Защищая Джейкоба

25
Училка, Очкастая Девица, Толстяк из Сомервилла, Уркель, Чувак со Студии Звукозаписи, Домохозяйка, Тетка в Брекетах и прочие рупоры правды

В округе Мидлсекс судьи на каждый отдельно взятый процесс назначались якобы случайным образом. На деле же в существование подобной лотереи никто не верил. Громкие дела раз за разом попадали на рассмотрение к одним и тем же нескольким судьям. Счастливцами, которым доставались выигрышные билетики, по какому-то невероятному стечению обстоятельств оказывались исключительно местные звезды первой величины – из тех, кто хорошо знал, на какие рычаги надо нажимать, чтобы получить заветный ангажемент, и никогда этим не брезговал. Впрочем, никто не роптал. Пытаться идти наперекор устоявшимся порядкам все равно что плевать против ветра, к тому же эти эгоистичные самовыдвиженцы, пожалуй, были в подобных процессах очень даже к месту. Для того чтобы удерживать в узде противоборствующие стороны в зале суда, требуется здоровая доля эгоизма. Не стоит забывать и о шоу: для громких дел нужны звездные личности.
Потому назначение судьей по делу Джейкоба Бертона Френча не стало для меня неожиданностью. Все ожидали, что это будет он. Все: от чопорных продавщиц в кафетерии и слабоумных уборщиков до мышей, которые бегали по панелям подвесных потолков, знали, что если в зале суда ожидаются телекамеры, значит на судейской скамье будет Берт Френч. Он был практически единственным судьей, чье лицо узнавала широкая публика, поскольку частенько мелькал в выпусках местных новостей с комментариями по правовым вопросам. Камера его любила. Живьем в его облике проскальзывало некоторое комическое сходство с карикатурным полковником Блимпом – обладателем бочкообразного торса, не вполне твердо держащегося на коротеньких тощих ножках, – однако же в роли говорящей головы на экране телевизора он производил впечатление обнадеживающей основательности, какую мы так любим видеть в наших судьях. Высказывался он в однозначной манере, без всех этих «с одной стороны, с другой стороны». В то же самое время в нем не было ни капли претенциозности, он никогда не позволял себе ни погрешить против истины, ни выступить с провокационным заявлением, чтобы раздуть ажиотаж, который так любят на телевидении. Напротив, у него была манера с серьезным видом устремить взгляд в камеру и, дернув своим квадратным подбородком, произнести что-то вроде «закон не допускает (того или этого)». Так что едва ли можно было винить зрителей в том, что они думали: «Если бы закон мог говорить, он звучал бы именно так».
Для адвокатов, которые собирались посплетничать по утрам перед первым заседанием или за ланчем в «Синнабоне» на фуд-корте «Галереи», этот суровый образ бескомпромиссного служителя Фемиды был чистой воды актерством. Человек, который на публике изображал живое воплощение закона, считали они, в реальности был искателем славы, интеллектуальным легковесом, а в зале суда – еще и мелочным тираном, что, если вдуматься, и делало его идеальным воплощением закона.
Разумеется, к тому времени, когда начался суд над Джейком, мне было плевать с высокой колокольни на слабости судьи Френча. Важен был лишь исход игры, и тут назначение Берта Френча было нам на руку. Он был консерватором и едва ли повелся бы на новомодные юридические теории про ген убийцы. Не менее важно было и то, что он относился к разряду тех судей, которым нравилось испытывать адвокатов на прочность. Он обладал прямо-таки убийственным чутьем на любую слабость позиции или неуверенность и обожал мучить мямлящих, неподготовленных адвокатов. Выставить Нила Лоджудиса против такого человека было все равно что размахивать красной тряпкой перед быком, и Линн Канаван совершила ошибку, не подумав об этом в таком важном деле. Впрочем, а что ей еще оставалось? Поручить процесс мне она не могла.
Так все и началось.
Однако первое, что появилось, – как это нередко бывает с вещами, которых слишком напряженно и долго ждешь, – это ощущение обманутых ожиданий. Мы ждали на переполненной галерке зала 12В. Стрелка часов миновала девять, девять пятнадцать, подобралась к девяти тридцати. Джонатан сидел рядом с нами; задержка, похоже, ничуть его не нервировала. Несколько раз он подходил к секретарю, но неизменно получал ответ, что у них какие-то проблемы с установкой телекамеры, сигнал которой должен был транслироваться на несколько новостных телеканалов сразу, включая канал «Суд ТВ». Потом мы подождали еще немного, пока инструктировали затребованное нами расширенное жюри. Джонатан доложил обо всем этом нам, потом раскрыл свою «Нью-Йорк таймс» и принялся невозмутимо читать.
В передней части зала женщина по имени Мэри Макквейд перебирала какие-то бумажки; затем она с удовлетворенным видом поднялась и, сложив руки на груди, обвела зал взглядом. Мы с Мэри всегда отлично ладили. Я прилагал к этому целенаправленные усилия. Судебные секретари охраняют подступы к судьям, поэтому с ними лучше дружить. Мэри в особенности наслаждалась опосредованным престижем своей должности, близостью к власти. И, по правде говоря, свою работу посредника между грозным судьей Френчем и адвокатами, вечно пытающимися выцыганить для себя какие-нибудь преимущества, делала на совесть. Слово «бюрократ» имеет негативную окраску, но без бюрократических процедур, как ни крути, не обойтись, а для того, чтобы они работали, нужны хорошие бюрократы. Мэри определенно не испытывала потребности извиняться за свое место в этой системе. Она носила дорогие очки в стильных оправах и добротные костюмы, словно хотела тем самым отмежеваться от сброда в других залах.
В кресле у дальней стены восседал пристав, в чьи обязанности входило следить за порядком в зале суда, необъятного размера толстяк по имени Эрни Зинелли. Эрни было шестьдесят с хвостиком лет, а весил он триста с хвостиком фунтов, и, боюсь, если бы в зале суда в самом деле приключились какие-нибудь беспорядки, бедолагу хватил бы удар. Его присутствие в качестве исполнителя воли судьи было чисто символическим, как и судейский молоток. Но я любил Эрни. За многие годы он проникся ко мне доверием и, не стесняясь в выражениях, делился со мной своим мнением как о подсудимых, обыкновенно крайне неодобрительным, так и о судьях с адвокатами, высказываясь лишь немногим более положительным.
В то утро оба моих коллеги держались так, как будто едва меня знали. Мэри время от времени бросала взгляд в мою сторону, но ничто в выражении ее лица не наводило на мысль о том, что она когда-либо видела меня раньше. Эрни отважился улыбнуться мне краешком губ. Похоже, они опасались, как бы кто-нибудь не счел любой дружеский жест адресованным Джейкобу, который сидел рядом со мной, а не мне. У меня даже возникло подозрение, что они получили указание нас игнорировать. А может, просто решили, что я переметнулся на другую сторону.
Когда без малого в десять судья наконец уселся на свою скамью, мы все уже одеревенели от сидения.
Эрни выкрикнул знакомое: «Встать, суд идет!» – и все поднялись. Джейкоб как-то сразу засуетился, и мы с его матерью одновременно положили руки ему на спину каждый со своей стороны, чтобы приободрить.
Объявили номер дела, Джонатан сделал знак Джейкобу, они оба зашли за барьер и заняли свои места за столом защиты, как им предстояло делать каждое утро на протяжении последующих двух недель.
А Лори придется наблюдать за этой картиной. Она будет бесстрастно сидеть на своем месте в первом ряду час за часом, день за днем, устремив взгляд Джейкобу в затылок. Застывшая на скамье, моя жена выглядела очень бледной и худой по сравнению с другими зрителями, как будто дело Джейкоба было раком, который она должна была перенести, чем-то физически очень тяжелым. Несмотря на то, как она высохла, я все равно различал в Лори призрак ее же в более молодом возрасте, призрак той юной девушки с милым пухлым личиком в форме сердечка, какой она была когда-то. Наверное, это и есть та самая любовь, которая все переносит, как написано в Библии. Когда твои воспоминания о семнадцатилетней девушке становятся такими же яркими и реалистичными, как и взрослая женщина, в которую она превратилась. Это счастливая двойная оптика, эта способность видеть и помнить одновременно. Когда тебя так видят, это доказывает, что тебя знают.
Сердце у меня разрывалось от жалости к Лори. Родителей несовершеннолетних подсудимых подвергают на суде особенной, изощренной пытке. Наше присутствие подразумевалось, но при этом мы обязаны были молчать. В деле Джейкоба мы были одновременно жертвами и преступниками. Нас жалели, поскольку мы не сделали ничего плохого. Нам просто не повезло: мы проиграли в лотерее деторождения и нам достался бракованный ребенок. Сперматозоид плюс яйцеклетка равно убийца, что-то вроде этого. Тут уж ничего не поделаешь. И в то же самое время нас презирали: ведь ответственность за Джейкоба необходимо было на кого-нибудь возложить, а мы создали этого мальчика и вырастили его, значит наверняка что-нибудь сделали не так. Хуже того, теперь мы имели наглость поддерживать убийцу; мы хотели, чтобы злодеяние сошло ему с рук. А это служило подтверждением нашей антисоциальной натуры, нашей безнравственности. Разумеется, образ нашей семьи в глазах общественности был настолько противоречивым и эмоционально заряженным, что нам было попросту нечего ему противопоставить, невозможно выбрать какую-то линию поведения, которая была бы правильной. Люди все равно думали бы о нас что хотели, приписывали бы нам страдальческую или зловещую внутреннюю жизнь по собственному выбору. Так что в последующие две недели Лори предстояло играть свою роль. Она будет сидеть в зале суда, неподвижная и бесстрастная, как мраморное изваяние. Будет напряженно смотреть своему сыну в затылок, стараясь интерпретировать малейшее его микродвижение. И не станет ни на что реагировать. И не важно, что когда-то она баюкала этого мальчика и нашептывала ему на ушко: «Ч-ш-ш, ч-ш-ш». Тут на это всем было ровным счетом наплевать.

 

Когда судья Френч наконец занял свое место, он принялся оглядывать зал, пока секретарь монотонной скороговоркой зачитывала данные дела.
– Дело номер ноль восемь дробь сорок четыре ноль семь, штат Массачусетс против Джейкоба Майкла Барбера, обвинение в убийстве первой степени. От имени подсудимого Джонатан Клейн. От имени штата Массачусетс помощник прокурора округа Нил Лоджудис.
Строгое благородное лицо судьи обращалось по очереди к каждому из игроков – к Джейкобу, к защитнику, к обвинителю, даже к нам. На тот краткий миг, пока на нас были устремлены его глаза, каждый ощущал особую значимость, которая испарялась, как только его взгляд скользил дальше.
За все эти годы мне неоднократно доводилось работать с судьей Френчем, и, хотя я считал его в некотором роде дутой величиной, он в общем и целом мне нравился. В Гарварде играл в футбольной команде, был лайнсменом защиты. На последнем курсе в игре с Йелем он исключительно удачно упал на мяч, выпущенный другим игроком из рук при передаче в зоне тачдауна, и таким образом урвал свою минуту славы. На запечатлевшей этот момент фотографии, которая в рамке висела на почетном месте на стене в его кабинете, здоровяк Берт Френч, в своей малиновой с золотом форме, лежал на боку на земле, прижимая к груди найденное им драгоценное яйцо. Подозреваю, у меня этот снимок вызывал совершенно иные эмоции, нежели у судьи Френча. Я воспринимал его как везунчика. Богатый, с располагающей внешностью и всем прочим, ему всю жизнь подворачивались самые разнообразные возможности, словно подкатывающиеся под ноги мячи, на которые оставалось лишь упасть, при этом, разумеется, пребывая в полной уверенности, что подобная удача – естественное следствие его таланта. Интересно было бы посмотреть, как на такого заговоренного человека повлиял бы папаша вроде Кровавого Билли Барбера. Что стало бы со всей этой легкостью, всей этой непринужденностью, с этой наивной уверенностью в себе. Многие годы я изучал людей, подобных Берту Френчу, презирал их и одновременно копировал их.
– Мистер Клейн, – произнес судья, водружая на переносицу узенькие очочки, – намерены ли вы заявить какое-либо ходатайство до начала заседания, прежде чем мы начнем предварительное собеседование с кандидатами в присяжные?
Джонатан поднялся:
– Пару вещей, ваша честь. Во-первых, отец подсудимого, Эндрю Барбер, хотел бы участвовать в процессе от имени моего подзащитного. Если суд разрешит, он будет исполнять роль второго адвоката.
Джонатан подошел к секретарю и протянул ей ходатайство с моим выраженным желанием присоединиться к команде защиты. Секретарь передала листок судье, который устремил на него неодобрительный взгляд.
– Мистер Клейн, оснований запрещать вам это у меня нет, но я не уверен, что это разумно.
– Таково желание семьи, – ответил Джонатан, дистанцируясь от решения.
Судья нацарапал на бумаге свою фамилию, удовлетворяя ходатайство.
– Мистер Барбер, можете подойти.
Я зашел за барьер и уселся за стол защиты рядом с Джейкобом.
– Что-то еще?
– Ваша честь, я подал ходатайство об исключении из материалов дела научных доказательств, основанных на предположительной генетической предрасположенности к насилию.
– Да. Я читал ваше ходатайство и склоняюсь к тому, чтобы удовлетворить его. Вы хотите, чтобы суд заслушал вас, прежде чем я вынесу постановление? Насколько я понимаю, ваша позиция такова, что устоявшейся научной концепции по этому вопросу на данный момент не существует, а если бы и существовала, в данном деле нет никаких однозначных доказательств склонности к насилию, генетических или каких-либо других. Я правильно уловил суть?
– Да, ваша честь, вы правильно ее уловили.
– Мистер Лоджудис? Вы хотите, чтобы суд заслушал вас, или положитесь на письменное изложение? Думаю, защита имеет право потребовать отдельного слушания в отношении доказательств подобного рода, прежде чем они будут представлены суду. Видите ли, я не исключаю эти доказательства окончательно. Я лишь постановляю, что, если вы решите представить суду доказательства генетической предрасположенности к насилию, мы проведем заседание без присутствия жюри присяжных, чтобы решить, могут ли эти доказательства быть приобщены к делу.
– Да, ваша честь, я хотел бы, чтобы суд заслушал меня по этому вопросу.
Судья сощурился. На его лице читалось явственное и недвусмысленное «сядь и закрой свой рот».
Лоджудис встал и принялся застегивать свой пиджак, приталенный, на трех пуговицах. Застегнутый наглухо, сидел он из рук вон плохо. Шея Лоджудиса слегка выдавалась вперед, в то время как пиджак стоял колом, отчего воротник отставал от шеи на дюйм-два, точно капюшон монашеской сутаны.
– Ваша честь, позиция штата Массачусетс такова – и мы готовы подкрепить ее показаниями свидетелей-экспертов, – что психогенетика как наука за последнее время сделала огромный рывок и продолжает развиваться семимильными шагами. В настоящее время эта область достигла такого уровня, который более чем позволяет использовать ее на этом суде. Мы готовы утверждать, что в данном деле, напротив, в высшей степени ошибочно было бы исключать…
– Ходатайство удовлетворено.
Лоджудис какое-то время стоял столбом, пытаясь сообразить, действительно ли его только отбрили.
– Мистер Лоджудис, – пояснил судья, выводя на ходатайстве «Удовлетворено. Судья Френч». – Я не исключил доказательство. Мое постановление заключается в том, что, если вы хотите представить его суду, вы должны будете уведомить об этом сторону защиты и мы назначим слушание по вопросу его приемлемости до того, как вы представите его жюри присяжных. Понятно?
– Понятно, ваша честь.
– Во избежание возможных недоразумений уточняю: до моего постановления об этом ни слова.
– Понятно, ваша честь.
– Устраивать из суда цирк мы не будем. – Судья вздохнул. – Так, ладно, еще что-нибудь или будем начинать отбор жюри?
Юристы покачали головой.
Последовала серия кивков – судья кивнул секретарю, а та, в свою очередь, приставу, – после чего с одного из нижних этажей привели потенциальных присяжных. Один за другим они входили в зал, озираясь по сторонам, точно туристы, впервые попавшие в Версаль. Представшее их глазам зрелище, по всей видимости, их разочаровало. Грязноватое помещение в современном стиле: высокие квадратные потолки, аскетическая меблировка кленового дерева, черный ламинат и тусклое отраженное освещение. По обе стороны от судейского стола уныло свисали с флагштоков флаги: американский по правую руку и штата Массачусетс – по левую. Американский флаг, по крайней мере, сохранил свою первозданную яркую расцветку; флаг штата же, некогда кипенно-белый, пожелтел от времени и теперь был скорее цвета слоновой кости. За исключением их, не было ничего: ни статуи Фемиды, ни выбитого латинского изречения, ни портрета какого-нибудь древнего судьи, – что оживило бы скандинавский аскетизм обстановки. Я был в этом зале тысячу раз, но разочарование на лицах присяжных заставило меня наконец-то посмотреть на него по-настоящему и осознать, насколько обшарпанным он выглядит.
Пул присяжных занял практически все места в зале, оставив свободными лишь две скамьи, которые были зарезервированы для родных подсудимого, репортеров, а также немногочисленной горстки тех, чьи связи в суде позволяли им присутствовать на заседании. Потенциальные присяжные представляли собой смесь работающих людей и домохозяек, молодежи и пенсионеров. Обыкновенно в подобных командах преобладали синие воротнички и занятые неполный день, поскольку именно такие с большей вероятностью откликались на приглашение в суд. Однако этот пул казался слишком уж профессиональным. Множество хороших стрижек, новой обуви, дорогих смартфонов, ручек, выглядывающих из нагрудных кармашков. Это было нам тоже на руку, решил я. Нам нужны разумные, хладнокровные присяжные, люди, у которых хватило бы ума понять тонкости формальной защиты и ограничения научных доказательств и смелости сказать «невиновен».
Мы начали процесс отбора присяжных. И у меня, и у Джонатана была схема их размещения, таблица на два ряда и шесть колонок – двенадцать мест в общей сложности, плюс две дополнительные ячейки с правой стороны листа, соответствующие креслам в ложе присяжных. Двенадцать основных членов жюри плюс двое дополнительных, которые будут слушать все свидетельские показания, но не будут участвовать в совещаниях, если никто из основного состава не получит отвод. Четырнадцать кандидатов были вызваны, четырнадцать кресел заняты, мы внесли их имена и сделали кое-какие пометки в ячейки наших таблиц, и процесс начался.
Мы с Джонатаном обсуждали каждого кандидата, поскольку имели право на шесть немотивированных отводов, то есть могли исключить из состава жюри шестерых человек без указания причины, и на неограниченное количество обоснованных отводов, что означало отвод в связи с конкретным основанием полагать, что какой-либо присяжный может быть предвзят. Несмотря на все заранее заготовленные стратегии, выбор присяжных – это всегда в каком-то смысле блуждание впотьмах. Существуют эксперты, чьи услуги стоят кучу денег и которые утверждают, что способны отсечь элемент случайности, опираясь на фокус-группы, составление психологических портретов, статистические методы и так далее, – научный подход, – но способность предсказать, как незнакомый человек будет судить твое дело, в особенности основываясь на крайне ограниченной информации из анкеты для присяжных, – это, откровенно говоря, скорее искусство, нежели наука. Особенно это касается Массачусетса, где вопросы потенциальным присяжным строго регулируются правилами. И тем не менее мы пытались отсортировать их. Смотрели на образование, выбирали жителей богатых пригородов – тех людей, которые могли бы отнестись к Джейкобу сочувственно, не ставя ему в упрек его благополучное детство, отдавали предпочтение представителям профессий вроде бухгалтеров, инженеров, программистов. Лоджудис же пытался сделать упор на рабочий люд, родителей, всех, у кого это преступление могло вызвать горячий эмоциональный отклик и кто с легкостью готов был поверить в то, что четырнадцатилетний подросток способен убить в ответ даже на малейшую провокацию.
Потенциальные присяжные выходили вперед, садились, получали свой отвод и уходили, а на смену им приходили и садились новые кандидаты, и мы старательно делали все новые и новые пометки в своих схемах размещения…
Два часа спустя наконец состав нашего жюри был согласован.
Каждому присяжному мы дали прозвище, чтобы легче было их запомнить. Итого в наше жюри вошли: Училка (председательница), Очкастая Девица, Дедуля, Толстяк из Сомервилла, Чувак со Студии Звукозаписи, Уркель, Панамка (уроженка Панамы), Мамаша из Уолтема, Официантка, Паркетчик (вернее, укладчик деревянных полов, хмурый мужчина с недобрым прищуром, с самого начала внушавший нам определенные опасения), Домохозяйка из Конкорда, Водила (на самом деле курьер коммерческой кейтеринговой компании), Тетка в Брекетах (запасная) и Бармен (запасной). У них не было ничего общего, кроме одного: полного отсутствия квалификации для этой работы. Было почти комичным то, насколько слабо они осведомлены о законе, о том, как работают суды, даже об этом деле, которое обмусоливали во всех газетах и в вечерних новостях. Именно за эту вопиющую неосведомленность их и выбрали. Так уж работает эта система. В итоге адвокаты и судьи радостно отходят в сторонку и передают весь процесс в руки дюжины полных профанов. Это было бы смешно, если бы не было так грустно. До чего же бессмысленным был весь этот проект. Джейкоб наверняка не мог не понимать этого, глядя на эти четырнадцать непроницаемых лиц. Все нагромождение лжи вокруг нашей системы уголовного судопроизводства – идея, что мы способны достоверно установить истину, «вне всяких разумных сомнений» решить, кто виновен, а кто нет, – строится на чудовищно лживом допущении: после тысячи с лишним лет усовершенствования процесса судьи и адвокаты способны различить, где правда, а где нет, ничуть не более, нежели дюжина кретинов, случайным образом набранных с улицы. Джейкоба, должно быть, от этой мысли пробирала дрожь.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий