Защищая Джейкоба

28
Вердикт

– Боюсь, у меня для вас не самые приятные известия, – с мрачным видом сообщила нам доктор Фогель.
Мы все были измочалены физически и морально. После целого дня в суде обычно чувствуешь себя так, как будто тебя переехал асфальтовый каток, – сказывается стресс. Но подавленное выражение психолога заставило нас немедленно вскинуться. Лори впилась в нее напряженным взглядом, Джонатан в своей совиной манере заинтересованно склонил голову набок.
Я отозвался:
– Честное слово, мы уже привыкли к плохим новостям. Нас теперь едва ли чем-то можно прошибить.
Доктор Фогель избегала смотреть мне в глаза.
Сейчас, оглядываясь на те дни, я сам понимаю, насколько смешно это, наверное, прозвучало. Мы, родители, нередко склонны демонстрировать дурацкую браваду, когда речь идет о наших детях. Мы клянемся, что способны вынести что угодно, выдержать любое испытание. Нет ничего такого, через что мы не были бы готовы пройти ради детей. Но непрошибаемых людей не бывает, и уж определенно их нет среди родителей. Наши дети делают нас уязвимыми.
Опять же, сейчас я вижу, насколько неудачно был выбран момент для этой встречи. Прошло всего около часа после того, как суд объявил перерыв до завтра, и адреналин уже успел схлынуть, а вместе с ним и ощущение триумфа, оставив нас оглушенными, в состоянии какого-то отупения. Ни у кого из нас не было душевных сил противостоять плохим новостям.
Встреча происходила в офисе Джонатана неподалеку от Гарвард-сквер. Сидели за круглым дубовым столом в заставленной рядами книг библиотеке вчетвером: мы с Лори, Джонатан и доктор Фогель. Джейкоба мы оставили в приемной вместе с молодой помощницей Джонатана Эллен.
Когда доктор Фогель отвернулась от меня, потому что не могла смотреть мне в глаза, она, наверное, думала: «Ты считаешь себя непрошибаемым? Ну-ну».
– Лори, а вы как? – произнесла она своим озабоченным психотерапевтическим голосом. – Вы считаете, что сможете сейчас их переварить?
– Абсолютно.
Доктор Фогель придвинулась поближе к Лори: волосы ее торчали во все стороны, как растянувшиеся пружинки, цвет лица стал землистым, под глазами темнели круги. Она страшно исхудала, лицо казалось оплывшим, одежда висела на костлявых плечах мешком. Когда же она успела так сдать? Сейчас, резко, из-за всего, что обрушилось на нее, на нас? Или постепенно, с годами, а я и не замечал? Это больше не была моя Лори, та храбрая девочка, которая выдумала меня и которую, по всей видимости, я выдумал себе сам. Вид у нее был настолько изможденный, что меня вдруг оглушило осознанием: да она же умирает прямо у нас на глазах! Это дело подтачивало ее изнутри. Лори никогда не была борцом. Никогда не была стойкой. У нее просто-напросто не возникало в этом необходимости. Жизнь не била ее. В этом, разумеется, не было ее вины. Только вот для меня – который чувствовал себя несокрушимым – эта хрупкость Лори оказалась невозможно мучительной. Я готовился быть стойким за нас обоих, за всех троих, но был бессилен защитить Лори от стресса. Понимаете, я не мог перестать любить ее и до сих пор не могу. Потому что легко быть стойким, когда ты по натуре кремень. А представьте, чего стоило Лори сидеть там на краешке кресла с прямой, точно шомпол, спиной, неотрывно глядя на психиатра и готовясь храбро встретить очередной удар. Она никогда не прекращала защищать Джейкоба, никогда не прекращала анализировать эту шахматную партию, просчитывая каждый наш ход и ответный ход противника. Лори никогда не прекращала защищать его, до самого конца.
– Давайте я сначала расскажу вам, к каким выводам я пришла, а потом отвечу на все вопросы, если они у вас появятся, хорошо? – спросила доктор Фогель. – Знаю, что вам будет очень-очень нелегко выслушать то, что я должна сообщить вам о Джейкобе, но соберитесь на несколько минут, ладно? Сейчас просто слушайте, а потом мы сможем поговорить.
Мы кивнули.
– Сразу предупреждаю, обвинение ничего этого не узнает, – произнес Джонатан. – Вам не о чем волноваться. Все, что мы обсуждаем в этих стенах и что доктору Фогель предстоит вам рассказать, защищено адвокатской тайной. Этот наш разговор абсолютно конфиденциален. Его содержание никогда не выйдет за пределы этой комнаты. Так что вы можете говорить откровенно, как и доктор, хорошо?
Снова кивки.
– Не понимаю, зачем мы должны это обсуждать, – возмутился я. – Джонатан, зачем нам это вообще, если мы намерены стоять на том, что Джейкоб не убивал?
Джонатан огладил свою коротенькую седую эспаньолку:
– Надеюсь, что вы правы, и все будет хорошо, и нам не придется поднимать эту тему.
– Зачем мы тогда это делаем?
Джонатан слегка отвернулся, давая понять, что разговор окончен.
– Джонатан, зачем это?
– Потому что Джейкоб выглядит виновным.
Лори ахнула.
– Я не хочу сказать, что он в самом деле виновен, лишь имею в виду, что на него указывает множество улик. И это еще обвинение пока что не выставило своих самых сильных свидетелей. Дальше будет хуже. Намного хуже. И когда это случится, я хочу встретить этот момент во всеоружии. Энди, уж кто-кто, а вы должны это понимать.
– Ладно, – произнесла психиатр, вклиниваясь в наш разговор. – Я только что передала Джонатану мой отчет. На самом деле это консультативное заключение, краткая выжимка из выводов, к которым я пришла, то, что сказала бы, если бы меня вызвали в качестве свидетеля. Думаю также, что это то, чего вы можете ожидать, если этот вопрос все-таки будет поднят на суде. Сейчас я хотела бы переговорить с вами обоими наедине, без Джейкоба. С ним я выводами не делилась. Когда суд будет позади, в зависимости от его исхода, мы с вами можем обсудить, что делать с некоторыми из этих проблем в клиническом плане. Сейчас же наша забота не терапия, сейчас наша забота суд. Меня привлекли к этому делу с конкретной целью, в качестве эксперта со стороны защиты. Поэтому Джейкоб не присутствует в этом кабинете. Когда суд будет окончен, мальчику предстоит очень много работы. Но сейчас нам необходимо откровенно поговорить о нем, а это проще будет сделать в его отсутствие.
Есть два расстройства, признаки которых Джейкоб довольно ярко демонстрирует: нарциссическое расстройство личности и реактивное расстройство привязанности. У него имеются еще и некоторые признаки антисоциального расстройства личности, которое нередко идет с первыми двумя рука об руку, но поскольку в этом диагнозе я не уверена, то не стала упоминать о нем в своем заключении.
Важно понимать, что не все виды поведения, которые я буду описывать, непременно являются патологией, даже в сочетании друг с другом. В некоторой степени каждый подросток – нарцисс, каждый взрослеющий ребенок испытывает нарушения привязанности. Весь вопрос в силе проявления всего этого. Речь не идет о каком-то чудовище. Речь идет об обычном ребенке – просто с некоторыми особенностями. Поэтому я не хочу, чтобы вы расценивали все это как упрек в вашу сторону. Вы должны воспользоваться этой информацией как руководством к действию, а не как поводом сложить руки и сказать «все пропало». Я хочу вооружить вас инструментарием, терминологией, чтобы помочь вашему сыну. Смысл в том, чтобы вы могли лучше понимать Джейкоба, договорились? Лори? Энди?
Мы послушно и неискренне покивали.
– Отлично. Итак, нарциссическое расстройство личности. О нем вы, возможно, даже что-то знаете. Основные его проявления – идеи о собственном превосходстве над окружающими и недостаток эмпатии. В случае с Джейкобом чувство собственного превосходства выражается не в демонстративном хвастовстве, высокомерии и заносчивости, как это часто представляется людям. У Джейкоба все выглядит менее драматично. Оно проявляется в виде раздутого самомнения, в убежденности в том, что он особенный, исключительный. Общие правила на него не распространяются. Он чувствует, что сверстники его не понимают, речь прежде всего о товарищах по школе. За немногочисленными исключениями, которых Джейкоб считает такими же особенными, как и он сам, как правило, на основании их интеллекта.
Второй ключевой аспект нарциссического расстройства личности, в особенности в контексте нашего с вами уголовного дела, – это недостаток эмпатии. Джейкоб демонстрирует необыкновенную холодность к окружающим, даже – и это, учитывая обстоятельства, очень меня удивило – к Бену Рифкину и его семье. Когда во время одной из наших встреч я спросила его об этом, он ответил, что в мире ежедневно гибнут миллионы людей, что автомобильные аварии, по статистике, уносят больше жизней, чем убийства, что солдаты убивают людей тысячами и получают за это медали – так почему мы должны переживать из-за одного-единственного убитого мальчика? Когда я попыталась вернуть его обратно к Рифкинам и побудить его выразить какое-то сочувствие к ним или к Бену, он не смог или не захотел этого сделать. Все это укладывается в общую картину поведения Джейкоба в детстве, когда от него страдали другие дети, когда они падали с горок, слетали с велосипедов и так далее.
По всей видимости, он воспринимает других людей не просто менее значительными, чем он сам, но и, как бы это сказать, менее людьми. Джейкоб не способен поставить себя на место другого человека. Ему, похоже, даже не приходит в голову, что другие люди испытывают ровно те же самые чувства, что и он сам, – боль, грусть, одиночество, – к такому возрасту обычные подростки эту концепцию уже должны воспринимать. Не буду дальше утомлять вас подробностями. В судебно-медицинском контексте значимость этих чувств очевидна. Если нет эмпатии, то дозволено все. Моральные принципы становятся очень субъективными и растяжимыми.
Хорошая новость заключается в том, что нарциссическое расстройство личности – это не химический дисбаланс. И оно не имеет генетической природы. Это комплекс поведенческих шаблонов, глубоко укоренившаяся привычка. Что означает, что от нее можно отучиться, хотя это и занимает много времени. – Практически без паузы психолог продолжила: – А вот второе расстройство на самом деле более серьезное. «Реактивное расстройство привязанности» – диагноз сравнительно новый. А поскольку он новый, мы не слишком много о нем знаем. Исследований по нему практически нет. Оно необычное, сложно диагностируемое и тяжело поддающееся коррекции. Ключевой аспект РРП заключается в том, что оно проистекает из нарушения формирования нормальной детской привязанности в младенческом возрасте. Теория гласит, что в норме младенец привязывается к какому-то одному взрослому, который осуществляет уход за ним на постоянной основе, и, отталкиваясь от этого надежного фундамента, исследует мир. Он знает, что этот взрослый удовлетворит его базовые эмоциональные и физические потребности. В случае, когда такого взрослого нет или же он слишком часто меняется, ребенок может в общении с окружающими демонстрировать неприемлемое поведение, которое иногда принимает уродливые формы: агрессию, гнев, ложь, открытое неповиновение, отсутствие совести, жестокость или же излишнюю фамильярность, гиперактивность, деструктивное поведение.
Формированию этого расстройства способствуют различного рода нарушения в уходе за ребенком в раннем возрасте – ненадлежащий уход, как правило, это жестокое обращение или игнорирование потребностей ребенка со стороны родителя или другого лица, которое заботится о ребенке. Однако специалисты расходятся во мнениях относительно того, что именно вкладывается в это понятие. Я не хочу сказать, что кто-то из вас уделял Джейкобу в детстве недостаточно внимания. Дело тут не в том, какие вы родители. Последние исследования говорят о том, что это расстройство может возникнуть и при отсутствии каких-либо серьезных родительских упущений. Судя по всему, некоторые дети просто в силу врожденных особенностей своего темперамента более уязвимы для расстройств привязанности, поэтому даже какие-то незначительные мелочи – ясли, например, или слишком частая смена людей, которые ухаживают за ребенком, – могут дать толчок развитию такого расстройства.
– Ясли? – переспросила Лори.
– Лишь в исключительных случаях.
– Джейкоба отдали в ясли с трехмесячного возраста. Мы оба работали. Я уволилась из школы, когда ему было четыре года.
– Лори, того, что мы знаем, недостаточно, чтобы делать выводы о причинах и следствиях. Не поддавайтесь побуждению обвинить себя. У нас нет никаких оснований считать, что причина в данном случае – ваше пренебрежение родительскими обязанностями. Возможно, Джейкоб просто оказался в числе таких уязвимых, гиперчувствительных детей. Это совершенно новая область науки. Мы, исследователи, пока что и сами далеко не всё в ней понимаем.
Доктор Фогель бросила на мою жену ободряющий взгляд, но она слишком уж старалась разубедить нас в том, что мы в чем-то виноваты, и я видел, что Лори не убеждена.
Бессильная чем-либо помочь, доктор Фогель просто продолжила говорить дальше. Кажется, она считала, что лучший способ справиться с этой убийственной информацией – это как можно быстрее выдать нам ее и покончить с этим.
– Что бы ни послужило толчком в случае Джейкоба, у него имеются признаки атипичной привязанности в младенческом возрасте. Вы рассказывали, что в детстве он вел себя либо настороженно и сверхбдительно, либо непредсказуемо и периодически агрессивно.
– Но все дети ведут себя непредсказуемо и периодически агрессивно. Многие дети ходят в ясли и не… – пробормотал я.
– РРП при отсутствии истории заброшенности в младенчестве – большая редкость, но мы пока просто слишком мало о нем знаем, – пояснила Фогель.
– Хватит! – вскинула обе руки перед собой Лори. – Достаточно! – Она поднялась и, с усилием отодвинув кресло, отступила в дальний угол кабинета. – Вы считаете, что это он убил.
– Я такого не говорила, – возразила доктор Фогель.
– Вам не обязательно было это говорить.
– Нет, Лори, честное слово, понятия не имею, делал он это или нет. Это не моя задача. Это не то, что я должна определить.
– Лори, это все психологические бредни. Доктор говорила, что ровно то же самое можно сказать про любого ребенка – нарциссизм, эгоцентризм, – попытался я успокоить жену. – Найди мне хоть одного подростка, который не был бы таким. Это все чушь собачья. Я ни слову из этого не верю.
– Ну еще бы! Ты никогда и не видишь таких вещей. Ты исполнен такой решимости быть нормальным и чтобы мы все тоже были нормальными, что просто закрываешь глаза и игнорируешь все, что не вписывается в твою картину нормальности.
– Мы нормальные.
– О господи! Энди, вот это вот все – это, по-твоему, нормально?
– Вся эта ситуация? Нет. Но считаю ли я при этом нормальным Джейкоба? Да! Скажешь, я чокнутый?
– Энди, ты не желаешь видеть очевидного. У меня такое чувство, что я должна думать за нас обоих, потому что ты просто слепой.
Я подошел к ней, пытаясь утешить, потянулся погладить ее по скрещенным на груди рукам.
– Лори, речь идет о нашем сыне.
Она взмахнула руками, оттолкнув мою ладонь:
– Перестань, Энди. Никакие мы не нормальные.
– Разумеется, нормальные. Что ты такое говоришь?
– Ты притворялся. На протяжении многих лет. Все это время ты притворялся.
– Нет. В важных вещах – никогда.
– В важных вещах! Энди, ты не говорил правды. Все эти годы ты не говорил мне правды.
– Я никогда не врал.
– Каждый день твоего молчания был враньем. Каждый день. Каждый день.
Она протиснулась мимо меня и вновь подошла к доктору Фогель:
– Вы считаете, что это сделал Джейкоб.
– Лори, пожалуйста, сядьте. Вы расстроены.
– Ну, произнесите это вслух. Не нужно зачитывать мне ваш отчет и цитировать классификацию психических расстройств. Я сама в состоянии ее прочитать. Просто скажите, что думаете: это он убил.
– Я не могу сказать, убил он или не убивал. Я этого не знаю.
– То есть вы утверждаете, что он мог это сделать. Вы считаете, это возможно.
– Лори, пожалуйста, сядьте.
– Я не буду садиться! Ответьте на мой вопрос!
– Да, я вижу у Джейкоба определенные черты и проблемы в поведении, которые меня тревожат, но это совершенно не то, что…
– И это наша вина? Вернее, может ли это быть нашей виной? Возможно ли, что это может быть наша вина, потому что мы плохие родители, потому что мы имели наглость… имели жестокость отдать его в ясли, как каждого второго ребенка в этом городе! Каждого второго ребенка!
– Нет. Я не стала бы так говорить. Это совершенно определенно ни в коем случае не ваша вина. Выбросьте эти мысли из головы раз и навсегда.
– А этот ген, эта мутация, на которую вы его проверяли? Как она называется? Нокаут чего-то там.
– Нокаут МАОА.
– У Джейкоба она есть?
– Этот ген работает не так, как вы подразумеваете. Как я уже объясняла, в лучшем случае он создает предрасположенность к…
– Доктор. Он. У Джейкоба. Есть?
– Есть.
– А у моего мужа?
– Есть.
– А у моего… не знаю даже, как его называть… у моего свекра?
– Есть.
– Ну, вот видите. Разумеется, он у него есть. А то, что вы сказали до того, про то, что у Джейкоба сердце на два размера меньше, как у Гринча?
– Напрасно я так это сформулировала. Это было неразумно с моей стороны. Я приношу свои извинения.
– Не суть важно, как вы это сформулировали. Вы по-прежнему так считаете? Что у моего сына сердце на два размера меньше?
– Нам необходимо выработать для Джейка эмоциональный глоссарий. Дело не в размере его сердца. Его эмоциональная зрелость не соответствует его возрасту.
– Да? И какому же возрасту она соответствует? Его эмоциональная зрелость?
Глубокий вдох, как перед прыжком.
– В некоторых отношениях Джейкоб демонстрирует показатели как у ребенка вполовину его младше.
– Семь лет! Мой сын обладает эмоциональной зрелостью семилетки! Вот что вы имеете в виду!
– Я не стала бы так это формулировать.
– И что мне делать? Что мне теперь делать? – (Нет ответа.) – Что вы мне прикажете теперь делать?
– Ч-ш-ш, – вмешался я. – Он тебя услышит.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий