Защищая Джейкоба

4
Тупик

Здание суда округа Мидлсекс, где располагалась прокуратура, было откровенно уродливым. Шестнадцатиэтажная высотка, построенная в 1960-е годы из бетонных блоков, снаружи представляла собой сочетание всевозможных прямоугольных форм: плоских плит, ячеистых решеток и узких вытянутых бойниц-окон. Такое впечатление, что архитектор, проектировавший это чудо, решил отказаться от всех изогнутых линий и теплых строительных материалов в попытке придать своему творению как можно более мрачный вид. Изнутри дела обстояли немногим лучше. Душные, пожелтевшие, грязноватые помещения. Большая часть кабинетов без окон: бетонная коробка здания превращала их в склепы. Отделанные в современном стиле залы суда тоже были без окон. Делать залы суда без окон – это распространенная архитектурная традиция, чтобы усилить эффект камеры, изолированной от окружающего мира, площадки, на которой происходит великая и вечная работа закона. Здесь не было нужды тревожиться: можно проводить в этих стенах день за днем и никогда не видеть дневного света. Хуже того, здание окружного суда было известно как «больное здание». Лифтовые шахты отделаны асбестом, и всякий раз, когда двери лифта с лязганьем разъезжались, высотка выплевывала в воздух облако токсичной микровзвеси. В ближайшем времени этого монстра должны были закрыть. А пока что для обитавших внутри адвокатов и следователей убожество антуража не играло слишком большой роли. Реальная работа местных властей нередко происходит именно в таких обшарпанных интерьерах. Очень скоро ты просто перестаешь их замечать.
В обычные дни я, как правило, к семи тридцати или к восьми утра уже сидел за своим столом, наслаждаясь тишиной до тех пор, пока не начинали разрываться телефоны. Первый звонок раздавался в девять тридцать. Но поскольку в то утро я заезжал к Джейкобу в школу, то на работе появился лишь в десятом часу. Хотелось как можно скорее взглянуть на дело Рифкина, и, едва закрыв за собой дверь кабинета, я уселся в кресло и разложил на столе фотографии с места преступления. Упершись ногой в тумбу стола, я прислонился к спинке кресла и окинул их взглядом.
По углам стола ламинат начал отходить от древесно-стружечной плиты. У меня была привычка в моменты волнения механически ковырять эти углы, поддевая гибкое ламинированное покрытие пальцем, точно корочку на болячке. Иногда даже вздрагивал от неожиданности, слыша ритмичные щелчки, которые издавал ламинат, когда я приподнимал и вновь отпускал его. Этот звук ассоциировался у меня с глубокой задумчивостью. В то утро я, вне всякого сомнения, тикал, как бомба.
От этого расследования у меня было ощущение чего-то неправильного. Странного. Видимо, потому, что, несмотря на целых пять дней активной работы по делу, все оставалось глухо. Это клише, но это правда: большая часть дел раскрывается очень быстро, по горячим следам, в первые сумасшедшие часы и дни после убийства, пока вокруг него еще не утих шум и полно улик, версий, идей, свидетелей, обвинений – словом, возможностей. Другие дела требуют недели на то, чтобы их распутать, уловить верный сигнал в этой шумовой завесе, вычленить единственную правдивую версию из множества правдоподобных. И лишь немногие дела так и остаются нераскрытыми. Сквозь помехи так и не удается расслышать даже намека на сигнал. Вариантов оказывается масса, и все в равной степени правдоподобны, но ни один из них невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, и дело заходит в тупик. Но шум есть всегда, в любом деле. Всегда имеются подозреваемые и какие-то версии. А вот в деле Рифкина их не было. Пять дней – и вообще ничего. Кто-то нанес три аккуратных ножевых ранения мальчику в грудь и не оставил никаких следов, по которым можно было бы сделать выводы, кто это совершил и почему.
Мучительная тревога, которую это вызывало – у прокуратуры, у полицейских, да у всего города, – уже начинала действовать на нервы. У меня возникло такое чувство, что со мной играют, сознательно манипулируют. Прячут от меня секрет. У Джейкоба и его друзей было в обиходе одно сленговое выражение – «парить мозги», – которое означает изводить кого-то, водить за нос, обычно путем сокрытия какого-нибудь важного факта. Когда девушка делает вид, что ей нравится парень, она парит ему мозги. Когда в фильме уже под конец всплывает какой-нибудь существенный факт, который изменяет смысл или объясняет все, что произошло до того, – как, например, в «Шестом чувстве» или «Подозрительных лицах», – сценаристы парят мозги зрителям. Так вот, с делом Рифкина у меня крепло ощущение, что мне парят мозги. Единственный вариант объяснения того, что с момента убийства в деле царила мертвая тишина, заключался в том, что все это было кем-то срежиссировано заранее. И теперь этот кто-то наблюдал за нами со стороны, забавляясь нашей растерянностью, нашей недогадливостью. На этапе расследования насильственного преступления детектив часто испытывает праведную ненависть к преступнику еще до того, как у него возникает подозрение, кто он, этот злодей. Мне столь сильные чувства обычно были чужды, но к этому убийце я уже питал неприязнь. За то, что он убил ребенка, да, но и за то, что парил нам мозги, тоже. За то, что отказывался сдаваться. За то, что он, а не мы контролировал ситуацию. Когда наконец буду знать его по имени и в лицо, я просто подгоню свою неприязнь по его меркам.
На фотографиях с места преступления, разложенных передо мной, в бурой листве лицом вверх лежало неестественно изогнутое тело, глядя в небо незрячими глазами. В фотографиях самих по себе не было ничего ужасающего – мальчик лежал в листве. Да и вид крови давно уже не вызывал у меня потрясения. Как и большинство людей, в чьей жизни присутствовало насилие, я старался удерживать свои эмоции в строгих рамках, не позволяя им ни зашкаливать, ни отключаться совсем. Так было с детства. Я держал свои эмоции в стальной узде.
Бенджамину Рифкину было четырнадцать лет, он учился в восьмом классе школы Маккормака. Джейкоб учился с ним в одной параллели, но толком его не знал. Он сообщил мне, что в школе у Бена была репутация, как выразился сын, раздолбая – умного, но не слишком усердного в учебе. Потому они с Джейком, который почти по всем предметам был в сильной группе, практически не пересекались. Он был красивым мальчиком, пожалуй, даже вызывающе красивым. Короткие волосы часто ставил надо лбом торчком при помощи какой-то субстанции, именуемой воском для волос. Судя по словам Джейкоба, он нравился девочкам. Бен был мальчиком спортивным, но предпочитал скейтборд и горные лыжи командным видам спорта.
– Мы с ним не общались, – сказал Джейкоб. – У него была своя компания. Они все там такие крутые, куда уж нам. – И добавил с толикой подросткового ехидства: – Сейчас-то все от него без ума, а раньше никто его даже не замечал.
Тело было найдено 12 апреля 2007 года в парке Колд-Спринг, шестидесятипятиакровой сосновой роще, граничащей с территорией школы. Сквозь лес петляли многочисленные тропинки, облюбованные поборниками оздоровительных пробежек. Дорожки пересекались друг с другом и вели, многократно разветвляясь, к главной дороге, которая огибала парк по периметру. Я знал все эти тропки как свои пять пальцев, поскольку сам почти каждое утро там бегал. Именно у одной из таких узких троп в канаве и обнаружили лежащее ничком тело Бена. Нашла его женщина по имени Пола Джианетто во время утренней пробежки. Момент обнаружения зафиксирован с точностью до минуты: она отключила свои беговые часы, когда остановилась, чтобы посмотреть, что там такое, в 9:07 утра – менее чем через час после того, как мальчик вышел из дома в школу, до которой было рукой подать. Видимых следов крови на теле не было. Жертва лежала головой вниз под уклон, с раскинутыми руками и сведенными вместе ногами, точно грациозный ныряльщик в прыжке. Джианетто рассказала, что не сразу поняла, что подросток мертв, поэтому перевернула его на спину, надеясь привести в чувство.
– Я решила, ему просто стало плохо, может, сознание потерял или еще что-нибудь. Я не думала…
Судмедэксперт позднее отметила, что, возможно, именно положением тела в пространстве, тем, что ноги оказались выше головы, объяснялся неестественный румянец на лице мальчика. Кровь прилила к голове, вызвав «синюшность». Когда свидетельница перевернула его на спину, она увидела, что весь перед его футболки залит алой кровью. Ахнув, она потеряла равновесие и упала на землю, потом отползла на несколько футов в сторону на четвереньках, после чего поднялась на ноги и бросилась бежать. Поэтому положение тела на фотографиях – изломленное, лицом вверх – во внимание принимать не стоило.
Мальчика трижды ударили ножом в грудь. Один из ударов пронзил сердце; даже только его одного хватило бы, чтобы убить. Нож всаживали прямо в грудь и тут же выдергивали из раны: раз, другой, третий, точно штык. Лезвие было зазубренным, о чем свидетельствовал рваный левый край каждой из трех ран и неаккуратные прорехи в материале футболки. Угол, под которым были нанесены раны, наводил на мысль о том, что нападавший был приблизительно одного роста с Беном: пять футов десять дюймов или около того. Хотя, учитывая, что территория парка располагалась на склоне, оценка была не слишком достоверной. Орудие убийства не нашли. Судя по всему, убитый не оказал никакого сопротивления: на руках его не обнаружили характерных для такого сценария ран. Самой ценной уликой, пожалуй, был единственный идеально четкий отпечаток окровавленного пальца на пластиковом ярлычке внутри расстегнутой толстовки убитого, в том месте, где убийца мог ухватиться за лацканы, когда тащил его по склону в канаву. Отпечаток не принадлежал ни самому убитому, ни Поле Джианетто.
За пять дней обстоятельства убийства не прояснились практически ни на йоту. Детективы опросили всю округу и дважды прочесали парк: сразу же после обнаружения тела и еще раз через сутки, чтобы найти свидетелей, которые регулярно бывали в парке в это время. Никаких результатов это не дало. В глазах прессы и – чем дальше, тем больше – перепуганных родителей из школы Маккормака убийство выглядело случайным нападением. Дни шли, никаких новостей не поступало, полиция и прокуратура хранили молчание, и родители усмотрели в этом подтверждение своим худшим страхам: в парке Колд-Спринг орудует маньяк. Парк опустел, хотя перед ним весь день дежурила патрульная машина местной полиции, чтобы любителям бега и спортивной ходьбы было не так страшно. Лишь хозяева собак приходили, чтобы спустить своих питомцев с поводка и дать им побегать на специально отведенной площадке.
В кабинет, по обыкновению небрежно стукнув в дверь, скользнул сотрудник полиции штата по имени Пол Даффи и плюхнулся в кресло напротив моего стола. Вид у него был взбудораженный.
Лейтенант Пол Даффи – потомственный полицейский, коп в третьем поколении, сын бывшего начальника Бостонского убойного отдела. Впрочем, по его виду никто этого бы не сказал. Интеллигентный, с залысинами надо лбом и тонкими чертами лица, он производил впечатление человека, занятого в какой-то более мирной профессии, нежели охрана правопорядка. Даффи возглавлял отдел полиции, прикрепленный к прокуратуре. Отдел этот был известен под аббревиатурой ОПБП – отдел по предотвращению и борьбе с преступностью, но название это не несло в себе ровным счетом никакого смысла (предотвращение и борьба с преступностью – это вроде как то, чем занимаются все полицейские), и едва ли кто-то знал, что именно означают эти буквы. На практике же задача ОПБП была проста: детективы при окружном прокуроре. Они расследовали особо важные дела, дела повышенной сложности или с большим сроком давности. Но главное то, что они занимались всеми убийствами в округе. При расследовании убийств детективы из ОПБП работали совместно с местными полицейскими, которые, как правило, помощи были только рады. За пределами Бостона убийства случались довольно редко, и местные просто не обладали достаточным опытом, в особенности в маленьких городках, где убийства – экзотика вроде кометы. И тем не менее вмешательство полиции штата в подобные дела было ситуацией политически щекотливой. Тут необходима дипломатичность, и Пол Даффи обладал ею в полной мере. Чтобы возглавлять отдел, недостаточно было быть просто хорошим следователем. Тут требовалась определенная гибкость, умение удовлетворить разные стороны, которым в процессе выполнения своих обязанностей ОПБП наступали на хвост.
Я любил Даффи безмерно. Изо всех полицейских, с кем пришлось работать, с ним единственным я по-настоящему сдружился. Мы частенько вели дела совместно, старший следователь прокуратуры и старший детектив. Общались и вне работы. Пол попросил меня стать крестным среднего из троих своих сыновей, Оуэна, и если бы только я верил в Бога или в крестничество, я ответил бы ему тем же. Он был более общительным, чем я, более компанейским и сентиментальным, но хорошие друзья и должны дополнять друг друга, а не быть абсолютно одинаковыми.
– Скажи, что ты что-то накопал, или выметайся из моего кабинета.
– Я что-то накопал.
– Ну наконец-то.
– И это вместо «спасибо»?
Он плюхнул передо мной на стол досье.
– «Леонард Патц, – принялся читать я заключение совета по пробации. – Развратные действия в отношении несовершеннолетнего, действия непристойного характера, покушение на изнасилование, развратные действия, обвинения сняты; развратные действия в отношении несовершеннолетнего, на рассмотрении». Мило. Местный педофил.
– Ему двадцать шесть лет, – уточнил Даффи. – Живет неподалеку от парка в жилом комплексе «Виндзор», или как там он называется.
На полицейском снимке, прикрепленном к папке скрепкой, был бугай с пухлым лицом, подстриженными ежиком волосами и губами бантиком. Я вытащил фотографию из-под скрепки и принялся разглядывать:
– Красавчик, нечего сказать. Почему мы ничего о нем не знали?
– Его не было в базе данных лиц, совершивших преступления сексуального характера. Он переехал в Ньютон год назад и не встал на учет в полиции.
– А как тогда вы на него вышли?
– Его сдал один из ребят из отдела по расследованию насильственных преступлений над детьми. Он как раз ведет то самое дело о развратных действиях в Ньютонском окружном суде. Там в самом верху страницы.
– Отпущен под залог?
– Под подписку.
– А что он сделал?
– Пощупал за причиндалы какого-то парнишку в публичной библиотеке. Парнишке было четырнадцать, как Бену Рифкину.
– Серьезно? Тут есть за что ухватиться.
– Ну, это хоть какая-то зацепка.
– Погоди, он хватает ребенка за яйца и его выпускают под подписку?
– По всей видимости, там под вопросом, захочет мальчик свидетельствовать против него или нет.
– И все равно. Я тоже хожу в эту библиотеку.
– В следующий раз береги яйца.
– И так все время это делаю.
Я вновь вгляделся в фотографию. Этот Патц показался мне подозрительным. Разумеется, я был в отчаянии – хотелось, чтобы это чувство возникло, мне позарез был нужен хоть какой-то подозреваемый, требовался какой-то результат, – поэтому я не стал безоговорочно доверять своим подозрениям. Но и полностью сбрасывать их со счетов тоже не стоило. Внутреннему голосу нужно доверять. Из этого и складывается профессионализм: из всего твоего опыта, всех выигранных и проигранных дел, болезненных промахов, всех тех мелочей, которым ты учишься путем механического повторения раз за разом, – все это со временем вырабатывает у тебя профессиональное чутье. «Чуйку». И с первого же взгляда моя чуйка шепнула мне, что Патц может оказаться тем, кого мы ищем.
– По крайней мере, тряхануть его точно стоит, – решил я.
– Тут есть одна загвоздка: никакого насилия за Патцем не числится. Ни оружия, ничего. Такая вот штука.
– Я вижу два эпизода развратных действий. Как по мне, это уже достаточное насилие.
– Схватить кого-то за яйца – одно дело, а убийство – совсем другое.
– Ну, все когда-то случается в первый раз.
– Возможно. Не знаю, Энди. Ну, то есть я вижу, к чему ты клонишь, но, как по мне, этот Патц просто придурок, а не убийца. Да и к тому же на теле Рифкина нет никаких следов сексуального насилия.
Я пожал плечами:
– Может, до этого просто не дошло. Например, его спугнули. Или, может, он подошел к мальчику с предложением или попытался затащить его в лес под угрозой ножа, а тот стал сопротивляться. А может, поднял его на смех, и Патц впал в ярость.
– Как-то многовато «а может».
– Что ж, посмотрим, что он нам скажет. Берите его.
– Мы не можем. Его не за что брать. У нас на него нет никаких зацепок.
– Тогда попросите его взглянуть на фотографии из нашей картотеки, вдруг узнает кого-нибудь, кого мог видеть в парке.
– У него уже есть государственный адвокат. По доброй воле он никуда не пойдет.
– А вы ему скажите, что в противном случае он сядет за то, что не встал на учет в полиции по новому месту жительства. Вы же его уже прищучили. Напомните, что детское порно, которое он хранит у себя на компьютере, – это федеральное преступление. Да что я тебя учу! Главное, привезти его и легонько подергать за яйца.
Даффи с ухмылкой повел бровями. Шутки про «подергать за яйца» никогда не устаревают.
– Просто привезите его сюда.
Даффи заколебался:
– Не знаю. Мне кажется, мы слишком спешим. Почему бы просто не поспрашивать по округе, не видел ли кто-нибудь его в то утро в парке? Пообщаться с его соседями. Может, заглянуть к нему самому, без лишнего шума, не пугая его, убедить его поговорить с нами по-хорошему. – Даффи сложил пальцы в щепоть и пощелкал ими, как клювом, открывая и закрывая его: поговорить, поговорить. – Тут же никогда не знаешь заранее. Если мы возьмем его, он просто позвонит своему адвокату. И тогда плакал твой единственный шанс поговорить с ним.
– Нет, лучше все-таки его взять. А уж потом ты его обработаешь, Дафф. Что-что, а это ты умеешь.
– Ты уверен?
– Мы не можем позволить, чтобы люди говорили, что мы не прижали этого парня к стенке как следует.
Мои слова прозвучали фальшиво, и на лице Даффи промелькнуло сомнение. Мы всегда придерживались железного правила действовать без оглядки на то, как наши действия могут выглядеть и что могут подумать люди. Решения прокурора не должны зависеть от политики.
– Пол, ты же понимаешь, что я имею в виду. Это первый хоть сколько-нибудь годный подозреваемый. Не хочу, чтобы он соскочил, потому что мы сидели сложа руки.
– Хорошо.
Даффи отклонился на спинку стула. Рабочий разговор был окончен, и ему хотелось загладить эту небольшую шероховатость между нами.
– Как Джейкоб сегодня пошел в школу?
– Да совершенно нормально. Джейка ничего не беспокоит. Чего нельзя сказать о Лори.
– Что, немного переживает?
– Немного? Помнишь, как в «Челюстях» Рой Шайдер гонит своих детей в океан, чтобы продемонстрировать всем, что купаться безопасно?
– Ты хочешь сказать, что твоя жена была похожа на Роя Шайдера?
– Выражением лица.
– А ты не волновался? Брось, зуб даю, ты сам тоже был похож на Роя Шайдера.
– Ну нет, я был вылитый Роберт Шоу.
– Если я правильно помню, для него все закончилось не слишком хорошо.
– И для акулы тоже. Это все, что имеет значение, Дафф. А теперь вези сюда твоего Патца.

 

– Энди, меня это все слегка напрягает, – заявила Линн Канаван.
Я не сразу понял, о чем она говорит. У меня даже на миг промелькнула мысль, что она шутит. Когда мы были моложе, она любила розыгрыши, и я не раз попадался, воспринимая всерьез какое-нибудь ее замечание, которое оказывалось шуткой. Потом я осознал, что Линн вполне серьезна. Ну, или кажется таковой. В последнее время я не всегда мог ее понять.
В то утро мы находились в ее большом угловом кабинете втроем: окружной прокурор Канаван, Нил Лоджудис и я. Мы сидели за круглым столом, в центре которого стояла пустая коробка из-под пончиков из «Данкин Донатс», оставшаяся с утреннего совещания. В кабинете сделали неплохой ремонт, стены обили деревом. Окна выходили на Ист-Кембридж. Однако и здесь тоже сквозил неистребимый канцелярский дух, что и во всем остальном здании. Тот же самый сливово-фиолетовый ковролин поверх бетонного пола. Те же пластиковые потолочные панели над головой. Тот же спертый, многократно прогнанный через систему рециркуляции воздух. В общем, по меркам административных кабинетов так себе.
Задумчиво склонив голову набок, Канаван принялась крутить в пальцах ручку:
– Я не знаю. Ты ведешь это дело, и я не очень понимаю, как к этому отношусь. Твой сын ходит в эту школу. Все слишком близко. Меня это слегка напрягает.
– Линн, это напрягает тебя или нашего местного Распутина?
Я кивнул на Лоджудиса.
– Очень смешно, Энди.
– Это напрягает меня, – заверила Канаван.
– Дайте-ка угадаю: Нил хочет это дело себе.
– Нил считает, что могут возникнуть вопросы. И я тоже, если честно. Формально налицо все признаки конфликта интересов. И отмахиваться от этого нельзя.
Отмахиваться от формальностей и впрямь нельзя. Линн Канаван была восходящей звездой политики. С момента ее избрания на должность окружного прокурора два года тому назад все только и говорили о том, на какую должность она будет баллотироваться следующим номером: губернатора, генерального прокурора штата Массачусетс, а может, даже сенатора США? Ей было чуть за сорок, она привлекательна, умна, серьезна и полна амбиций. Мы с ней знали друг друга и работали бок о бок пятнадцать лет. Мы были союзниками. Она назначила меня первым замом в тот же день, когда ее саму избрали окружным прокурором, но я всегда знал, что это ненадолго. Судейская крыса вроде меня в мире большой политики никакой ценности не имеет. Там, куда метила Канаван, мне места не было. Но все это в будущем. Пока же она поджидала благоприятного момента, шлифуя свой имидж, свой «бренд»: серьезный профессионал на страже правопорядка. На камеру она редко улыбалась, редко шутила. Почти не красилась и не носила украшений, волосы стригла коротко и без затей. Старожилы прокуратуры помнили другую Линн Канаван – яркую и харизматичную личность, «своего парня», которая ругалась как сапожник и была способна перепить кого угодно. Избиратели ничего этого не знали, да и возможно, той старой, более естественной Линн уже и не существовало. Наверное, у нее не было другого выбора, кроме как измениться. Ее жизнь превратилась в бесконечную избирательную гонку; едва ли кто-то мог винить ее в том, что она стала той, кем так долго и старательно притворялась. В любом случае всем нам рано или поздно приходится взрослеть и завязывать с детскими глупостями. Жаль, что при этом что-то неизбежно теряется. В процессе превращения Линн из бабочки в серую моль пострадала наша давняя дружба. Из нее исчезло то ощущение близости, взаимного доверия и душевного родства, которое когда-то были между нами. Быть может, она планировала когда-нибудь в будущем назначить меня судьей, чтобы отплатить за все. Но, думаю, мы оба понимали, что наша дружба себя исчерпала. И из-за этого оба испытывали в присутствии друг друга смутную неловкость и легкую печаль, как давние любовники на излете романа.
Как бы то ни было, потенциальный уход Линн Канаван на повышение оставлял позади нее пустоту, а политики боятся пустоты как огня. Когда-то одна мысль о том, что ее место может занять Нил Лоджудис, казалась абсурдной. Теперь же сбрасывать эту возможность со счетов не стоило. Лоджудис явно не видел во мне соперника. Я не раз говорил, что меня должность окружного прокурора не интересует, и это была чистая правда. Последнее, чего мне хотелось, – это публичности, которая к ней прилагалась. И тем не менее для того, чтобы занять этот пост, недостаточно просто победить в кулуарной борьбе. Если Нил хотел стать окружным прокурором, ему необходимо было какое-то настоящее достижение, которое можно предъявить избирателям. Эффектная победа в зале суда. Ему нужен был скальп. И я, кажется, начинал понимать, чей именно.
– Линн, ты забираешь у меня это дело?
– Пока просто спрашиваю тебя, что ты думаешь по этому поводу.
– Мы уже это проходили. Я оставляю дело у себя. Никакой проблемы нет.
– Энди, тут затронуты твои личные интересы. Твоему сыну, вероятно, грозит опасность. Если бы ему не повезло и он оказался в том парке в неудачное время…
– Вы можете быть несколько пристрастны в своих суждениях, – подал голос Лоджудис. – Ну, то есть если быть до конца непредвзятым, если задуматься и посмотреть на этот вопрос объективно.
– Почему я должен быть пристрастен?
– Вы что, нервничаете?
– Нет.
– Энди, вы сердитесь?
– Я похож на человека, который сердится? – осведомился я, чеканя слова.
– Да, похожи. Немного. Ну или на человека, который обороняется. Не стоит, Энди, мы все тут на одной стороне. Послушайте, нервничать в такой ситуации совершенно естественно. Если бы мой сын оказался замешан…
– Нил, ты что, подвергаешь сомнению мою добросовестность? Или мой профессионализм?
– Не то и не другое. Я подвергаю сомнению вашу объективность.
– Линн, он говорит от твоего имени? Ты веришь в этот бред?
Она нахмурилась:
– Если честно, я выдвинула антенны.
– Выдвинула антенны? Что это значит?
– Мне неспокойно.
– Все дело в том, как это выглядит со стороны, – вмешался Лоджудис. – Никто не утверждает, что вы в самом деле…
– Слушай, Нил, отвали, а? Это не твоя забота.
– Прошу прощения?
– Просто дай мне спокойно расследовать мое дело. Плевать я хотел на то, как и что выглядит со стороны. Расследование продвигается медленно, потому что оно медленно продвигается, а не потому, что я его затягиваю. И я не собираюсь поддаваться нажиму и предъявлять обвинение кому попало только ради того, чтобы в чьих-то глазах это хорошо выглядело. Я думал, уж этому-то я тебя научил.
– Вы научили меня тому, что в любом деле надо рыть носом землю изо всех сил.
– Я и рою носом землю изо всех сил.
– Почему вы не опросили детей? Прошло уже пять дней.
– Ты сам прекрасно знаешь почему. Потому что мы не в Бостоне, Нил, мы в Ньютоне. Тут каждый чих надо предварительно согласовывать: с кем из детей можно поговорить, где с ними можно поговорить, о чем их можно спрашивать, кто должен при этом присутствовать. Это тебе не Дорчестер-Хай. Тут у половины детей родители-адвокаты.
– Успокойтесь, Энди. Вас никто ни в чем не обвиняет. Проблема в том, как это будет воспринято. Со стороны может показаться, что вы игнорируете очевидные вещи.
– Это какие, например?
– Школьников. Вы не думали о том, что убийца – один из учеников? Вы же сами тысячу раз мне твердили: нужно идти по следу, куда бы он ни вел.
– В этом деле нет никаких улик, которые указывали бы на то, что убийца – один из учеников. Ни единой. Если бы школьный след там был, я бы по нему пошел.
– Если его не искать, то его и не будет.
Ага, пронеслось у меня в голове. Наконец-то я понял. Я всегда знал, что этот момент настанет, и вот он настал. На следующей ступеньке служебной лестницы над Нилом находился я. И теперь он метил на мое место, как на места многих других до меня.
Я скупо улыбнулся:
– Нил, что тебе нужно? Это дело? Можешь его забирать. Или моя должность? Ну, раз уж тебе так приспичило, можешь забирать и ее тоже. Но всем было бы легче, если бы ты просто честно признался в этом вслух.
– Энди, мне ничего не нужно. Я лишь хочу, чтобы все было как полагается.
– Линн, ты намерена забрать у меня это дело или встать на мою сторону?
Она тепло улыбнулась мне, но ответ дала уклончивый:
– Когда я не вставала на твою сторону?
Я кивнул, признавая правдивость ее слов. Потом принял решительный вид и объявил новую стратегию:
– Смотрите, занятия в школе возобновились, все дети сейчас на уроках. На сегодня у нас запланирован опрос учеников. Наверняка что-то да всплывет.
– Хорошо, – подытожила Канаван. – Будем надеяться.
– А кто будет разговаривать с вашим сыном? – вмешался Лоджудис.
– Я не знаю.
– Надеюсь, не вы.
– Не я. Возможно, Пол Даффи.
– Это кто так решил?
– Это я так решил. Нил, так это и устроено. Я принимаю решения. А если мое решение оказывается ошибочным, то и ответственность за него несу тоже я.
Лоджудис метнул на Канаван взгляд, в котором недвусмысленно читалось: вот, я же говорил, что он не послушает. Линн встретила его с непроницаемым видом.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий