Сокровища Валькирии. Земля сияющей власти

9

Катастрофа с двумя боевыми вертолетами, происшедшая на глазах Дениза, не то чтобы шокировала его, а повергла в тихое, задумчивое смятение. Целый ряд необъяснимых событий, наслаиваясь друг на друга, образовали в сознании некий пирог, и внезапная, по силе ощущений равная падению метеорита, гибель вертолетов на горе Сатве стала последней каплей. В душе что-то лопнуло, разорвалось, и окружающий мир стал видеться как в детстве – огромным, таинственно-пугающим и бесконечным. Так уже было, когда в трехлетнем возрасте его привезли к бабушке, в тот самый дом в пригороде Сан-Франциско, где сейчас жили родители. Джейсон не запомнил его внешнего вида, но зато в памяти навсегда осталось, каким он был внутри: весь первый этаж состоял из анфилады комнат. Однажды он отправился в самостоятельный поход по его недрам и заблудился. Он с трудом открывал высокие двери, проходил одну комнату и снова оказывался у дверей. И так было бесконечно! Одинаковые литые бронзовые ручки, темно-вишневые тяжелые створки из постаревшего красного дерева и снова пространство, заполненное живой, шевелящейся мебелью на гнутых ножках с львиными лапами, портретами мужчин и женщин на темных стенах, которые встречают его и провожают своими двигающимися глазами. Сначала это было интересно и забавно, и бесконечность дома увлекала и радовала его, как радовала бабушкина большая земля вокруг дома, по которой можно было бежать, сколько хочешь, и не достичь края. Однако Джейсон открывал и открывал двери, а они не кончались, и нарастая с каждой новой комнатой, начал подступать страх. Он уже бежал, едва сдерживая слезы отчаяния, и в детском сознании еще теплилась спасительная мысль – сейчас, открою еще одни двери, и увижу маму или бабушку. И все кончится благополучно!.. Но и эта надежда мгновенно истаяла, когда он, наконец, открыл последнюю дверь и оказался в тупиковой комнате, где стояли высокие напольные часы с огромным медленным маятником. Джейсон забился в угол, зажал рот, чтобы не разреветься, а глаза непроизвольно приросли к движению темно-блистающего круга.
Тогда он, наблюдая за качанием маятника, ощутил вдруг себя человеком, ибо увидел, как течет время.
И с той поры он не любил часов, особенно имеющих маятник, возможно, потому они у него часто ломались или просто останавливались по неизвестной причине и в самый неподходящий момент. В детской памяти отпечаталась связь Времени и Смерти.
Сейчас перед глазами стояли два огненных дымных шара, возникших на склоне горы как один круг движущегося маятника.
Всего мгновение назад боевые машины шли курсом на обсерваторию, чтобы нанести ракетный удар по подозрительному объекту, торчащему на горе. И вдруг обе словно застопорились в воздухе – с пилотами что-то произошло! – и как по команде, кувыркаясь через хвост, рухнули на лесистый склон. Прилетевшие спасатели, эксперты и начальство из Объединенного штаба вместе с морскими пехотинцами целый день собирали обломки, опрашивали очевидцев и главное – искали «черные ящики». К вечеру картина была более-менее восстановлена, найдены и собраны клочки и ошметья, оставшиеся от пилотов, обезврежены все неразорвавшиеся ракеты, которые разлетелись далеко по округе, и эти «ящики» с магнитофонными пленками, где записывалось все, что происходит на борту. Их еще предстояло расшифровать в специальной лаборатории, однако Дениз уже знал, отчего произошла катастрофа и почему пилоты бросили управление.
Теперь он уже не сомневался в существовании ангелов, являющихся к людям, взошедшим на эту гору с искренней молитвой. Напрасно было считывать информацию с магнитофонной пленки, на которой зафиксировались параметры работы двигателей, приборов, бортовых систем и переговоры пилотов. Если они и молились, то наверняка в душе, в мыслях, не произнося вслух ни единого слова. Самая умная электроника не в состоянии была записать чувства, тем более самые сокровенные. После драматичного случая с капралом Флейшером Дениз еще трижды поднимался на вершину Сатвы. В связи с неожиданным преображением батальона морских пехотинцев в специальные силы у Джейсона сменился хозяин и он оказался в подчинении у чужих, заключенных в ореол таинственности начальников, таких же умных, скользких и призрачных, как беседовавший с ним сотрудник Службы национальной безопасности. Буквально на следующий день после встречи с Барлеттом-Бейлессом к Денизу явился один из них и приказал немедленно выслать на вершину всех саперов, имеющихся в батальоне, для снятия минного поля. Новоиспеченный подполковник, пересилив внутренний протест, поднялся на гору вместе с саперами и находился там около семи часов – ничего ни с кем не случилось! А уж саперы-то, кажется, обязаны были молиться, трогая руками собственную смерть.
На другой день он снова забрался на гору, теперь с диверсионно-разведывательным взводом, который должен был заниматься только охранной службой на вершине горы и в жилом городке, где разместилась специальная команда научных сотрудников, приехавших в Боснию, чтобы развенчать легенды и мифы вокруг злополучной горы. Разведчики оборудовали на вершине еще одно охранное кольцо, негласное, скрытое даже от глаз собственных однополчан. Отныне всякий доступ выше первого уступа, обтянутого проволочными спиралями и обустроенного огневыми точками, прекращался. Самому Денизу было разрешено лишь проверять службу своих подчиненных, и то только ночью, когда на вершине никого нет, причем без права выхода на открытое место: все секретные посты располагались ниже по склону на сто метров и только в лесу. И все-таки, уже после всех запретов, он в третий раз побывал на самой вершине Сатвы, когда вместе с Барлеттом-Бейлессом сопровождал команду ученых.
Каждый раз непроизвольно Джейсон осматривался по сторонам, разглядывал изрытую окопами и капонирами землю, мысленно отмечая, что ищет место, где стояло жилище Иисуса Христа. Батальонный медик Густав Кальт будто уголь заронил; всякий раз Дениз все больше и больше начинал верить, что это именно так – здесь жил Господь! Но стоило спуститься вниз, как это тонкое, едва уловимое ощущение бесследно исчезало и все мысли, бывшие на вершине, казались смешными, несерьезными для морского пехотинца армии США.
И только после катастрофы с вертолетами вместе с толчком звенящей ударной волны его обдало каким-то ветром. Будь он религиозным человеком, этот ветер можно было бы назвать дуновением Святого Духа.
Его смятенное состояние никто в батальоне не заметил, впрочем, в суете, творившейся тогда в зоне, никому не было дела до душевных переживаний командира морских пехотинцев. Все, кто обеспечивал ликвидацию последствий катастрофы, были немного сумасшедшими, нервными и религиозными. Лишь всевидящий врач Густав Кальт, улучив момент, когда вокруг никого не было, спросил своим холодно-спокойным голосом:
– Вам плохо, сэр? У вас определенно нездоровый вид.
Дениз сначала отмахнулся от него, даже разозлился.
– Выполняй свои обязанности! – приказал он. – Ступай туда, где ты нужен!
– Там я уже не нужен, – усмехнулся доктор и посмотрел в небо. – Несчастным требуются иные лекари.
И ушел. А Дениз, некоторое время поболтавшись в районе катастрофы, сам подошел к Кальту – поговорить здесь больше было не с кем.
– Бедняги, – сказал врач, кивая на пластиковые мешки, куда собирали останки пилотов. – Был ли им знак какой-нибудь, когда они сегодня утром проснулись? Когда садились в кресла своих машин? Мне все время хочется спросить мертвого – слышал ли ты сигнал, поданный тебе? И если слышал, почему не внял ему? Не захотел прислушаться к голосу судьбы?.. Но мертвые никогда не отвечают!
– Ты фаталист, Густав, – определил Дениз. – Филантроп и фаталист. Напиши об этом статью в журнал. И у тебя появятся последователи.
– Нет, я не стану писать в журнал об этом. Лучше напишу о вас, сэр. Как вы ходили по склону горы Сатвы и, глядя на рваный дюраль, разрывали свою душу и думали о Боге.
– Я не думаю о Боге, эскулап. Я думаю о себе. Как всякий эгоист и самовлюбленный человек.
– Впрочем, нет! – вдруг спохватился Кальт. – Мысль о последователях мне нравится. Это было бы неплохо, создать новое течение в философии, основанное на фаталистической филантропии.
– Слишком сложно, тебя не поймут. Возьми пример с Муна или еще какого-нибудь идиота.
– Нет, сэр, вы ничего не понимаете в философии религиозного сознания, – смело заявил доктор. – Точнее, в возникновении такого сознания. Чем сложнее, чем безумнее новое течение, тем больше будет последователей. Человек должен познавать, тянуться к разгадкам тайн существования божественного. Как вы сейчас, сэр. На этом основаны все религии и секты сегодняшнего мира. Поэтому люди вообще утратили слух и зрение и больше напоминают вот эти мешки с кусками тела. Они не слышат сигнала, не видят знака, просыпаются утром, садятся в кресла своих летающих машин и ложатся на боевой курс. Чтобы стрелять по горе с удивительным названием – Астра.
– Эта гора называется иначе! – Уже в который раз Джейсон ощутил неясный толчок в душе от слов Густава. – Почему ты назвал ее – Астра?
– Видите ли, сэр, астрофизический комплекс не случайно построен на этой горе, – мягко возразил Кальт. – Она ниже других, и не такая заметная, но с нее лучше, чем откуда-либо, видны звезды и планеты Вселенной. Здесь менее важна высота, чем угол зрения.
– Ты еще и звездочет, Густав?
– Я просто любопытный человек, сэр.
– Об Астре тебе тоже рассказал тот старый серб?
– Вы проницательны, сэр, – голубыми глазами улыбнулся врач. – Именно он рассказал мне историю горы.
– Этот серб – ходячий справочник, энциклопедия по истории Боснии?
– Нет, он просто старый человек. Очень старый и любознательный. К тому же имеет отличную память. Астра – гора, с которой древние астрологи и славянские волхвы наблюдали космические тела. И вот однажды, в нулевое время по нашему летоисчислению, они увидели на небосклоне восходящую звезду. Потом ей дадут название – Вифлеемская. Звезда еще только всходила, но волхвы прочитали этот знак и немедленно отправились в дорогу, потому что путь из Боснии, с Балканских гор, до палестинского Вифлеема составляет ровно девять месяцев, если двигаться пешком и плыть на маленьком суденышке. И они поспели вовремя, потому и первыми поклонились Новорожденному, возвестив о рождении Спасителя человечества.
– Густав, хватит тебе оперировать вросшие ногти на солдатских ногах и уничтожать сухие мозоли, – после паузы проговорил Джейсон. – Из тебя бы получился неплохой батальонный священник.
– Спасибо, сэр, но я на своем месте, потому что боль солдатских ног всегда достает душу. Спросите об этом у пехотинцев.
– Я знаю, сам испытал, – признался Джейсон. – А ты не сочиняешь, эскулап?
– Да, я мог бы сочинить о горе, где расположена обсерватория. Однако, думаю, явления, происходящие на Сатве, придуманы не мной. И вы, сэр, испытали их сами, как испытывали когда-то боль в ногах от сухих мозолей.
– Когда же был построен астрофизический комплекс? Об этом помнит твой старый серб?
– Разумеется, сэр. Новый построили в шестьдесят первом году, а до него здесь стояла просто высокая башня, которая называлась по-сербски Белая Вежа. Отсюда и современное название горы. Башня разрушилась от времени, и тогда выстроили две обсерватории. А раньше древние астрологи поднимались на Белую Вежу и наблюдали космические тела, планеты и звезды. Они предсказывали судьбу людям, землям и целым народам. И все время ждали, когда воссияет новая звезда, чтобы выйти в дорогу и первыми поклониться Второму Пришествию Младенца. Поклониться и попросить его не вершить на земле Страшного суда, поскольку они, первопоклонники, готовы принять на себя все грехи человечества. Известно же, все зрячие всегда имеют три преимущества перед слепыми – первыми увидеть звезду, первыми поклониться Господу и первыми пойти на Голгофу.
Слушая его, Дениз вновь ощутил то состояние, что испытал в детстве, когда бежал по анфиладе, погружаясь из одного пространства в другое, более пугающее неизвестностью. В протестующей душе медленно вызрело отторжение, он не хотел открывать следующие двери, потому что боялся увидеть там тускло-золотой блеск маятника, от которого жизнь делалась пустой и короткой.
– Все! Молчи, Густав! – неожиданно для себя крикнул он и вскочил. – Уходи! И больше ко мне не смей приближаться!
– Я не виноват, сэр, – со своей отвратительной холодностью сказал доктор. – Вы сами пришли ко мне. Разве не так?
Джейсон сбежал со склона горы вниз, заскочил на броню и приказал водителю ехать в штаб. Беготня и неразбериха в зоне позволили ему незаметно исчезнуть, и лишь спустя несколько часов сержант Макнил доложил, что все это время его спрашивал и искал призрачный человек Барлетт-Бейлесс и, не найдя, велел передать приказ – письменно объяснить, где и по какой причине находился он в период ликвидации последствий катастрофы. Кажется, новый шеф намеревался держать Дениза под жестким контролем…
Вместо объяснений он сел писать письмо родителям в Сан-Франциско, извел кучу бумаги, но никак не мог выразить то, что хотел. И лишь когда после обычного приветствия сразу же написал вопрос – целы ли напольные часы с маятником в тупиковой комнате анфилады, – понял, что ради этого и сел сочинять письмо. В таком виде его и отправил, даже не подумав, как мать отнесется к этому. Однако письмо не помогло ему вернуться в нормальное, привычное состояние духа. Джейсон побродил по пустому ночному штабу и ощутил приступ голода. Дежурный повар по телефонному звонку принес ему ужин в походных мисках-термосах, и Дениз с жадностью съел все, даже десерт в виде кремовых палочек на ананасном соке, который обычно использовал для самодельного коктейля из джина, водки и тоника. Сейчас он не стал ничего смешивать, хотелось чистого, натурального продукта: горького, сладкого, кислого – по отдельности. Джейсон выпил сначала полстакана водки, потом столько же терпкого, со смолистым вкусом, джина, запил водой и все равно не успокоился.
И тут на счастье – пожалуй, впервые за все время! – влетел сержант Макнил и принес весть: средь бела дня русские из десантного батальона напали на пост возле городка команды ученых, избили пехотинца, отняли у него боеприпасы и отпустили, пригрозив расправиться со всеми американцами. И теперь командир диверсионно-разведывательного взвода принял решение наведаться в гости к русским и просил подполковника Дениза закрыть на это глаза, обязуясь отработать чисто. В тот же миг Джейсон понял, чего ему не хватает, чтобы избавиться от навязчивых чувств, возникших утром в зоне, – драки! Хорошей, лихой драки, когда под кулаком хрустят ребра и переносицы, когда вся энергия души и разума вкладывается в способность нанести удар противнику, самому при этом оставаясь недосягаемым и неуязвимым. В офицерской школе морской пехоты рукопашные бои с полным контактом устраивались чуть ли не ежедневно, ходили взвод на взвод, и с самой первой потасовки Джейсон избрал себе за правило – заранее определить, выбрать противника и как бы ни сложилось – победить именно его. При этом всегда выбирал парня крупнее себя, чаще ниггера, чувствуя в нем атавизм природной диковатой силы и изворотливости. А черные ребята в школе считали его расистом. И вот однажды, высмотрев себе соперника, он понесся к нему сквозь дерущуюся толпу, неся кулак, как драгоценную ношу, насыщенную энергией, подобной шаровой молнии. Ниггер почувствовал это – услышал свой сигнал! – и попытался уйти, заслониться дерущимися фигурами, а потом руками. Еще не вступив в поединок, он умер, и удар Дениза лишь довершил дело. Схватка в тот же миг была остановлена. Когда медик подбежал к парню, тот уже вытянулся и раскис, оставшись лежать мертвой тряпкой.
От тюрьмы Джейсона тогда спасла медицинская экспертиза, установившая, что смерть наступила не от удара в лоб, а от разрыва сердечной стенки, проще говоря, от инфаркта. Ниггеры пообещали отомстить ему, говорили, что жить Денизу осталось до первых учений в обстановке, приближенной к боевой, где использовались настоящие патроны и гранаты, однако никто из них так и не посмел за всю учебу тронуть его пальцем, хотя ситуаций для расправы было предостаточно. Возможно, потомки африканских племен, живших еще недавно среди дикой природы, и впрямь сохранили слух и зрение, о которых толковал ему врач Густав Кальт.

 

Русские охраняли центр связи и стояли всего в нескольких километрах от места дислокации батальона Дениза, поэтому он выехал за полчаса до назначенного времени, взяв лишь сержанта Макнила, чтобы не создавать ажиотажа вокруг предстоящей драки и исключить утечку информации. За подобные вещи в Объединенном штабе спрашивали строго, опасаясь больше всего вездесущих журналистов. Обычно такие эксцессы приходилось камуфлировать под специальную подготовку миротворческих сил, плановые учения, отработку действий спецподразделений ООН в особых условиях.
Поехали на бронеавтомобиле, прихватив с собой только трассирующие боеприпасы и осветительные снаряды для салюта. Диверсионно-разведывательный взвод еще не прибыл к месту сражения, и потому Дениз с потушенными фарами пробрался поближе к окраине деревни и встал, спрятав машину между кошарами. В ночную оптику – а она была превосходной на разведочной бронемашине – он озирал объект охраны русских и отмечал полную их бесшабашность. Мерзнущие на ветру патрули уныло хлюпали по грязи на размокшей улице, часовые явно дремали, завернувшись в брезент, мертвыми казались коробки БТРов; полусонное это войско выглядело жалко и вызывало чувство омерзения, как облезлая бродячая собака. Эти несчастные парни только назывались десантниками, поскольку Дениз отлично знал уровень подготовки войск в современной России. Они парашюты видели раза три, не больше, когда их обучали укладке перед первым и наверняка последним прыжком. Недокормленные, они тянулись вверх, и даже неплохой армейский харч, получаемый через ООН, никак не мог добавить им стати и крепости. Прежде чем обряжать их в форму и давать оружие, следовало бы отправить этих парней в санаторий с постельным режимом, и только потом на военные полигоны. Один совсем тощий и длинный солдатик приблизился к бронеавтомобилю почти вплотную, и Дениз дал команду сержанту быть наготове, чтобы отъехать назад, но парень ничего не заметил, хотя смотрел прямо перед собой. Он стоял, ссутулившись, и что-то бормотал, то и дело поддергивая автоматный ремень на узком плече. На какой-то миг Джейсону почудилось, будто он молится! И что-то знакомое послышалось в его словах, по крайней мере в их звучании. Осторожно высунувшись из люка, Дениз прислушался к его речи и внезапно понял – солдатик читал стихи.
В этом было что-то противоестественное, отталкивающее, как и в словах Густава Кальта. Разум протестовал, отторгал это странное явление, ибо нельзя и ненужно открывать двери анфилады, ведущей в тупик. Джейсон сел и стиснул кулаки, а память предательски вернула еще один эпизод из детства, только более позднего, когда по случаю приезда семьи Денизов бабушка собрала в доме своих подруг, таких же старушек, и они весь вечер играли на рояле и пели русские песни с заунывным, молитвенным мотивом и читали стихи. Точно так же, как этот парень…
– Взвод на подходе, сэр, – доложил Макнил, чем и вывел Дениза из мрака воспоминаний.
– Отлично, сержант! – мгновенно воспрянул Джейсон и приник к прибору: по альпийскому лугу едва заметно мелькали легкие тени, разведчики выдвигались на исходный рубеж по всем правилам военного искусства, заимствованного у легендарных «тюленей» из знаменитой «Красной команды» подполковника Марченко. Четверо парней в разных точках вошли в деревню, мгновенно провели разведку и подали сигнал остальным. Джейсон решил, что сейчас они станут снимать часовых и патруль, однако вся охрана вдруг куда-то исчезла с улицы и объектов. Ни одного русского! Или сняли так чисто, что он просто не заметил?.. И тут увидел, как тощий солдатик, читавший стихи, спрятался за угол кошары неподалеку от бронеавтомобиля и теперь со страхом выглядывает, как зверек из норы. Даже сигнала тревоги не подал!
Тем временем взвод ртутью перетек с луга на окраину селения и стал медленно скапливаться вокруг дома, где располагалась казарма десантников. Один выстрел, громкий крик, и поднялась бы тревога, но часовые попрятались, а дневальные, вероятно, спали вместе с солдатами. У Джейсона сквозь мстительное чувство и предвкушение хорошей потасовки прорвался слабый протест: все же было нечестно, несправедливо нападать на сонных, и возникала даже мысль самому сыграть тревогу русским, выпустив очередь из пулемета. Но он сдержался и решил вообще не вмешиваться в драку, оставшись зрителем и болельщиком.
А взвод уже приготовился к штурму казармы, рассредоточившись возле каждого окна и дверей. Одного парня уже впихнули в аккуратно лишенное стекла окошко – чтобы блокировать оружейную комнату, несколько человек в разных местах деревни контролировали ситуацию на улице, дабы избегнуть всяких неожиданностей во время штурма. Все ждали сигнала командира, и Джейсон представлял, как парни сейчас напружинились перед броском и едва сдерживают ликующий воинский клич.
И вдруг произошло что-то непонятное: все пространство вокруг казармы зашевелилось, побежали неясные полосатые тени, и тишину разорвал многоголосый крик, волной покатившийся по округе: «Ура-а-а!» Джейсон вспомнил о приборе, но впопыхах дохнул на линзу и затуманил стекло. Через секунду дымка растаяла…
Полосатые человеческие фигуры возникали из ничего, вставали, казалось, из земли, вычленялись из стен и летели с крыш. В руках что-то белело, похожее на флажки. С ревом и криком эта призрачная полосатая сила хлынула к казарме, молниями растеклась повсюду, и Джейсон понял, что драка уже идет, причем яростная и веселая. В воздухе мелькали эти флажки, свист, возгласы и мат сливались со звуками ударов. Он видел лишь полосатые сполохи, неясный круговорот теней, рассыпающихся в брызги, – прибор все искажал, не давал ясной картины и как бы отдалял, отсекал его линзами от живого дыхания драки. Дениз высунулся из люка, и сразу ярче стали все звуки – над полем битвы висел многоглоточный ор, из которого выделялся русский мат, закрученный с именами Бога, Христа и Богородицы.
И только ощутив сражение вместе с дыханием ветра, Джейсон внезапно осознал, что исход потасовки предрешен! Взвод его разведчиков уже был разбит вдребезги, расчленен на группы в два-три человека, и теперь идет добивание. Вся схватка длилась не более минуты, а пехотинцы уже валялись на земле, и только малая часть отступала на луг, но и она была охвачена полосатыми тенями, как ореолом.
Дениз выскочил на броню, рывком содрал куртку, но прежде, чем спрыгнуть на землю, увидел тощего солдатика, который теперь оказался тоже полосатым, а в руке был флажок. И этот глист пытался его контролировать, заступал ему дорогу, вращая в руке свой флажок, будто пропеллер. Он наступал! Джейсон спрыгнул и, едва ощутив толчок земли, сделал стремительный прыжок вперед, рассчитывая с ходу сбить противника с ног. Всплеск боевой злобы мгновенно выпарил остатки жалости к этому недокормленному существу. Парень каким-то образом увернулся от удара и перестал вращать свой флажок. Встал в какую-то странную стойку, широко расставив ноги и раскинув руки, и замер, словно ожидая, когда его убьют.
И Дениз понял, что сейчас этот мальчишка умрет. До того, как получит удар. Кулак сжался сам и начал стремительно наливаться знакомой энергией шаровой молнии. Он видел перед собой узкую полосатую грудь, переходящую в длинную шею, на которой держалась большая и тоже длинная голова. Мягко двигаясь, Джейсон поднял руку и с одновременным шагом понес кулак вперед, но в этот миг в затылок дохнул сержант Макнил и на мгновение рассредоточил силу движения. Полосатая рука неожиданно полетела навстречу, при этом странно удлиняясь, и в последний момент Джейсон увидел, что летит не флажок, а малая саперная лопата на деревянной ручке…
Земля опрокинулась, спружинила мягко, как пуховая постель, и мир перед глазами, расчертившись в полосы, медленно угас.
Дениз очнулся и увидел перед собой призрак Густава Кальта. Доктор с холодно-каменным лицом махал руками над его головой, а за плечом стояла надгробная статуя сержанта Макнила. Видение все еще было исчеркано бегущими полосами, как бывает на экране телевизора.
– Он открыл глаза! – трагично проговорил сержант, словно издалека.
Кальт заглянул в лицо, спросил деловито:
– Вы в порядке, сэр? Сейчас я забинтую голову, и все будет в порядке.
Джейсон махнул рукой в сторону Макнила и будто бы сказал – уйди! Но тут увидел, что кулак все еще сжат, скован, стянут судорогой и не поддается воле. Сержант не ушел, а как бы растворился в воздухе, оставив после себя черное пятно, в точности повторяющее очертания фигуры.
– Вам повезло, сэр, – сказал Густав, закрепляя повязку специальной сеткой. – Удар нанесен плоскостью лезвия лопаты. А если бы ребром – снесло бы полчерепа. Вам известно, сэр, у русских саперные лопаты специально затачиваются как клинок. Я видел эти рубленые раны – зрелище ужасное.
Дениз машинально подался вперед, хотел спросить – где видел?! Кальт удержал его, уложил голову на спинку кресла.
– Нет, сэр, во взводе разведки, к счастью, все живы. Только ранено двадцать два человека. И характер ранений примерно как у вас. Есть еще несколько сломанных ребер, но это не в счет… А разрубленные саперными лопатками головы я видел в России. Если быть точным, в Грузии, когда там усмиряли бунт.
– Их кто-то предупредил. – Дениз наконец услышал свой голос и не узнал его. – Они ждали нападения…
– Кого предупредили? – между делом спросил доктор.
– Русских… Они приготовились. И взвод попал в ловушку. Кто их мог предупредить?
– Вероятно, Господь Бог, сэр, – спокойно ответил Кальт. – Он всегда на стороне слабых.
– Этого не может быть, Густав! – внезапно для себя возмутился Джейсон. – Ты хорошо разбираешься в вопросах религии, но говоришь глупость. Если ты знаешь, что русские затачивают лопаты, то должен знать, что они гнусные безбожники. Потому что ругаются в Бога и в Христа.
– Должно быть, сэр, это им позволено.
– Кем позволено?!
– Господом, сэр. Кто еще может позволить ругаться таким именем и никак не наказывать за кощунство? Только Господь. Ведь не наказал же он русских?
– Потому что тупых грязных свиней бессмысленно наказывать!
– Вы не правы, сэр. Бог наказывает их все время, но совсем иначе. А ругательство это, сэр, вовсе и не ругательство.
– Что же еще, если они позорят даже Богоматерь? – Только сейчас Джейсон начал чувствовать боль в голове.
– Молитва, сэр, – невозмутимо проговорил Густав. – Это трудно себе представить, но – молитва. Только произносят ее не в храме и не перед сном, а в бою. Это боевая молитва русских. Она имеет очень древние корни. Славяне таким образом призывали богов на помощь в битве. А когда к ним пришло христианство, традиция сохранилась. И новый Господь позволил варварам молиться по-прежнему. И сегодня русские парни весьма искренне молились, потому к ним пришла удача.
– Кто тебе об этом сказал?! Опять тот старый серб?
– Да, сэр, тот старый серб.
– Почему такая несправедливость? Почему только варварам позволено? И прощается даже богохульство? Ты спросил об этом серба?!
– Прошу вас, успокойтесь, сэр. – Кальт поднес ему склянку с жидкостью. – Выпейте это, сэр. Вам вредно волноваться.
Джейсон выбил склянку, переждал, когда тяжелый шар боли откатится от головы.
– Я спрашиваю тебя, эскулап: почему?
– Если вам хочется, я могу ответить, сэр, – бесстрастно вымолвил он. – Господь питает любовь к русским.
– Хочешь сказать, они тоже богоизбранный народ, как иудеи?
– Нет, сэр, богоизбранный народ на земле – иудеи. Потому они и называются – рабы Божьи. А варвары – внуки Божьи. У них родственные отношения и родственная любовь. Это совсем другое, сэр, как вы понимаете. Кто Господу ближе, раб или внук? И кому больше прощается?.. Извините, сэр, это трудно сразу осмыслить и принять, но если хотите разобраться в сути вещей, вам следует заняться русской историей. Варвары довольно подробно изложили свое древнее мироощущение и абсолютно точно знают свое место в мироздании. Они всегда мыслили себя внуками Божьими и потому до сих пор говорят Господу «ты», как принято среди родственников.
– Врешь, Густав Кальт! Ты все время мне врешь!
– В чем, сэр? У меня нет никаких причин обманывать вас. Я получаю вопрос и говорю вам ответ, тот, который мне известен.
– Врешь, что знаешь все это из рассказов серба! Вероятно, ты специально изучал историю русских.
– Да, я любознательный человек, сэр, но не более того, – вдруг заскромничал доктор. – И когда слышу интересующую меня информацию, то запоминаю ее и пытаюсь анализировать.
Джейсон смерил его взглядом, остановился на лице Кальта – тот смотрел прямо, не мигая, и в голубых глазах он увидел свое отражение с белой повязкой на голове.
– Не простой ты парень, Густав, – проговорил он тихо, прислушиваясь к боли. – Если бы не знал тебя несколько лет, не видел бы тебя в деле, мог подумать, что ты сам – русский шпион, внедренный в мой батальон. И что это ты предупредил русских. Но я хорошо помню, как ты храбро дрался в Ираке, когда была «Буря в пустыне». Арабы же всегда водили дружбу с русскими…
– Дрался, потому что батальон попал в трудное положение. И на счету была каждая винтовка. Но я, сэр, очень люблю свое дело, пусть чаще всего вырезаю вросшие ногти и удаляю сухие мозоли.
– Опять ты врешь, Густав. Ты везде был обыкновенным парнем, а в Боснии начал открываться совершенно с другой стороны. Не узнаю тебя, батальонный эскулап.
– В Боснии, сэр, и вы стали другим человеком.
– Да нет же, Густав! Меня здесь преследуют постоянные неудачи! И больше ничего. Я участвовал во многих операциях и со мной никогда ничего не случалось. – Джейсон потрогал бинт на голове. – А здесь первый раз в жизни получил ранение… И от кого, Густав? От какого-то заморыша с саперной лопаткой?!.. Послушай, а ты знаешь, почему русские вышли драться в полосатых рубашках? Это тоже имеет какой-то символический смысл?
– Эти рубашки, сэр, называются тельняшками.
– Да, я слышал, знаю… Но почему они не надели вниз бронежилеты? И сняли каски? Они считают, что полосатые тельняшки защищают?
– Я так не думаю, сэр, – проговорил Кальт. – В этих тельняшках, вероятно, хорошо драться в темноте, видно, где свои, а где чужие.
– Но и противнику это отлично видно!
– Они были уверены в своих силах. Русские вышли драться насмерть, сэр. Поэтому сняли всякую защиту. А наши разведчики рассчитывали просто помахаться кулаками и дубинками. Улавливаете разницу, сэр?
– Насмерть? Почему сразу насмерть? Если они были предупреждены кем-то, то вероятно знали, что мои парни идут на обыкновенную потасовку и не хотят убивать.
– Мы имеем дело с варварами, сэр, – вздохнул доктор. – Русским ничего не оставалось, как идти насмерть. В другом случае они бы никогда не победили. Эти парни из России и в самом деле плохо питались и не имеют достаточной мышечной массы. У варваров же есть древний магический обряд: когда не хватает физической силы, они снимают всякую защиту, одежду и идут в бой полуголыми, обнаженными, при этом призывая на помощь богов. И когда боги видят, что внуки их идут на смерть – срабатывает родственная поддержка.
– Неужели русских специально обучают этому? – тихо усомнился Джейсон. – Да нет же, мне хорошо известны уровень их подготовки и методика обучения. Ты это сам придумал, Густав? Или опять серб?
– Об этом много написано, сэр.
– Допустим, ты прочитал, что написано, а я не уверен, что об этом читали сами русские.
– Вы правы, сэр, вряд ли, – согласился врач. – Должно быть, им и не нужно читать. Варвары знают свои магические обряды из других источников. У них наблюдается странное явление – коллективное мышление в критической ситуации. И просыпается генетическая память. Они начинают совершать непредсказуемые, алогичные поступки. Человеку с нормальным сознанием и психикой хочется защищаться панцирем или бронежилетом, подобрать более совершенное оружие; варвары же поступают от обратного.
Джейсон помолчал, неожиданно обнаружив, что сведенный судорогой кулак разжался и теперь кисть спокойно висит на ручке кресла.
– Спасибо тебе, Густав! – откровенно поблагодарил он. – Ты мне подсказал отличную мысль! И завтра же я возьму реванш!
Доктор не спеша собрал с процедурного столика инструменты, использованные шприцы и пустые ампулы, ненужное выбросил в стеклянную урну, остальное убрал в шкаф.
– Если вы хотите отправить парней на драку с русскими в полуобнаженном виде, сэр, то оставьте эту затею сейчас же, – посоветовал он. – Ровным счетом из нее ничего не получится.
– Ты уверен?
– Да, сэр. Что позволено внукам, не позволено рабам.
Дениз рассмеялся, пересиливая звенящую боль в голове.
– Эти сказки можешь оставить себе, Густав! Или выбросить в урну. Я услышал от тебя главное: полуголый парень вынужден будет драться насмерть! И голыми руками! Я это испытал сам! Я научу этих откормленных быков побеждать! Научу их призывать богов!
– Мне очень жаль, сэр, но я предупредил вас.
– Ты умный парень, Густав, но склонен к мистификациям.
Он вдруг оставил свои занятия, придвинул стул, сел напротив и как-то тревожно посмотрел в глаза Джейсону.
– Не спешите делать скоропалительные выводы, сэр, – медленно, с интонацией гипнотизера, проговорил он и замолчал. И эта пауза заставила молчать Дениза.
В этот момент в комнате вновь материализовался «черный вестник» Макнил, застыл изваянием возле двери.
– Плохие новости, сэр, – трагическим басом протянул он. – Команда ученых исчезла из жилого городка в полном составе. Я принял меры к розыску…
Остальное уже доносилось до ушей Джейсона будто сквозь стенку: звенящий пожар боли заполнил все пространство под черепной коробкой.
Назад: 8
Дальше: 10
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий