, потёр выступающие под тёмной кожей мускулы:
– А ну, дедуш, поборемся, коль так!
Матвеич потрогал его мускулы:
– Завтра.
За столом было шумно. Старики разошлись, вспоминая боевые годы гражданской войны. Сергей Николаевич не узнавал отца. Николай Григорьевич, слушая Матвеича, встряхивал головой, стучал по столу кулаком. Голос его окреп, глаза блестели.
– Да, был бы нам всем конец тогда! А ведь вот выжили, а, Матвеич? Выжили и землю от погани очистили.
Матвеич смачно крякал, опрокидывая чарку:
– Ще як выжили! Сами себе хозяева! И работа идёт. Я мёду на весь район заготовку сдаю и помощников себе не требую. Один раз секретарь райкома заехал на пасеку и говорит: «Вам, Иван Матвеич, тут одному не управиться!» А я ему говорю: «Мне по моим силам три такие пасеки мало! Надо, говорю, моё дело расширять, потому как наш колхоз богатеет и средства на то найти можно». А он смеётся: «Ваше предложение нам нравится, только без помощников тут нельзя. Мы вам комсомольцев прикрепим, а вы будете их к этому приучать. Понятно?» – Матвеич налёг на стол и заблестевшими глазами обвёл собеседников. – Значит, такое дело: буду молодых обучать… Вот и ты оставайся со мной! И тебя обучу! – неожиданно закончил он, хлопнув по плечу Николая Григорьевича.
– А у нас, дедуш, к тебе просьба, – дав Матвеичу выговориться, сказал Сергей Николаевич. – От моих пионеров и от меня…
Матвеич склонил голову набок и лукаво улыбнулся:
– Мёду, чи що?
– Мёду – это потом. Это ты нас угощать будешь, когда мы к тебе всем отрядом в гости придём. А сейчас вот что: собирайся-ка, дедуш, с нами в поход! Тряхни стариной! Погуляем по лесам. Поведёшь моих пионеров по тем партизанским тропам, где вы с отцом бродили; покажешь нам места, где были жаркие бои с белыми… Одним словом, приглашаем тебя как героя гражданской войны, свидетеля и участника боёв. Расскажи ребятам обо всём, что видел и знаешь.
– Ну-ну… нашёл рассказчика!
Матвеич замахал руками. Но Николай Григорьевич постучал по столу пальцем:
– Даже и не думай отказываться! Серёжа дело говорит… Для ребят каждое твоё слово интересно. Они всё хотят знать… Даже и не думай отказываться!
– Да Матвеич и не отказывается, – подмигнул отцу Сергей Николаевич. – Он только о пчёлах, верно, беспокоится.
– Ну да! И пчёлы… и вообще того… – закряхтел Матвеич.
– Ну, это мы устроим. Оставим завтра отца на пасеке за сторожа, сходим к Оксане и пошлём её сюда, а сами махнём в лес к ребятам! А как они ждут тебя!
– Скажи пожалуйста… – растрогался Матвеич и, обернувшись к Николаю Григорьевичу, вдруг сказал: – Добре! Оставайся, старый, за хозяина. А мы с Серёжей к пионерам пойдём.
Получив согласие Матвеича, Сергей Николаевич оставил стариков и прошёл в комнату. Новый крашеный пол был застлан половиками, в углу стоял круглый стол с двумя табуретками. Большая кровать, аккуратно застланная серым байковым одеялом с белоснежной покрышкой на подушке, была отодвинута от стены и стояла нетронутая и важная. Трудно было представить себе, что большой, неуклюжий Матвеич каждый день спит под этим одеялом, утопает головой в этих подушках и потом так аккуратно убирает свою кровать. На окнах висели занавески. Вышитые крестом задорные петухи с красными клювами и растопыренными перьями привлекли внимание Сергея Николаевича.
Он подошёл к окну и бережно взял в руки тонкую расшитую холстинку. Красные и чёрные крестики напомнили вышитые рукава и горячие мокрые щёки. Он вдруг с неожиданной силой ощутил тёплое, родное чувство к сестре, её близость и глубокое раскаяние в том, что столько лет не вспоминал её, не интересовался её жизнью. А ведь у неё умер муж, и она жила одна, оторванная от семьи, и, может быть, не раз горькое чувство охватывало её при воспоминании о родном брате. Сергей Николаевич вспомнил сестру на маленькой деревенской фотографии. Она стояла, положив руку на спинку стула, на котором сидел её муж. Отец, получив эту фотографию, долго рассматривал её, с сожалением повторяя:
– Не та уже Оксана… Постарела Оксана…
А ему тогда даже не хотелось всматриваться в черты этой новой женщины, чтобы не утратить в своей памяти черты прежней Оксаны. Сколько же ей лет сейчас? И как встретятся они после долгой разлуки?
Сергей Николаевич осторожно погладил выпуклые крестики на занавеске:
– Сестра…
Матвеич заглянул в комнату:
– Ты чего смотришь? Занавеска? Да это твоя Оксана расшивала! Бачь, яких пивней настряпала! Это она мне на новоселье принесла… И койку заправила как полагается. Каже: «Щоб у вас, диду, чисто було. Я приду проверю!» – Он почесал лохматую голову, хитро улыбнулся и махнул рукой: – Так я теперь той койки не касаюсь! Чтоб порядок не нарушать, на полатях сплю. Будет тут твой батько спать. Честь честью.
* * *
Поздно ночью, засыпая на широкой скамье, Сергей Николаевич слушал тихую беседу двух друзей.
Матвеич, присев на угол кровати, осторожно гладил заскорузлой ладонью больные ноги товарища и шёпотом говорил:
– От я уже бачу, где самая болявка у тебя. Это тебе, брат, наши болота отзываются. Да, может, и с того разу, как ты меня на плечах тащил из лесу. Эх, Коля, богато чего мы с тобой видели! Ну, зато на старости поживём. А ноги я тебе воском с маслом буду мазать и на солнышке греть. И работать будем… Потому как человека что убивает? Болезнь одно, а без дела тоже не можно жить. Тоскует человек без дела. Вот полюбишь моих пчёл, да от ульичка к ульичку потыхесеньку… Так-то, товарищ мой…
* * *
Когда Сергей Николаевич открыл глаза, солнце уже заливало хату горячим светом. Крашеные половицы блестели, в раскрытое окно с жужжанием влетали пчёлы, на занавеске билась пёстрая бабочка. Николай Григорьевич ещё крепко спал, свесив с кровати руку. В кухне было пусто. Где-то во дворе слышалась добродушная воркотня Матвеича.
Сергей Николаевич сладко потянулся и зажмурил глаза. Что-то снова напомнило ему далёкое детство, ночёвки у дядьки Матвеича, быструю речку под горкой и серебряную плотву, которую он ловил зелёной ивовой корзинкой. Даже сон в эту ночь у него был крепкий, непробудный, как в детстве. И только на рассвете приснилось ему, что на реке встают громадные валы и с гулким шумом обрушивается на берег вода… И было приятно чувствовать себя в крепком доме, под тёплым одеялом, у старого деда Матвеича…
Сергей Николаевич вскочил и вышел на крыльцо. Из рукомойника, прибитого к дереву, капала вода. Холодные струйки освежили лицо и голову, потекли по спине. Бобик с высунутым языком лениво вылез из кустов и полакал из лужи.
– Что, брат, жарко?
Сергей Николаевич схватил чёрный кудлатый шарик и подставил его под рукомойник.
Бобик изо всех сил сопротивлялся.
– Чудак! Умойся, умойся! Тебе же лучше будет! – весело приговаривал Сергей Николаевич.
Отпустив мокрого Бобика, он пошёл на сизый дымок, поднимавшийся из-за кустов.
В траве желтели новенькие ульи. У летков серыми кучками копошились пчёлы. Несколько пчёл на лету ударили Сергея Николаевича по лбу, запутались в его волосах. За вишнями Матвеич, в сетке, с дымящимся факелом, разбирал улей. Пчёлы тучей гудели над ним, ползали по его рукам и по рубашке. Бобик уселся поодаль. В его мокрую шерсть тоже забирались пчёлы; он взвизгивал и, щёлкая зубами, впивался в свой хвост.
– Не щёлкай! Не щёлкай! За своё любопытство страдаешь, – спокойно выговаривал собаке Матвеич, поворачивая в руках рамку и разглядывая янтарные пласты мёда. Увидев подошедшего Сергея Николаевича, он кивнул головой в сетке.
Сергей Николаевич заглянул в улей. Пчёлы загудели в его волосах, полезли за воротник.
Матвеич засмеялся:
– Тикай лучше, а то разукрасят так, что родной батько не узнает!
– Не разукрасят! – Сергей Николаевич хлопнул себя по шее, нагнулся, вырвал пучок травы с сыроватой землёй и приложил к укушенному месту: – Эге, уже есть!
В небе, за белыми разорванными облаками, загудел самолёт.
Матвеич поднял голову и прищурил глаза:
– Слухай… Что это за чертовщина такая? Чего они там кувыркаются? А на рассвете такой гул поднялся, что я думал – вас с батькой разбудят!
– Нет, я спал. И тебя, дедуш, во сне видел. Ну, когда бороться будем? – улыбнулся Сергей Николаевич, отступая от пчёл.
– Вот старый проснётся, тогда после завтрака я тебя и поборю! А теперь иди погуляй, а то пчёлы тревожатся – не любят незнакомых людей.
Сергей Николаевич обошёл кругом хату. Ульев было много. Одни – старого образца, похожие на колоды; другие – новенькие, нарядные, как домики. Густая трава закрывала их до половины; от пушистых шариков клевера всё казалось сиреневым. Прямо за пасекой пышно цвела гречиха. Узенькая дорожка выходила на свежий, нескошенный луг. В нагретом воздухе смешивались все запахи: пахло мятой, гречихой, травой и цветами. Ветер колебал травы, и казалось, что луг качается и плывёт. Весело перекликались птицы. Клейкие стебли красненькой смолки прилипали к рукам.
Сергей Николаевич сел на мягкую траву и обхватил руками колени. В глазах у него пестрело. Повсюду слышался неугомонный шум: трещали кузнечики, гудели пчёлы, мохнатый шмель ворчливо рылся в ромашке. Жёлтые и белые бабочки стайками кружились над цветами. Маленькие букашки свершали свой трудный путь, пробираясь куда-то среди непреодолимых препятствий; блестящий жук сердито гудел, качаясь на тоненькой былинке; божьи коровки с красными спинками расправляли крылышки.
Ни о чём не хотелось думать, хотелось броситься на землю, прижаться лицом к пахучим травам. Чувство безмерного счастья и покоя овладело Сергеем Николаевичем…
* * *
Матвеич засучил рукава и, широко расставив ноги, сказал:
– А ну, Серёжа, выходи! Побачим, який ты боец!
Сергей Николаевич сбросил рубашку и спокойно стал против Матвеича. Николай Григорьевич потёр руки и усмехнулся:
– Ты гляди, Иван, не сломай мне сына…
Матвеич шагнул к Сергею Николаевичу и огромными ручищами обхватил его поперёк туловища. Но Сергей Николаевич не поддался: ловким приёмом он выскользнул из рук Матвеича и крепко сжал его локти… Боролись долго. Матвеич наступал, как медведь. Сергей Николаевич, ловкий и увёртливый, выскальзывал из его рук и наконец, улучив минутку, обхватил старика за плечи и с силой пригнул его к земле. Бобик с яростным лаем прыгнул на обидчика… Борьба кончилась вничью. Но Матвеич был возбуждён и доволен:
– Молодец, Серёжа! Борец, чемпион, да и всё!
– Я тебе говорил, Матвеич! У него сила есть! – гордясь сыном, кричал Николай Григорьевич.
Сергей Николаевич развеселился, стал возиться с Бобиком, трепал его за уши, бегал с ним по дорожкам.
– Серёжка, не дури! Не дури! Ведь укусит Бобик! – совсем как в детстве, кричал ему отец.
За дальним лесом что-то ухнуло и, прокатившись по земле глухим эхом, замерло…
– И что оно чиркае? – удивился Матвеич.
– Да что ты как волк живёшь – ни газет у тебя, ни радио! – строго выговаривал ему старый товарищ. – Без радио никто не живёт теперь!
Матвеич сердито вытащил из-под навеса длинный, тонкий шест и бросил его около крыльца.
– Это всё твои пионеры, Серёжа! «Мы вам, диду, то, мы вам сё, мы вам радио проведём»! – передразнил он ребят. – Принесли какую-то жердину, тягали её, тягали, и в землю вкапывали, и на крышу лазили… Не, не годится! Опять побежали куда-то. Другую притащили… Мерили-мерили, бегали-бегали с нею… Есть! Хороша уже! Антенна, чи як? Теперь вдруг проволоки у них нет! «Пойдём, кажуть, достанем». От же ж бисови хлопцы! Наморочили голову, да ничего и нема!
Сергей Николаевич осмотрел антенну:
– Если сказали – сделают, значит, сделают. Не зря бегали.
– Может, и сделают. Я у них, конечно, в плане состою, это верно, – вздохнул Матвеич.
– А я с Серёжиными пионерами сдружился. Хорошие ребята! Ты, Матвеич, любишь поворчать, я тебя знаю, – добродушно сказал Николай Григорьевич. – А прибегут, ты и рад им!
– Ну конечно, дети… Без них и дедам скушно, – сознался Матвеич и, погладив свежевыстроганную антенну, добавил: – Мабуть, сделают.
Показать оглавление

Комментариев: 7

Оставить комментарий

  1. Саша
    Хорошая, интересная книга!
  2. ондрей
    так себе тупые
  3. владислав
    во!
  4. илья
    ?
  5. мария
    человек умный, кто писал, ВЕЛИКОЛЕПНО!
  6. Максим
    умная с интересом книга!
  7. Данил
    мне понравилось эта голова