Защищая Джейкоба

17
Со мной все так!

«Фейсбук» заморозил страничку Джейкоба, вероятно, из-за судебной повестки с требованием выдать все, что он когда-либо там публиковал. Однако же сын с самоубийственным упорством завел себе новую, под псевдонимом Марвин Гласскок, и начал добавлять в друзья весь круг своего общения. Он не делал из этого секрета, и я устроил ему разнос. Лори же, к моему удивлению, встала на сторону Джейкоба.
– Он остался совсем один, – заявила она. – Ему нужны люди.
Все, что Лори делала – всю свою жизнь, – она делала ради того, чтобы помочь сыну. Она утверждала, что теперь, когда Джейкоб оказался в полной изоляции, его «сетевая жизнь» была такой необходимой, неотъемлемой, «естественной» частью подросткового взаимодействия, что лишать его даже этого минимума человеческого общения было бы жестоко. Я напомнил ей, что штат Массачусетс задался целью лишить его намного большего, и мы сошлись на том, что необходимо ввести хотя бы некоторые ограничения. Джейкобу не разрешалось менять пароль, поскольку это лишало нас доступа к его записям и возможности их редактировать; он не должен был публиковать ничего, что имело бы даже самое отдаленное отношение к его делу, и, главное, ему было категорически запрещено выкладывать любые фото и видео: будучи опубликованы, они беспрепятственно разлетались по всему Интернету и могли с легкостью быть неверно истолкованы. Так началась игра в кошки-мышки, в которой вроде бы неглупый во всем остальном ребенок пытался шутить над своей ситуацией в выражениях достаточно расплывчатых, чтобы его отец не отцензурировал написанное.
Теперь к моей ежеутренней инернет-рутине добавилась перлюстрация того, что Марвин Гласскок опубликовал на «Фейсбуке» за ночь. Каждое утро я первым делом проверял свой имейл, после шел на «Фейсбук». После этого я забивал в «Гугл» запрос «Джейкоб Барбер» в поисках новостей по нашему делу. Затем, если все было спокойно, отправлялся бродить по просторам Интернета, чтобы хоть на несколько минут забыть о том кошмаре, в котором жил.
Самым поразительным для меня в реинкарнации моего сына на «Фейсбуке» было то, что вообще нашлись желающие его «зафрендить». В реальном мире все его друзья исчезли. Он остался абсолютно один. Никто никогда не звонил ему и не заходил в гости. Из школы его исключили, и с наступлением сентября штат обязан был предоставить ему тьютора для обучения на дому. Этого требовал закон. Лори уже несколько недель сражалась с Департаментом образования, пытаясь выбить из них все положенные Джейку по закону часы занятий. Он же тем временем пребывал в полном одиночестве. Те же самые ребята, которые готовы были общаться с Джейкобом в онлайне, в реальной жизни не желали с ним знаться. К тому же тех, кто принял Марвина Гласскока в свой интернет-круг, насчитывалась всего лишь жалкая горстка. До убийства Бена Рифкина число друзей Джейкоба на «Фейсбуке» – тех, кто читал его небрежные записи и чьи записи в свою очередь отслеживал Джейкоб, – составляло 474 человека. В основном это были его товарищи по школе, о большинстве из которых я никогда даже не слышал. После убийства таких осталось всего четверо, и один из них был Дерек Ю. Мне очень хотелось бы знать, отдавали ли себе отчет эти четверо, да и сам Джейкоб тоже, в том, что каждый их шаг в Интернете фиксируется, каждое нажатие клавиши записывается и сохраняется где-то на неведомом сервере. Ничто из того, чем они занимались в Сети, – ничто – не являлось тайной. И в отличие от телефонных звонков, эта форма коммуникации была письменной: после каждого их разговора оставалась запись. Интернет – это настоящая мечта прокурора, подслушивающе-записывающее устройство, которое слышит самые потаенные, самые зловещие секреты, даже те, которые никогда не были произнесены вслух. Это даже лучше, чем жучок. Жучок, вмонтированный в голову каждого из нас.
Все это был, разумеется, лишь вопрос времени. Рано или поздно Джейкоб, сидя ночью за ноутбуком в угаре интернет-серфинга, должен был по своему дурацкому подростковому недомыслию допустить промах. И наконец в середине августа это произошло. Заглянув ранним воскресным утром на страничку Марвина Гласскока, я обнаружил там кадр с Энтони Перкинсом из «Психо», знаменитый силуэт с занесенным ножом на фоне задернутой шторки душа, когда он готовится заколоть Джанет Ли, с пририсованным к нему при помощи фотошопа лицом Джейкоба – Джейкоба в образе Нормана Бейтса. Лицо Джейкоба было вырезано из снимка, сделанного, по всей видимости, на какой-то вечеринке. На нем он ухмылялся. Это творение Джейк опубликовал под заголовком: «Вот что люди обо мне думают». Его друзья оставили под фотографией комментарии следующего содержания: «Этот чувак похож на бабу». «Мегакруто! Это надо поставить на аватарку». «Уии-уии-уии [Музыка из „Психо“]». «Марвин Гласскок! Картинка – ваще полный улет!!!»
Я не стал удалять фотографию, потому что намерен был устроить Джейкобу разнос. Захватив с собой ноутбук, я поднялся по лестнице на второй этаж под мерное гудение компьютера в руках.
Джейк мирно спал у себя в комнате. На прикроватной тумбочке корешком вверх лежала раскрытая книга. Читал он исключительно научную фантастику или боевое фэнтези про суперсекретные армейские подразделения с названиями наподобие «Отряд Альфа». (Мрачными подростковыми вампирскими сагами Джейкоб не увлекался: для него они были недостаточно эскапистскими.)
Было около семи утра. Рольставни опущены, и в комнате царил полумрак.
Когда я, стуча босыми пятками, подошел к его постели, Джейкоб проснулся и повернулся ко мне. Мое лицо было недвусмысленно хмурым. Я развернул ноутбук экраном к нему, чтобы продемонстрировать уличающую его фотографию:
– Это что такое?
Он простонал, еще не до конца проснувшись.
– Это что такое, я тебя спрашиваю?
– Что?
– Вот это вот!
– Я не понимаю. О чем ты?
– Об этой картинке на «Фейсбуке». Это ты ее состряпал?
– Это шутка!
– Шутка?
– Папа, это просто шутка.
– Шутка?! Ты в своем уме?
– Неужели нужно устраивать истерику на ровном…
– Джейкоб, ты понимаешь, что они сделают с этой фотографией? Они будут трясти ею перед присяжными, и знаешь, что скажут? Скажут, что это демонстрирует сознание тобой собственной вины. Они используют именно это выражение: «сознание собственной вины». Все скажут: вот кем видится себе Джейкоб Барбер. Героем «Психо». Вот что он видит, когда смотрит на себя в зеркало: Нормана Бейтса. Они будут твердить слово «псих» снова и снова и совать присяжным под нос эту фотографию, а те станут на нее смотреть. Угадай, что будет? Они больше не смогут ее забыть, не смогут выбросить ее из головы. Она засядет у них в мозгу. Это изображение не даст им покоя. Будет мучить, отравлять их. Может быть, не всех до единого, возможно, даже не большинство. Но это будет еще одной каплей, которая склонит чашу весов против тебя. Так это работает. Ты сейчас своими собственными руками преподнес им подарок. Подарок. Вот так, за здорово живешь. Если Лоджудис увидит эту фотографию, он уцепится за нее обеими руками. Неужели ты этого не понимаешь? Джейкоб, неужели ты не понимаешь, что стоит на кону?
– Понимаю!
– Неужели ты не понимаешь, что они хотят с тобой сделать?
– Разумеется, я это понимаю!
– Тогда зачем? Объясни мне. Потому что я этого понять не могу. Зачем тебе понадобилось это делать?
– Я же уже тебе сказал, это была просто шутка! Прикол. Она означает ровно противоположное тому, что ты говоришь. Это то, как видят меня люди. Не как я сам себя вижу. Это вообще не про меня.
– А-а-а. Что ж, это совершенно логично. Ты просто решил блеснуть перед окружающими своим высоким интеллектом и искрометным остроумием. И прокурор с присяжными, разумеется, немедленно это поймут. Господи боже мой! Ты что, совсем ничего не соображаешь?
– Все я соображаю.
– Тогда что с тобой не так?
– Энди! Хватит, – послышался за спиной у меня голос Лори.
Заспанная, она стояла на пороге спальни, скрестив на груди руки.
– Тогда какой черт тебя дернул…
– Все со мной так, – мрачно произнес Джейкоб.
– Энди, прекрати.
– Зачем, Джейкоб? Просто скажи мне – зачем? – Пик моего гнева был уже позади. И тем не менее злости, которая клокотала у меня в груди, оказалось достаточно для того, чтобы огрызнуться и в сторону Лори тоже. – Этот вопрос я могу ему задать? Могу я спросить его зачем? Или это тоже чересчур много?
– Папа, это всего лишь шутка. Неужели нельзя просто все удалить?
– Нет! Просто все удалить нельзя. В этом-то и беда! Джейкоб, эта фотография уже никуда не денется. Мы можем ее удалить, но она никуда не денется. Когда твой приятель Дерек отправится к прокурору и расскажет ему, что у тебя есть страничка на «Фейсбуке» под именем Марвина Гласскока, или как там его, и что ты выложил там эту милую картинку, прокурору достаточно будет просто отправить официальный запрос, чтобы получить ее на руки. «Фейсбук» в два счета ее ему выдаст. Эта штука как напалм. Она липнет к тебе. Нельзя это делать. Просто нельзя.
– Я понял.
– Нельзя делать такие вещи. Сейчас точно нельзя.
– Я же сказал, я понял. Прости.
– Какой смысл извиняться? Твоим «прости» дела не исправить.
– Энди, хватит уже. Ты меня пугаешь. Что он, по-твоему, должен сделать? Фотография уже выложена. Он извинился. Зачем ты продолжаешь его распекать?
– Я продолжаю его распекать, потому что это важно!
– Дело уже сделано. Джейк совершил ошибку. Он ребенок. Энди, пожалуйста, успокойся. Прошу тебя.
Она подошла, забрала у меня ноутбук – я уже практически забыл, что все еще держу его в руках, – и принялась пристально разглядывать фотографию.
– Ладно. – Она пожала плечами. – Значит, давайте просто сотрем ее, и дело с концом. Как ее удалить? Я не вижу никакой кнопки.
Я взял ноутбук и внимательно изучил экран:
– Я тоже не вижу. Джейкоб, как тут что-то удалить?
Он забрал у меня ноутбук и, усевшись на краешке кровати, принялся сосредоточенно водить пальцем по тачпаду:
– Все. Готово.
Джейк закрыл ноутбук, протянул его мне, потом улегся обратно в постель и отвернулся к стенке, спиной ко мне.
Лори посмотрела на меня с таким видом, как будто это я здесь был ненормальный:
– Энди, я иду обратно в постель.
Она вышла из комнаты, и через миг я услышал, как скрипнула наша кровать. Лори всегда вставала очень рано, даже по воскресеньям, – до тех пор, пока с нами не случилось все это.
Я немного постоял рядом с кроватью, держа ноутбук под мышкой, как закрытую книгу:
– Прости, что я накричал.
Джейкоб засопел. Я не очень понимал, что означает это сопение: что он готов заплакать или что он зол на меня. Но этот звук неожиданно затронул во мне какую-то струнку, и я вдруг расчувствовался. Мне вспомнился малыш Джейк, наш драгоценный хорошенький белокурый и большеглазый младенец. То, что этот мальчик, этот почти уже мужчина, и тот младенчик – это один человек, стало для меня совершенно новой мыслью, которая до сих пор никогда не приходила мне в голову. Тот малыш не превратился в этого мальчика; тот малыш и был этим мальчиком, тем же самым существом, по сути своей оставшимся неизменным. Это был тот самый малыш, которого я когда-то держал на руках.
Я присел на край постели и положил руку на его голое плечо:
– Извини, что я накричал. Я не должен был выходить из себя. Я просто пытаюсь уберечь тебя от неприятностей. Ты же знаешь это, правда?
– Я хочу спать.
– Ладно.
– Просто оставь меня в покое.
– Ладно.
– Если ладно, тогда уходи.
Я кивнул, погладил его по плечу, как будто мог втереть эту мысль – я люблю тебя – в него через кожу, но он лежал неподвижно, и я поднялся, чтобы идти.
Выпуклость под одеялом произнесла:
– Со мной все так. И я прекрасно понимаю, что они хотят со мной сделать. Не обязательно мне об этом напоминать.
– Знаю, Джейк. Знаю.
А потом, с бравадой и легкомыслием ребенка, он уснул.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий