Сокровища Валькирии. Земля сияющей власти

3

В ту злополучную ночь его разбудил сержант Макнил, которого офицеры батальона избрали «черным вестником» еще в песках Кувейта, и с той поры Джейсон совершенно несправедливо презирал его и опасался. Если этот человек без нервов постучался среди ночи, можно было уже не спрашивать, по какому поводу. Разве что уточнить, кого именно зацепило и до какой степени. Однако Макнил принес на сей раз весть странную.
– Сэр! Из патрулирования зоны не вернулся Питер Уайн, рядовой из штурмовой группы, – безразлично доложил этот «ангел смерти». – Два бывших с ним морских пехотинца утверждают, что Уайн отстал от них всего на четверть мили, собирал цветы. И исчез.
– Что делал? – Джейсон потряс головой.
– Собирал цветы, сэр! Находился в пределах видимости.
– Зачем он собирал эти цветы? Для кого?
– Не знаю, сэр, – с тупой бесстрастностью произнес сержант. – Может, потому, что в зоне очень много цветов.
– Искали?
– Да, сэр. Прочесали весь южный склон через пятнадцать минут. Никаких следов.
– А что говорят французы? – Джейсон Дениз начинал тихо свирепеть от бесстрастности Макнила. Впрочем, сержант, возможно, по-своему переживал случившееся, однако на его иссиня-черном лице Джейсон никогда не мог заметить даже оттенка чувств.
– Французы говорят, если рвал цветы, значит, ушел к женщине. Это логично, сэр.
– Где этот парень мог найти женщину?! Где ты тут видел женщин?
– В хорватском селении, сэр! Там есть существа, напоминающие женщин.
– Вот именно, напоминающие, и только, – проворчал Дениз и стал одеваться. – Штурмовую группу – в ружье. Открыть проход в зону для бронетехники.
– Слушаюсь, сэр! – откозырял сержант.
Время было около трех – самое паскудное время, когда уже невыносимо хочется спать и когда сербские снайперы выходят на ночную охоту. Немцы, которых Дениз сменил два месяца назад, в этой зоне потеряли одного человека, а второго, с пулевым ранением в пах, отправили в Голландию, где, говорят, есть хирург, делающий операции по пересадке гениталий. К немцам у сербов был старый неоплаченный счет, они не давали им тут спокойной жизни, а янки кое-как терпели и совсем не трогали французов. Потому Дениз вначале решил, что этот парень из штурмовой и в самом деле ушел в самовольную отлучку, пробравшись из зоны через минное поле и колючую проволоку. Он выслал на поиски две группы – в зону на бронетранспортере из-за снайперов, в селение на автомобиле, лично возглавив отряд из десяти морских пехотинцев.
На въезде стоял хорватский блок-пост, и офицер, от которого почему-то за километр воняло кошарой, заявил, что не только янки, но и мышь не проскочит сквозь его заставу. Дескать, маловероятно, что исчезнувший боец миротворческих сил ООН сейчас находится в селении, однако пропустил группу без звука, хотя на его физиономии было написано презрение к американцам. Джейсон со своим батальоном сидел в Боснии вторую двухмесячную смену и давно заметил одну странную особенность среди южных славян. Была негласная, но определенная установка командования всячески поддерживать хорватское население, мусульман и их вооруженные силы и, напротив, давить сербов. Однако последние казались более терпимыми к янки, чем все остальные, ради которых был затеян весь сыр-бор и за которых сейчас ломали копья политики. Разумнее было бы навешать тем и другим, чтобы Европа, наконец, успокоилась на несколько лет. Командир бригады генерал Хардман считал, что более всего следует наказать как раз хорватов-усташей, поскольку они затеяли свару в Боснии, чтобы взять реванш за поражение в последней войне. Дениз, как профессионал, особенно не вникал в политические детали и нюансы, да и верить в выводы Хардмана нужно было с осторожностью – генерал на все имел свою личную точку зрения, чаще всего расходящуюся с официальной. Однако, заметив впервые презрительное отношение к американским солдатам со стороны хорватов, мысленно согласился с командиром: их следовало выпороть еще и потому, что они обожали немцев и прогибались перед ними, как китайские болванчики.
Тут у них в Европе были свои отношения… Поэтому Джейсон, въехав в селение, не особенно-то соблюдал Протокол и для острастки приказал пострелять по черепичным крышам, чтобы уважали морскую пехоту США и не корчили брезгливые рожи. А за побудку, сыгранную таким образом, можно было всегда отбрехаться проверенным не раз доводом: засекли сербского снайпера. В течение часа штурмовая группа, состоящая сплошь из ниггеров, под рев плаксивых безобразных женщин, более напоминающих старух, и, наоборот, полное молчание детей рыскала по селению и его окрестностям. Дениз стоял в кузове грузовика за пулеметом и, еще не веря в трагичность исчезновения парня из штурмовой, вдруг увидел сверху смешное, на что раньше не обращал внимания: голубые каски на черных головах в сумерках напоминали ночные горшки, летающие по воздуху. На всякой войне всегда было так мало смешного…
Но к утру стало не до веселья. Поиск в селении, равно как и в зоне, ничего не дал. Питер Уайн, один из немногих белых в штурмовой группе, будто сквозь землю провалился. И потому Джейсон срочно выехал в штаб группировки миротворческих сил отчитываться перед Хардманом, превратившись в «черного вестника».
Генерал обладал хорошим свойством, редким для командира, но невыгодным для собственной карьеры: он никогда не кричал, не повышал голоса и не грозил немедленной карой. Выслушал, попивая кофе из чайного стакана, раскурил первую в этот день трубку – во всем был оригинал!
– А не мог твой парень… дезертировать? – предложил он неожиданный ход.
О подобных случаях в Боснии Денизу даже слышать не приходилось.
– Исключено, сэр. Я проверил: буквально перед Европой Уайн подписал контракт на второй срок.
– Не спеши, майор, – философски заметил Хардман. – Если морской пехотинец собирает цветы… Это вполне возможно.
– Он проходил тестирование по программе «Д», сэр. Компьютерный анализ ответов превосходный, – выдал последний аргумент в защиту Джейсон.
Генерал добродушно усмехнулся, отложил дымящуюся трубку.
– Ты веришь в эти забавы, Джейсон?.. Куча бездельников из Гарварда жирует на армейских хлебах, не отвечая ни за что. Эти недоучки разбираются в человеческих чувствах? В психологии?.. Да просто кто-то в правительстве лоббирует их «гениальные» проекты. Хороший капрал заменит любой тест.
Марвин Хардман говорил это из ревности, ибо сам был тонким психологом и отличным стратегом, о чем знали все и давно, уже устав пророчить ему большое будущее, особенно после «Бури в пустыне», где отличилась его бригада. Он давно перерос свою должность, однако в министерстве этого упорно не замечали. Джейсон мог лишь догадываться почему: на его взгляд, из-за несколько странных и неожиданных убеждений, которые он не стеснялся высказывать в присутствии подчиненных офицеров. Он был типичным янки и при этом отличался неприкрытым и крайним национализмом. И ладно бы презирал ниггеров, мексиканцев или арабов; генерал не любил немцев, ненавидел итальянцев, всех славян без исключения, японцев и особенно – французов, считая их европейскими евреями, а Францию – рассадником бредовых идей, революций и масонства. Бригада Хардмана часто использовалась в операциях под эгидой ООН, и всякий раз генерал провоцировал междоусобицы, хорошо, если дело кончалось просто дракой… Вот и сейчас он не преминул устроить заварушку с французами. Прогулявшись вдоль командирского стола, Хардман внезапно заявил, опровергая свои собственные доводы:
– Уайн – добропорядочный белый солдат. Нет, дезертирство исключено, ты прав, Джейсон. Остается единственное: парня выкрали французы. Поэтому сделаем так: якобы для проверки таких предположений ты пошлешь к ним своего офицера. И пусть он ведет себя так, как полагается морской пехоте США. Как только начнется конфликт – батальон в расположение французов, на бронетехнике. Пусть твои парни разомнутся как следует. А я тут закрою на это глаза. И посмотришь, твой солдат сразу найдется.
Генерал тоже искал на войне развлечений…
– Извините, сэр. Не лучше ли вначале обратиться к французам официально? – попытался увильнуть от рукопашной Дениз. – Наши зоны граничат, работаем в постоянном соприкосновении…
– Не лучше, майор! Не лучше! – вальяжно рассмеялся Хардман. – Знаю я этих евреев. С ними невозможно разговаривать, они непременно вывернутся, выскользнут и первые доложат в объединенный штаб, что у морской пехоты процветает дезертирство. Тактика известна. Но зато перед кулаком они сразу делают в штаны. Выполняй, Джейсон!
– Слушаюсь, сэр, – без энтузиазма отозвался Дениз и поехал в расположение батальона.
Конечно, известному в военных кругах НАТО генералу многое прощалось, в том числе и подобные забавы. Хардман намеревался бить французов с единственной и очень важной для него целью: спустя сутки после эксцесса он обязательно поедет в объединенный штаб, разыщет там командира французского контингента миротворческих сил и, потягивая пивко, как бы между прочим, извинится за своих горячих парней и с циничной улыбкой предложит взять под охрану часть их зоны, подменив, таким образом, французских солдат, выбывших после драки из строя.
Он и развлекался оригинально… На сей раз Хардману позабавиться не удалось. Джейсон застал в батальоне тревожный ажиотаж, а дежурный офицер начал докладывать, не дав ему выйти из машины.
– В зоне засекли группу сербов! Ведут беспорядочный огонь из леса со склонов горы Сатвы и брошенного селения. Высланы группа снайперов из четырех пар и два бронетранспортера со штурмовой группой.
– Ты можешь мне вразумительно объяснить, – уподобляясь генералу – его спокойствие непроизвольно заражало всех, кто с ним говорил, – тихо промолвил Джейсон, – каким образом и когда сербы проникли в разделительную зону, если три часа назад всю территорию прочесали?
– Не могу, сэр, – признался офицер. – Патрульные группы на автомобилях курсируют постоянно, возможен только прорыв…
– А прорыва не было.
– Не было, сэр.
– В таком случае это не группа сербов. – Дениз поймал себя на мысли, что снова и непроизвольно копирует генерала, теперь его логику.
– Если не сербы, то кто, сэр?
– Французы, – усмехнулся Джейсон и легко запрыгнул на бронетранспортер. – В зону!
А в зоне на самом деле творилось что-то непонятное. Время от времени из леса барабанил пистолет-пулемет «Штайр АУГ», причем куда-то по кронам деревьев – в оптику видна была сбитая листва, и изредка на вершине горы хлопали гранаты из подствольного гранатомета. Стрелявший все время передвигался, и создавалось впечатление, что в зоне орудуют два-три человека. Штурмовая группа лежала на земле под прикрытием брони, снайперы скрывались за открытыми дверями – никто не стрелял в ответ, поскольку не видели цели, а поливать склон из пулеметов не имело смысла: загадочный этот серб после каждой очереди менял позицию, и пехотинцы ждали, когда у него закончатся патроны, чтобы без напряжения и риска взять голыми руками.
Джейсон махнул рукой сержанту Макнилу.
– Как ты считаешь, из какого оружия стреляют? – хладнокровно спросил он.
Сержант дождался очереди, прислушался.
– Кажется, из «штайра», сэр.
– Теперь подумай, у кого в руках может оказаться эта игрушка?
Он думал минуту, поправил на голове «ночной горшок».
– Вся штурмовая вооружена «штайрами», сэр. Но если хотите сказать, что там – Питер Уайн, то это не логично.
– Почему?
– Зачем ему бегать и стрелять? Не вижу смысла.
– А зачем он собирал цветы? В цветах ты видишь смысл?
Макнил подумал еще минуту, согласился:
– Это логично.
– В таком случае пойди и приведи сюда этого парня, – распорядился Дениз.
– Нет проблем, сэр, – мгновенно ответил сержант как настоящий вояка, ибо здесь он мог не думать. Прихватив с собой пару бойких ниггеров, он перебежками достиг леса и надолго упрятался под его непроглядной пеленой.
Скоро бестолковая стрельба прекратилась, но прошло более получаса, прежде чем появился Макнил со своими пехотинцами. Но без Питера Уайна и без кого-либо еще.
– Там никого нет, сэр, – доложил сержант не моргнув глазом.
Генеральское спокойствие оказалось не такой уж прилипчивой штукой. Джейсон почти взревел от негодования, приказав еще раз полностью прочесать зону силами пехотинцев, свободных от службы, причем в пешем порядке. Ясно было: если стрелявший с горы – Питер Уайн, значит, он сошел с ума. И его следует немедленно выловить и эвакуировать, пока об этом не узнали французы.
Вечером поиск пришлось прекратить: уставшие парни валились с ног, а некоторые начали собирать цветочки. На ночь Дениз усилил патрульные группы, а в зону выслал несколько наблюдателей с ночной оптикой. Хардман, выслушав его доклад по радио, невозмутимо заметил, что подобное случается в армии и что это еще одно доказательство полного непрофессионализма армейских психологов.
Наблюдатели засекли Уайна в половине второго, в самое темное время: несчастный спустился с горы в долину и принялся… рвать цветы. Поднятая по тревоге штурмовая группа проникла в зону, прорезав проход в ограждениях, отсекла Питера от леса и стала медленно приближаться, сжимая полукруг. Следовало отрезать его еще и от минного поля вдоль спиралей колючей проволоки. Но несчастный заметил облаву и внезапно бросился бежать в сторону минного поля. Перехватить его уже было невозможно, получилось, что штурмовая сама загнала своего товарища на мины! Приехавший на место происшествия Джейсон видел все сам, наблюдая картину через прибор ночного видения. Несомненно, это был Питер Уайн, только почему-то совершенно голый. Он летел по минному полю, как хороший спринтер, причем вдоль него, вероятно, стараясь обойти левый фланг облавы. В эфире бухтел бас сержанта, управляющего операцией: Макнил гнал парней к подножью горы, чтобы перерезать путь отхода Уайна, однако те, зачарованные бегом своего сумасшедшего товарища, стояли на месте и ждали, когда прогремит взрыв.
Поразительно, но несчастный одолел полукилометровое расстояние и не зацепил ни одной растяжки! Благополучно обойдя штурмовую, он сделал бросок к лесу и скоро там исчез.
Больше Питера Уайна в зоне не видели. Зато через четыре дня начали поступать сообщения от рыщущих по хорватской территории Боснии агентов ЦРУ, что солдаты и местные жители стали встречать в самых разных местах совершенно голого парня, по внешним данным весьма похожего на пропавшего морского пехотинца. Эти сведения поступали к Хардману через объединенный штаб и, естественно, становились достоянием всех миротворческих сил в Боснии. Несчастному Уайну дали прозвище «Цветочный призрак», и солдатские языки тут же начали складывать о нем всевозможные небылицы и легенды. Хардмана никто пока не задевал, по крайней мере это было незаметно по его виду, однако французы из сопредельной зоны развлекались тем, что при появлении янки кто-нибудь снимал штаны и, зажав ягодицами цветок, поворачивался к морским пехотинцам.
Спустя две недели после этого происшествия сержант Макнил снова постучался к Джейсону, на сей раз под утро, прервав самый сладкий сон.
– Плохие вести, сэр, – доложил он. – Час назад в зоне исчез наблюдатель из группы по борьбе с сербскими снайперами.
Майор Дениз молча швырнул в него баллон дезодоранта. Сержант перехватил его на лету, понюхал, демонстративно сунул себе за пазуху и выпустил большое облако, так что запахло по всей комнате. Задавать лишние вопросы – искали, не искали – было бессмысленно. За фанерной стенкой урчала бронетехника, бегали пехотинцы, поднятые по тревоге.
– Перекрыть всю зону! – приказал Джейсон. – И стоять, пока этот наблюдатель не окажется в смирительной рубашке.
Он представлял, как веселятся французы, но другого выхода не было. Судя по справке, доставленной капралом, пропавший Пол Экстон служил в морской пехоте девятый год, участвовал в операции «Буря в пустыне» и дважды в составе миротворческих сил побывал в Африке. С мозгами у него было все в порядке, этот не пойдет собирать цветы: в колледжах не воспитывался, образование получил в негритянских кварталах.
Батальон сутки простоял на ногах в оцеплении, пролежал в засадах и секретах, а результаты оказались плачевными. Пол Экстон не стрелял, не бегал по зоне и никак себя не обнаруживал до глубокой ночи, пребывая неизвестно где. Ночью наблюдательный пост на вершине горы Сатвы засек его сидящим на высоком дереве: беглец тоже оказался раздетым и безоружным. Высланная штурмовая группа тщательно обследовала территорию, где был замечен «Черный призрак» – как его сразу же окрестили пехотинцы, – и ничего не обнаружила.
К концу целых суток беспрерывного поиска пришло сообщение от французов, что в их зоне был замечен чернокожий голый человек, который на заре перешел минное поле и пропал, оставив лишь след на росной траве. При этом ограждение из колючей проволоки, уложенной спиралями в пирамиду, оказалось неповрежденным.
Генерал Хардман на сей раз сам приехал в расположение батальона Дениза.
– Я договорился в объединенном штабе, – невозмутимо сообщил он. – Мы сбагрим эту чертову зону французам.
Буквально через десять часов батальон Дениза погрузился и передислоцировался, обосновавшись в сорока километрах от злополучного места. А еще через пару недель, благополучно закончив вахту, Дениз со своим батальоном отбыл в Штаты на отдых, в полной уверенности, что никогда больше не попадет в Боснию.

 

Отпуск и так был кратким, всего пятнадцать дней, но шесть из них украл Хардман, внезапно вызвав его телеграммой на базу бригады в Форт-Лодердейл. Джейсон отдыхал у родителей в пригороде Сан-Франциско. Они перебрались сюда всего четыре года назад из Мемфиса, переехали по настоянию матери, пожелавшей остаток жизни провести в родных местах и в родном доме, когда-то давно полученном по наследству и долго простоявшем в запустении. Построил его в двадцатых годах прадед Джейсона: по его заказу дом срубили из толстых, до полуметра, стволов красного дерева – секвойи. Огромный, в три этажа и П-образной формы, по архитектуре он напоминал европейскую классику. Два года дом ремонтировали и приводили в порядок, а когда восстановили его первоначальный облик – так захотела мать, – оказалось, что он имеет совершенно другой вид. Это было типичное «дворянское гнездо» средней полосы России: красное крыльцо, портик с белыми колоннами и чистые бревенчатые стены без всякой обшивки.
Мать Джейсона была внучкой белоэмигранта – русского офицера Михаила Москвитина, дворянина из Костромы. Он осел в Сан-Франциско только потому, что здесь была православная община еще первых русских американцев. Отец же был истинным англоамериканцем, предки которого ковбойствовали в северных штатах. Всю жизнь он прослужил в береговой охране и вышел в отставку в звании полковника.
После европейского вояжа покой в обновленном доме напоминал загустевший мед – сладкий и тягучий. Поэтому телеграмма генерала прозвучала как хлесткий ночной выстрел. Джейсон вылетел во Флориду в тот же день, наскоро простившись с домашними и совершенно не подозревая, какая судьба его ждет. Как всегда он готовился к худшему: обстановка в мире в любой момент грозила новой «Бурей».
Хардман сидел в штабе, и по его виду невозможно было понять, какое важное событие произошло, если так экстренно отозвали на базу. Генерал посасывал трубку и блаженствовал под прохладой потолочного вентилятора.
– Ничего не спрашивай, Джейсон, – сразу предупредил он. – Сам в полном неведении. Получил приказ подготовить твой батальон к отправке. А куда?..
– Именно мой?
– Ты же в Боснии контролировал «зону 0019»? У тебя же появлялись там «цветочные» и «черные» призраки.
– Да, сэр, но с чем это связано?
Генерал развел руками.
– Так в приказе. Эти склеротики в штабе корпуса даже не удосужились выяснить твою фамилию. А куда – можно лишь догадываться. Посмотри, какие они карты прислали.
На длинном штабном столе, разложенные по порядку, лежали листы русских военных планшетов крымского побережья. Штабные картографы уже поработали: топонимика записана латинским шрифтом, каждый лист запаян в специальную пленку. В названиях городов слышалось что-то знакомое, как детские сказки, – Алушта, Гурзуф, Ялта…
– Это следует понимать как предложение провести остаток отпуска на берегах Черного моря, – усмехнулся Джейсон.
– Возможно и так, – согласился Хардман. – А возможно, придется помочь русским и украинцам разделить Черноморский флот.
– Силами моего батальона?
– Почему нет? – Он ткнул мундштуком в карты. – С моря подопрут турки, с юга зайдут суверенные кавказские государства, а с запада поможет Украина. И куда русским деваться из этой мышеловки?
– Это авантюра, сэр! Россия никого в Крым не пустит.
– Кто знает… А если есть договоренности? К тому же Крым – украинская территория. Не хотел бы ты послужить в вооруженных силах Украины?
– Мне это не нравится, сэр, – признался Джейсон. – Как только мы сунемся туда, начнется партизанская война, как в Боснии.
– Откровенно сказать, мне тоже, – вздохнул Хардман и ушел под спасительную струю воздуха с потолка. – Ты не знаешь, Джейсон, чем отличаются русские и украинцы?
– Мне трудно ответить, сэр.
– Но ты же по матери – славянин?
– Всего на четверть.
– Этого достаточно, чтобы разобраться в славянских проблемах, – заметил генерал. – Думаю, потому и выбор пал на тебя.
– Полагаете, сэр, в штабе помнят о моем происхождении? Если они не запомнили фамилии…
– Резонно.
– Должен признаться, сэр, мне хватило общения со славянами в Боснии, – проговорил Дениз. – Зря мы влезли на Балканы. А если еще встанем между русскими и украинцами, будет новый Вьетнам.
Генерал тихо рассмеялся и погрозил мундштуком трубки.
– Можно сказать, ты специалист по славянским проблемам! Ладно, подождем следующего приказа. Надеюсь, опять что-то напутали наши стратеги.
Он ошибался редко, поскольку отлично знал нравы штабистов. В последний раз Джейсон видел генерала разъяренным перед началом «Бури в пустыне», когда на исходные рубежи согнали такое количество разномастных подразделений и специальных бригад, что хватило бы сил прошагать весь Ирак. Бестолковщина творилась невообразимая: морская пехота просидела в песках на скудном пайке, нещадно мерзла по ночам и сгорала от жары, не имея ни цели, ни конкретной задачи. Сначала все валили на особую секретность операции, потом на опасность ракетных бомбардировок. Наконец, стали гонять бригаду с места на место, пока не объявили, что Хардман со своей командой и вовсе не нужен в Персидском заливе. На деле же получилось, что весь удар войск Хусейна, уходящих из Кувейта, пришелся по бригаде морской пехоты. Тех самых войск, которых, по расчетам штабистов, уже не существовало на свете после коврового бомбометания.
А жрецы с телеэкранов, успокаивая нацию, вещали о блестящей молниеносной операции возмездия, втрое уменьшив число убитых, раненых и вообще забыв о тринадцати солдатах, без вести пропавших в песках.
Не ошибся Хардман и в этот раз. Через час на базу прилетел вертолет с фельдъегерем из штаба. Тот схватил карты Крымского полуострова, как хватают печеный картофель из огня, а взамен оставил другой пакет, со знакомыми планшетами – Балканского полуострова. Подобная маленькая неточность была в пределах допустимого: на штабных столах проигрывалось столько операций, где фигурировали острова, полуострова, каналы и проливы, что спутать Крымский полуостров с Балканским было немудрено.
Вечером батальон Дениза загрузился в «боинг» и улетел в Боснию, единственный из всей бригады и без всякой поддержки в штабе миротворческих сил ООН, поскольку влиятельный Хардман оставался во Флориде.
Это был рок или чья-то злая воля: Джейсон обязан был заменить французов в печально знакомой разделительной «зоне 0019». Но прежде его взяли в оборот чины из ЦРУ, отличающиеся беспардонностью в общении со своими. Плели черт-те что, обвиняя Дениза в халатности, и не желали слушать никаких аргументов в оправдание. Должно быть, мастера тайных дел хотели списать исчезнувших пехотинцев на сербских снайперов, что было проще и легче, чем попытаться объяснить неожиданное сумасшествие. Уайн и Экстон, эти два призрака, перестали показываться хорватскому населению и, кажется, убрались из Боснии без всяких следов. Едва отвязались цэрэушники, как зачастили с визитами предупредительные офицеры из службы безопасности ООН. Оказалось, что французы за месяц работы в зоне потеряли четырех человек! По официальной версии все они были похищены сербским спецназом, каким-то невероятным образом проникающим в зону. Ооновцам тоже не хотелось разбираться в деталях событий, происходящих в районе горы Сатвы, хотя в их руках оказался один из потерпевших «лягушатников», захваченный сонным на альпийских лугах. Несчастный «миротворец», по осторожному мнению ооновцев, находился в глубокой депрессии.
Чтобы побеседовать с ним, Джейсону пришлось добраться до объединенного штаба: везде почему-то ставили рогатки, помогло лишь имя генерала Хардмана.
Француз был не в депрессии, а напрочь лишен рассудка. Это состояние можно было назвать крайней степенью восторга, когда жизнерадостность и веселость человека становятся маниакальными. Не было никаких признаков подавленности психики. Он улыбался, как ребенок, и умилялся всему, что видел.
– Что с тобой произошло? – мягко спросил Дениз. – Ты помнишь, что случилось?
– Ничего! – засмеялся солдат-«лягушатник», будто нашпигованный наркотиком. – Вечером воздух летит в гору, а утром – с горы! И это так прекрасно!
– Летящий воздух – это ветер?
– Нет, ветер бывает в долине и только в полдень, когда пролетают ласточки.
– Скажи мне, ты знаешь, кто ты? – поинтересовался Джейсон, ощутив, что от его веселости сам начинает беспричинно улыбаться.
– Не знаю! – восхищенно ответил француз.
Дениз принес зеркало и поставил перед ним на стол.
– Ты когда-нибудь видел этого человека?
«Лягушатник» пришел в восторг.
– Нет! Но он счастливый! Посмотрите, как смеется!
– А как можно стать счастливым?
– Это удача! Как игра в рулетку! И от тебя ничего не зависит.
– Значит, тебе повезло? – Джейсон уже сидел, оскалившись, и никак не мог сжать губы.
– Повезло! – Он озирался и зажимал себе рот. – Повезло!.. Ко мне явился ангел! Спустился с неба! И коснулся головы. Вот здесь! И сказал: брось оружие, сними одежду и иди за мной! И я пошел.
– И сейчас идешь за ним?
– Да! Вот он, передо мной! – «Лягушатник» показал куда-то в потолок над головой Дениза, помахал рукой. – Я сейчас! Сейчас, только поговорю с этим человеком!
Джейсон непроизвольно посмотрел в потолок – белая пластмасса отливала небесной синевой, на улице смеркалось.
– Я не счастливый, – признался он. – Не вижу ангела… Скажи, как он выглядит?
– Как? – благоговейно заулыбался солдат. – Не так, как рисуют в книжках. Он совсем не похож на розового мальчика, и нет крыльев. Он как воздух. Вечером летит в гору, а утром – с горы!
– Можешь показать место, где спустился ангел?
– Не помню! – изумился он, на мгновение будто бы задумавшись.
Встреча происходила в полевом госпитале, и блаженного уводили санитары, потому что опасались побега: по их свидетельству, он мог в любой момент встать и пойти, якобы потому, что его зовет ангел. Проводив француза, Джейсон некоторое время сидел в одиночестве, стараясь привести себя в порядок, но когда взглянул в зеркало, показалось, что все еще улыбается. Возможно, он и в самом деле пообщался со счастливым человеком.
Батальон занял все свои прежние помещения на разбитой фармацевтической фабрике. Все тут было знакомо, за исключением запаха: после французов остался стойкий дух туалетной воды, будто жили здесь не солдаты, воняющие потом и ружейным маслом, а женщины из дешевого публичного дома. Подобная ассоциация возникала еще и потому, что стены в казармах были сплошь оклеены обнаженными красотками и сценами из порнофильмов. То же самое оказалось и в комнате Дениза. Сказать, что «лягушатники» придерживались католического аскетизма, было невозможно. Да и очарованный ангелом француз, по свидетельству ооновцев, не был верующим…
В тот же день, утверждая наряды на ночное патрулирование зоны, Джейсон вычеркнул сержанта Макнила и вписал себя.
Во Флориде была жара, а на Балканах шли холодные осенние дожди, лес на склонах Сатвы оголился и теперь стоял прозрачный, видимый насквозь, так что тренированный глаз засекал самое легкое движение: земля, устланная золотистой листвой, светилась даже в темноте. Дениз на этот новый срок отменил строенный патруль и – благо, что сам хозяин, – сделал парный, чтобы каждый пехотинец мог постоянно наблюдать за своим товарищем, ни на секунду не теряя его из виду. Так что вышли в зону вдвоем с капралом Эрни Флейшером и через полчаса угодили под начавшийся дождь. Промокли сразу, хотя и оделись в плотный нейлоновый камуфляж осенней раскраски. Погода явно была нелетная ни для самолетов, ни для ангелов. Конечно, в такую сырость лучше передвигаться на бронетехнике, да из стальной тесноты ничего не увидишь, а требовалась настоящая охота со всеми правилами маскировки и выслеживания добычи.
Джейсон выбрал себе специальный маршрут, наискось перерезающий альпийские луга, где давно отцвели цветы, и гору Сатву – места, где происходили исчезновения «миротворцев». Миновав открытые участки, он пожалел, что замахнулся на большое расстояние: у подножья горы вдруг начался сильный ветер, и промокшая одежда выхолодилась до самого тела. Дениз забрался между высоких глыб на склоне, глотнул из фляжки рома и закурил. А капрал отчего-то стал проявлять беспокойство, словно собака, почувствовавшая близость зверя.
– Не нравится мне здесь, – озирая голый лес через ночную оптику, проговорил он. – Все время чудится, кто-то наблюдает за нами.
После того как в «зоне 0019» шестеро «миротворцев» вдруг скинули одежду, бросили оружие – которого, кстати, не нашли, – и отправились гулять очарованными призраками, состояние капрала было вполне объяснимо.
– Это ангелы, капрал, – пошутил Дениз. – У каждого морского пехотинца есть по одному небесному существу. Только у генерала Хардмана – два.
Эрни Флейшер не принял юмора, оторвал прибор от глаз и спрятал в футляр.
– И ветер здесь… странный.
Джейсон машинально замер, спросил осторожно:
– В чем странность, Эрни?
– Смотрите, сэр. Он дует снизу вверх. Чувствуете движение воздуха?
Дениз сотни раз бывал во всяких горах, но почему-то никогда не обращал внимания, как там дует ветер. По логике, вроде бы так и должно быть – вдоль поверхности земли… И все-таки в замечании капрала скрывалась какая-то несообразность. Почему он обратил внимание на ветер? Ведь не слышал же капрал рассказов очарованного француза?..
– Вперед! – скомандовал Джейсон и без всякой маскировки направился вдоль подножия, огибая гору и таким образом отклоняясь от маршрута. Через каждые десять минут он молча останавливался, определял направление ветра и шел дальше. Спустя полтора часа они оказались с восточной стороны Сатвы.
– Эрни, – тихо позвал он. – Скажи, а теперь куда дует ветер?
Капрал повертел головой, улавливая воздушные струи лицом, указал рукой.
– Ветер дует в гору, сэр.
– А теперь подумай: мы были на юге – ветер дул в гору. И на востоке тоже в гору. Разве бывает так?
Флейшер молчал, но не оттого, что был тугодумом. Снял каску, достал из-под амортизатора сигареты и закурил. Его волнение выдавалось частыми и глубокими затяжками.
– Может, крутит в горах? – наконец предположил он. – Такое бывает.
Джейсон позволил ему докурить сигарету и повел дальше. К северному склону, где проходила граница разделительной зоны, выстроенная из спиральной колючей проволоки и минного поля. Дальше была уже сербская территория…
Двигаться пришлось по лесу, заваленному скользкими камнями, присыпанными листвой, а когда приблизились к границе, стали карабкаться вверх по склону, чтобы в темноте не влететь на минное поле, отмеченное знаками, но тоже заметенное листьями. Северная сторона считалась самым опасным участком зоны, поскольку отлично просматривалась и часто простреливалась сербскими снайперами. Летом, в сухую погоду, сюда загоняли два бронетранспортера и держали круглосуточные посты наблюдения и подавления огневых точек. Сейчас сюда могла заползти только гусеничная техника, и потому пехотинцы сидели в укрытиях, сложенных из камней и земли. Капрал связался с постами по радио, назвал пароль и примерный маршрут движения, чтобы не смущать парней и не выдергивать их попусту с насиженных и относительно сухих мест.
С северной стороны Сатвы ветер тоже тянул строго к вершине горы.
Капрал опять помолчал, счищая липкую глину с ботинок, и предположил совсем уж неуверенно:
– А что, если ветер изменил направление? Пока мы шли…
Ему можно было не отвечать, поэтому Джейсон отхлебнул рома, сунул в рот жвачку и взял направление к вершине. Тем временем восток уже начинал светлеть, а ветер все еще подталкивал в спину, и чем выше поднимались, тем сильнее становился воздушный поток. Хорошо, что дождь кончился…
Вершина Сатвы была почти голая и сплошь изрыта полуосыпавшимися старыми и новыми земляными укреплениями и ходами сообщений. На господствующей высоте во всех происходивших здесь войнах стояла артиллерия. Во время недавнего конфликта сербы умудрились загнать сюда два тяжелых танка и врыли их ближе к южному склону, чтобы вести огонь по хорватским позициям и селениям. Выбить с горы их так и не удалось, поэтому позицию накрыли ракетным ударом с воздуха, подняв для этой цели четыре «Миража». Перевернутые танки сейчас ржавели под дождями и светились во тьме красноватым, червонным золотом.
Обезображенная каменистая земля на вершине была густо нашпигована противопехотными минами всевозможных типов, от прыгающих «лягушек» до шариковых, называемых в просторечии саперными пулеметами. После развода конфликтующих сторон сербы еще пару месяцев каким-то образом пробирались на вершину и вели снайперский огонь по хорватам, ибо сама гора и несколько поселений с южной ее стороны всегда принадлежали боснийским сербам. Они влезли сюда и после минирования, так что двое храбрецов остались лежать возле неглубоких черных воронок, и немцы, в то время охранявшие зону, не стали вытаскивать убитых, оставив в назидание всем, кто захочет сунуться на Сатву.
И пролежали они здесь меньше суток, до темноты следующей ночи, а потом исчезли. Тогда этому не придали особого значения, посчитав, что упрямые сербы пробрались на вершину и унесли трупы. Через посты, минные поля и спирали колючей проволоки, высотой до двух метров…
Джейсон выбрался на гору, когда половина неба, покрытая рваными тучами, налилась синеватым, свинцовым светом.
Ветер остался за спиной!
Он трижды спускался с вершины вниз метров на сто и трижды, снова поднимаясь, улавливал границу ветра: скользнув по крутому склону, он уносился ввысь, а изрытая голая площадка, величиной в четыре футбольных поля, оставалась в полном покое, и в неподвижном воздухе дым от сигареты тянулся вверх чуть извилистой и бесконечной струйкой…
Чувствуя озноб, теперь уже не от холодного ветра, Дениз приблизился к краю минного поля и сел на вывороченный камень, от которого бежала по земле едва заметная проволочная растяжка. И ощутил, что и сам внутренне как бы натянулся, напрягся и замер в таком состоянии, ожидая то ли счастья, то ли внезапного взрыва. В тот миг он еще не видел, что его напарник Эрни Флейшер, сбросив на землю амуницию, стаскивает с себя одежду…
Назад: 2
Дальше: 4
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий