Сокровища Валькирии. Страга Севера

15

Кристофер поставил на стол три высоких бокала и тренированной рукой наполнил их из колбы миксера жидкостью, по виду напоминающей какао со сливками.
– Прошу вас, господа. Мистер Прист? Это не отравлено.
Мамонт отхлебнул глоток – по вкусу напиток напоминал кислород, но сильно отдавал миндальным орехом. Пена тихо шипела в бокале, оставляя стенки чистыми и сухими.
– Пить следует маленькими глотками и быстро, – поучал он, опрастывая свой бокал. – «Валькирия» усваивается уже во рту, но это не наркотик и не алкоголь. Все компоненты приготовлены из натуральных продуктов и газов. Никаких квасцов, дрожжей, холестерина. Это уникальный и божественный напиток. Сегодня вам можно не обедать: достаточное число калорий вы уже получили.
Мамонт отпил чуть больше половины и отставил бокал. В гортани и носу приятно пощипывало, как от хорошего шампанского.
– Вы приехали в Россию как рекламный агент? – спросил он.
– Мистер Прист, «Валькирия» в рекламе не нуждается. – Кристофер, улыбаясь, смотрел на Дару. – Вся реклама – попытка сбыть негодный товар. «Валькирия» пойдет по России из рук в руки, без фирменных магазинов и торговых палаток. Она пойдет, как таинственная женщина, которую желают все и все провожают жадными взглядами. Вы слышали о таком продукте, как гербалайф? Это основанное на травах сбалансированное питание. Нет, мы не имеем отношения к Марку Хьюзу и его гербалайфу, но давно и пристально наблюдаем за его опытом, должен сказать, весьма полезным для нас. Нравится его идея, размах и напор. «Валькирия» обольстит Россию таким же путем, но более стремительным, ибо имеет другие качества и очень низкую цену. Мы не имеем намерений зарабатывать на этом миллиарды. Пусть дистрибьютеры получат продукт бесплатно и продают по цене, установленной нами, пусть они зарабатывают себе на жизнь. А отсюда, из России, «Валькирия» отправится завоевывать мир.
Мамонт прислушивался к собственному состоянию. Сначала по телу разошлось благодатное тепло, затем в суставах и крупных мышцах спины появилась легкая и тоже приятная ломота, как после хорошего сна. Хотелось потянуться, размяться интенсивными движениями: во всем теле ощущалась легкость. Наконец, в солнечном сплетении и спинном мозге возник какой-то веселый, пузырящийся, как шампанское, жар.
– Почему начали с России? – спросил Мамонт. – Ваш напиток имел бы успех на Западе.
– Только из гуманных соображений! – мгновенно ответил Кристофер. – Запад сыт тем, что имеет. Россия голодна, измучена режимами, идеологиями. «Валькирия» – это глоток свободы. Пусть русские испытают ее, они заслуживают ее в мученической жизни.
– Возможно, вы великий гуманист, – предположил Мамонт. – Но в России понятие «свобода» не значит находиться в некоем состоянии эйфории бездумной жизни.
– Да, возможно, – согласился он. – Вы правы, я плохо знаю нынешние нравы узкого круга лиц, которые называют себя бизнесменами, предпринимателями. В их обществе много людей, которые не уважают закон, почитают первобытные отношения силы… Они – не Россия, эти новые русские. А ту, настоящую Россию, мистер Прист, я знаю довольно хорошо, поскольку давно занимаюсь проблемами русского этноса. Это огромный и неуправляемый народ, заселяющий такую же огромную территорию. Для утверждения нового мирового порядка мало проводимых здесь реформ. Они ничего, кроме хлопот и разочарования, не дадут. И это известно сведущим людям. При том национальном характере, который существует сейчас, вхождение россиян в мировое сообщество всегда будет проблематично. Непредсказуемость, особый род мышления, внезапная агрессивность, поклонение химерическим идеям… «Валькирия» освободит русских от собственной судьбы, которая им самим становится в тягость. Пусть российские мужики пьют этот божественный напиток, а не водку. Пусть они занимаются любовью с женщинами, а не воюют. Вам сейчас хочется заняться любовью, мистер Прист?
Мамонт уже несколько минут ощущал предоргазмовую сладкую боль в позвоночнике. А рядом лучились огромные глаза Дары, и ее высокая грудь начинала захватывать воображение. Он никогда не испытывал такой страсти к женщине; привычные способы самоуправления в таких ситуациях сейчас не срабатывали, не держали ни нравственные, ни психологические барьеры, и он спасался тем, что, мысленно вызвав образ Валькирии, старался удержать его перед взором…
– Мне не хочется заниматься любовью, – проговорил он сквозь зубы. – Продолжайте, я слушаю…
– Сексуальная революция всколыхнула и омолодила кровь многим нациям Запада, – бесконечно двигаясь, пояснил Кристофер. – Возникли интерес к жизни, энергия, страсть, особая субкультура, основанная на взаимоотношениях мужчины и женщины. Чопорность в половых отношениях порождала скованность наций, неспособность их к движению. Нельзя идти вперед с тяжелым и ненужным хламом прошлой эстетики. Сексуальная революция отсекла постромки, и повозка с тяжелым грузом покатилась сама собой, а освобожденные кони понеслись вперед. То же самое мы должны сделать в России. Только иным способом, поскольку сексуальная революция не годится для русских. Она несет за собой нежелательные для мира побочные явления – агрессивность, преступность, наркоманию. «Валькирия» – чистый продукт и самый приемлемый для этой страны.
– Вы хотите наладить его производство в России? – спросил Мамонт. – На базе фирмы «Валькирия»?
– Да, мистер Прист. – Кристофер сел напротив Дары. – И не только. Далее следует организация сети дистрибьютеров, супервайзеров, табуляторов, которые станут распространять продукт. Из рук в руки! Я создам культ «Валькирии», ее почитание, преклонение перед ней. Каждый третий человек будет ее жрецом…
– О, Кристофер, я хочу быть первой жрицей! – воскликнула Дара. – «Валькирия» приводит меня в восторг!
– Для вас, миссис, все, что угодно! – раскланялся гиперсексуальный мальчик. – Я подарю вам весь комплект продукта. Эта пробная партия изготовлена в Южной Америке…
Он метнулся на кухню. Дара взяла руку Мамонта.
– Спокойно, милый, – промолвила одними губами. – Так нужно…
Кристофер вернулся с небольшой упаковкой, напоминающей торт, на крышке которого мужчина целовал женщину. Их перечеркивала надпись – «Валькирия». Он преподнес коробку Даре, поцеловав руку.
– Ах, миссис… Если бы вы были свободны от старого багажа…
– Увы, не свободна, – вздохнула она. – У меня ревнивый муж. Бойтесь его, Кристофер.
– Надо полагать, в дискетах технология производства «Валькирии»? – сухо спросил Мамонт.
– И потому я требую их в первую очередь!
– Могу я рассчитывать на определенный процент от прибыли? – поинтересовался Мамонт.
– Ваш муж невыносим! – Кристофер вскинул руки. – Он помешан на выгоде! Но я же сказал: прибыли не будет. Производство «Валькирии» заведомо убыточное предприятие.
– Хорошо, я могу получить продуктом!
– Он сумасшедший!
– Это все для меня, – ласково ответила ему Дара. – Майкл безумно влюблен. Он обещал положить весь мир к моим ногам.
– Вы достойны этого! – с сожалением признал Кристофер. – Я бы тоже хотел положить его перед вами… Да, мистер Прист, вы получите свою долю продукта.
– Это следует оформить контрактом, – тут же заявил Мамонт. – Подготовьте его вместе с металлом к моменту передачи материалов.
– А как скоро я получу материалы?
– Как скоро будет металл.
– Этот презренный металл могут доставить завтра, – согласился Кристофер. – Но мне будет необходима охрана.
– Никакой охраны! – заявил Мамонт. – И никаких третьих лиц.
– Я стану охранять вас, – своим гипнотическим тоном проговорила Дара. – Вы доверите мне это, Кристофер?
– Безусловно, миссис…
– Утром я пригоню машину, – продиктовал Мамонт. – Мы вместе поедем к месту, где вы получите металл. Погрузите золото, я сяду к вам в машину. И передам материалы.
– В моем присутствии, мой мальчик, – добавила Дара.
Кристофер тихо простонал и прикрыл глаза:
– Завидую вам, Прист…
– Итак, завтра в восемь утра. – Мамонт встал. – Я похлопочу, чтобы вам включили телефон.
– До завтра, миссис! – провожая, сказал Кристофер. – За вас готов отдать все золото, что имею.
– До завтра, – проронила она. – Благодарю за подарок.
Мамонт едва удержался до машины. И когда они захлопнули за собой дверцы «линкольна», он обнял Дару и стал целовать лицо, глаза и губы – жадно и восторженно, как подросток.
– Прекрати, Мамонт! – холодно сказала она, пытаясь высвободиться. – Раскис от какой-то гадости!
– Я раскис от победы! – чуть не крикнул он.
– Не спеши, милый, – жестко проговорила она, однако расслабилась. – До победы теперь еще дальше…
Мамонт с сожалением выпустил ее из объятий, включил двигатель и тронулся с места. Дара смотрела в одну точку.
– Мне известно, что мы пили с тобой, – сказала она. – В монастырях поклонников культа Фаллоса в Тибете существовал обряд жертвоприношения. Избирали двух разнополых детей грудного возраста. Мальчика воспитывали в мужском монастыре, девочку – в женском. До двенадцати лет они никогда не видели друг друга. Мальчик не имел представления, как выглядит женщина, девочка никогда не видела мужчин. Но им ежечасно говорили друг о друге, описывали девочке красоту мальчика, а мальчику – девочки. И все время давали напиток, по составу примерно такой же, что отведали мы. Только он назывался «эликсиром любви». Основной возбуждающий компонент его – доледниковое растение трапа патанс. Это водяной орех, который сохранился доныне… В день жертвоприношения подростков в последний раз поили эликсиром и вводили в храм Фаллоса. Они бросались друг к другу, мгновенно сливались и умирали от оргазма. Таким образом возносилась жертва… Но сами жрецы никогда не пили эликсира.
Мамонт все внимание старался переключить на дорогу, рисковал, перестраиваясь из ряда в ряд, и обгонял, опасно выезжая на встречную полосу, – пытался таким образом сбить томящую боль в спинном мозге. И не мог. Напротив, от движения и риска она усиливалась, становилась мучительной, захватывала мысли и чувства.
– Ничто не ново в этом мире, – продолжала Дара. – Все уже было, и не раз… Вещий Гой Зелва однажды сказал, что история Содома и Гоморры не библейское сказание. О них есть упоминание в Весте. Только города эти назывались Садам и Гамара. Постоянство жизни и Движение смерти. Жители Гамары открыли «эликсир любви» и, ликуя, медленно умирали от плотской страсти. Между тем жители Садама с ужасом смотрели на самоубийц и пытались защититься от этого эликсира. Но однажды ночью гамарцы принесли глиняный сосуд и поставили его на площади Садама. Утром разгневанный управитель при большом стечении Парода взял камень и разбил сосуд. Но брызги полетели в горожан. Слизывая их с губ, они вкусили «эликсир любви», и на этом оборвалось их постоянство жизни. Всякое вмешательство в высшее чувство любви – дорога к гибели, ибо любовь – это истинное сокровище варваров.
Она заметила его состояние и замолчала. Мамонта била дрожь, лицо становилось неуправляемым, гримаса сладострастия перекашивала его, изо рта потекла нить слюны…
– Тебе совсем плохо, Мамонт? – спросила Дара.
Он лишь качнул головой, не в силах говорить. Язык не слушался…
– Сейчас будет поворот направо, – сказала она. – Потом езжай прямо.
Мамонт послушно повернул и поехал по неширокой пустынной улице. Попробовал кусать губы, но даже боль теперь казалась ему сладкой…
– Думай о Валькирии! – приказала Дара.
Разум тоже становился неуправляемым, казалось, мозги превратились в желе, и не хватало воли держать образ Валькирии перед взором или хотя бы думать о ней, мысленно повторяя имя. Она виделась лишь обнаженной и усиливала страсть…
– Останови здесь, – велела Дара. – Сейчас пойдешь со мной.
Мамонт затормозил возле какой-то церкви, качаясь, словно пьяный, выбрался из машины.
– Идем!
В храме было тихо и пусто. Служба давно закончилась, в медных подсвечниках догорали огоньки. Дара подвела его к иконе Богородицы.
– Приложись, – потребовала она и наклонила рукой его голову.
Он поддался, поцеловал тонкую руку, утонувшую в меди оклада.
И почти сразу ощутил, как отступило наваждение мучительной страсти. Ошеломленный этим, он остался стоять перед образом.
– Гои почитают ее как Вещую Валькирию, – сказала Дара и тоже приложилась к иконе. – Задолго до рождения Ее Сына волхвы, Вещие Гои, увидели звезду, еще не взошедшую на небосклоне, и отправились в путь. Поэтому они пришли первыми и поклонились Сыну и Матери. Непорочное зачатие – удел Вещих Валькирий.
Мамонт вышел из храма совершенно успокоенным и с чувством облегчения, словно отмылся от грязи и переоделся в чистые одежды.
Но в машине вдруг увидел упаковку «Валькирии», – этот продукт лежал здесь как доказательство того, что до победы и в самом деле стало еще дальше…

 

Майор Индукаев утверждал, что этих людей он никогда раньше не встречал, за исключением одного – седого полковника с розовым, моложавым лицом, которого видел в штабе части за несколько дней до того, как к нему пришли эти незнакомцы. Полковник был чужой, по виду приехавший из Москвы, поскольку от столичных вояк исходит особый неармейский запах…
Этот полковник привел с собой двоих в гражданском. Он сам не представлялся и не представлял своих товарищей: у майора сработал армейский инстинкт веры – в мундир и старшинство звания. Тем более что видел уже полковника в штабе, а лицо было запоминающимся.
Они пришли в строительный прорабский вагончик, когда майор обедал – ел из котелка гречневую кашу с мясом, принесенную из солдатской столовой. Застали его в неловком положении – с набитым ртом, и майор не знал, то ли дожевать и проглотить, то ли выплюнуть эту кашу – чужую, солдатскую: гости могли подумать, что он объедает рядовых…
Тут уж было не до представлений и прочих формальностей.
Как показалось Индукаеву, старшим из пришедших был не полковник, а один гражданский – человек лет пятидесяти пяти. По поведению он не был военным, но чувствовалось, что имеет большую власть над своими товарищами. Выглядел он не совсем здоровым человеком – желтое, сухое лицо, как у страдающего хроническим гастритом. Майор насмотрелся на таких больных еще на службе в ракетной части. Второй гражданский имел очень хорошую примету: протез кисти левой руки, пальцами которой можно было совершать некоторые движения – брать бумагу, сигареты, носовой платок. В разговоре он участия не принимал, но очень внимательно слушал. На вид лет сорока пяти, толстый, с двойным подбородком, но очень подвижный.
Сначала пришедшие поспрашивали о службе, семейном положении – но все проформы ради. У майора сразу сложилось впечатление, что они все знают о нем, даже его друзей и знакомых по прежней службе на точке. До этого момента Индукаев считал их проверяющими из штаба округа. Однако когда старший гражданский без всяких прелюдий спросил, готов ли он выполнить специальное задание, стало ясно, что они из особого отдела либо из Главного разведуправления. Майор подумал так потому, что было произнесено – специальное задание, интригующее и специфическое выражение. Как военный человек, он ответил, что готов выполнить любой приказ, только надо, чтобы согласовали его с непосредственным начальником. Это пришедшие брали на себя и, по всей видимости, заранее все согласовали. Какое будет конкретно задание, ему тогда не сказали, однако сразу объявили, что по выполнении он получит отдельную квартиру в новом доме, и показали выписанный на него ордер. Кроме того, эти люди уверили, что он останется служить в Российских Вооруженных силах и как национал не будет отправлен в республику – суверенный Казахстан.
После согласия у майора тут же, в вагончике, отобрали подписку о неразглашении, которую он, кроме подписи, скрепил отпечатками большого и указательного пальцев обеих рук. Его строго предупредили, чтобы он не говорил ничего даже жене. Пришедшие посадили его в черную «Волгу», подвезли к общежитию, где жила семья, велели переодеться, взять с собой «тревожный» чемодан и сообщить домашним, что уезжает в командировку на две недели…
На этой же машине его привезли в Москву, но при въезде в город попросили надеть очень темные солнцезащитные очки. Майор и так не знал столицы, тут же вообще потерял всякую ориентировку. Ему стало страшно, показалось, завезут куда-нибудь и убьют, хотя никакой агрессивности эти люди не проявляли. Потом майора привезли в жилой дом, поднялись на лифте в квартиру примерно двенадцатого этажа. Здесь он прожил одиннадцать дней, и при нем все время неотлучно находился человек с протезом, который попросил называть его Николаем. Он занимался с Индукаевым разучиванием версии с золотом, которую потом и услышал Арчеладзе. Сначала майор выучил ее с машинописного листа, затем Николай заставил все забыть и пересказывать только своими словами, пусть путано и сбивчиво. Попутно он обрисовал, как могут выглядеть контейнеры, ящики, золотые чушки, охранники и прочее. Этот инструктор ничего о себе не рассказывал, но однажды обмолвился в бытовой беседе, что Афган никогда не забудет. Из окон четырехкомнатной квартиры с левой стороны был виден шестнадцатиэтажный жилой дом с космической телеантенной на крыше и тремя велосипедами, привязанными к стальным поручням, из окон зала – дом из белого кирпича с номером «98», написанным на углу красной краской.
После натаски уже на другой, иностранной марки машине майора отвезли в гостиницу профсоюзов, где был снят отдельный номер 254. Ему принесли новую военную форму в полном комплекте, китель и фуражку, которые полковник предусмотрительно забрал перед откровенным разговором с Индукаевым. От Арчеладзе майор должен был вернуться в свой номер, где ему обещали вручить ордер на квартиру и проездные документы.
С какой целью проводится вся эта операция, майору не объясняли, на все вопросы отвечали, что преследуются только государственные интересы.
Выслушав эту исповедь, полковник посадил Индукаева в приемной, вызвал эксперта и приказал сделать фотороботы работавших с майором людей. Сам же пошел в лабораторию технической экспертизы, где пороли китель и фуражку Индукаева. В лацканах были обнаружены два микрофона с передающими устройствами, а в фуражке выше кокарды – радиомаяк. Майора нашпиговали импортной радиоэлектроникой, что означало постоянную слежку за ним людьми профессиональными и предусмотрительными.
В этот момент Арчеладзе подумал и пожалел о своей ошибке – не снял со старика Молодцова шляпу, плащ и пиджак: именно эти вещи унесли «грабители». И ясно зачем – освободить его от электроники и имитировать простую уголовщину…
Полковник приказал поставить на место микрофоны и радиомаяк, аккуратно зашить, отгладить все и принести к нему в кабинет.
Когда он составлял сам штатное расписание отдела, то умышленно не заложил ни одной должности заместителя, чтобы все держать в собственных руках, чтобы ни один исполнитель никогда не мог видеть общей картины оперативно-розыскных действий. Теперь он чувствовал желание перевалить судьбу майора на кого-нибудь, поручить это дело тому, с кого можно спросить потом, но такого человека в отделе не было. За два года сотрудники привыкли исполнять детали, в редком случае отдельные узлы, а здесь требовалось отличное знание всей обстановки…
Поэтому Арчеладзе пришлось раскладывать работу по установлению неизвестных лиц на трех своих помощников: одного послал в кремлевскую больницу искать среди больных хроническим гастритом подходящего под старшего из штатских, другого – в Министерство обороны установить полковника с седыми волосами и моложавым лицом, третьего – в кадры Министерства безопасности: однорукий инструктор наверняка проходил службу в КГБ, откуда и попал в Афганистан. Предстояло еще дать задание Кутасову, но прежде полковник ушел в комнату отдыха выпить вина. Оказалось, что запасы исчерпаны и в баре ничего не осталось в бутылках. Он тут же набрал номер телефона Капитолины.
– Солнце мое, принеси мне, пожалуйста, хорошего красного вина, – чувствуя прилив радости, попросил он. – И приходи ко мне сама, с вещами. С сегодняшнего дня будешь моей желанной помощницей.
– Что случилось? – тревожно спросила Капитолина.
А он сам не знал, что случилось и отчего ему так хочется говорить ласковые слова, значение которых до недавнего времени было утрачено для него. И казалось, навсегда…
– Ничего, хочу видеть тебя рядом.
– Хорошо, приду, – сдержанно и настороженно проговорила она.
Кутасова он усадил рядом на стул. Блудливые, авантюрные глаза начальника группы захвата искрились в предчувствии: ему было легко рисковать ставить трюки и проводить пленэры, ибо за все его дела нес ответственность один полковник. Прыжки совершал Кутасов, а разбиться мог Арчеладзе…
– Трюков на сей раз не будет, Сергей Александрович, – предупредил он. – Видел в приемной майора?
– Раскосенького? Видел.
– Возьмешь под негласную охрану. И чтобы волос с головы… У него четверо детей, а в голове… Впрочем, его вынудили, ладно.
– Что за птица? – поинтересовался Кутасов, улыбаясь хитро, но широко, от уха до уха.
Полковник сразу же вспомнил Птицелова.
– Он не птица… Он что-то вроде приманки. На него может прилететь какой-нибудь орел. Короче, убирать его будут, понял?
– Это серьезно, – озабоченно проронил Кутасов. – Придется охранять его тело.
– И не только, Сережа. Бери всякого, кто приблизится к нему, хватай, невзирая на чины и звания, – распорядился полковник. – Особенно смотри при входе и выходе из гостиницы. Могут посадить снайпера. Проверь номер на предмет мины, кормить его будут только твои ребята, из своей посуды. Но чтобы ни одна душа не заметила.
– Эдуард Никанорович… Когда я совершаю трюк, должен знать, зачем он нужен, – с расстановкой проговорил Кутасов. – Прыгать вслепую непрофессионально… Зачем я брал «Валькирию»? Ни я, ни ребята мои не знают. А работали, старались! Если бы видели, какая там охрана была… Два ряда колючки, контрольно-следовая полоса, сигнализация по периметру, управляемые телекамеры, два пулеметных гнезда на крышах. Зачем я ходил туда, товарищ генерал? Понимаю, пленэр, тренировка, тыры-пыры-пассатижи…
– Ты не догадываешься, зачем ходил? – спросил полковник.
– Хорошо бы и знать…
– С помощью материалов, которые ты добыл, мы кое-кого нашли и кое-что выяснили очень существенное.
– Да? – усмехнулся Кутасов. – Информация исчерпывающая. Но это я так могу своим мужикам сказать… А мне, товарищ генерал, нужна правда. Должен же хоть один из нас знать, за что рискует.
– Рискую я, Сережа…
– Вы – генерал, вам донизу лететь далеко. А я – капитан, у меня земля сразу под ногами. Не обезвредили бы пулеметные гнезда – порубили бы нас, когда уже с материалами шли назад.
– Не спрашивай меня о «Валькирии», – попросил Арчеладзе. – А о майоре я тебе скажу…
– Хотя бы об этой… птице.
– С нами кто-то давно затеял игру, капитан. Кто – пока не знаю. Похоже, и отдел наш создан для игр, для таких вот развлечений с майорами.
Кутасов тихо посвистел:
– Может, и золотой запас не пропадал?
– Может, и не пропадал…
– Теперь ясно.
– Ничего не ясно, Сергей Александрович, – вздохнул полковник. – Сработает приманка, возможно, что-то и прояснится. Помни: против тебя будут профессионалы высокого класса. Попробуй мыслить нестандартно… Впрочем, что я тебя учу? Ты – трюкач.
– Я не трюкач, товарищ генерал, – вдруг признался Кутасов. – Мне везде скучно жить. Думал, кино – чудо, искусство, потом думал: КГБ – вот это да! Там можно нервы пощекотать. Но и тут кино, игры. На другом уровне, без «хлопушки», но все равно игры, а так надоело, откровенно сказать…
– Мне тоже надоело, Сережа, – сказал Арчеладзе. – Да эту игру придется доиграть. А потом…
– Ладно, товарищ генерал, доиграем, – согласился он. – Вдруг повезет?
Провожая его, Арчеладзе вышел в приемную – все вскочили и вытянулись.
– Где рапорт? – спросил он секретаря.
Тот с готовностью выложил на стол лист бумаги, который полковник подписал не читая.
– Первое задание тебе, лейтенант, – сказал Арчеладзе, глядя на майора. – Поезжай с ним в Рязань, найди семью и спрячь ее. Да так, чтобы никто не нашел. И оставайся с ними до особого распоряжения.
– Есть, товарищ генерал! – обрадовался секретарь.
Индукаев посерел, словно вмиг покрылся слоем пыли. Полковник хотел посоветовать ему, если все обойдется, немедленно подать рапорт об увольнении, однако промолчал: все равно не поймет, а говорить об офицерской чести Арчеладзе всегда почему-то стеснялся, считая это банальным. Честь, казалось ему, – это то, что дается от рождения; она не могла оцениваться, как оценивается та или иная идеологическая убежденность, поэтому не приобреталась и не утрачивалась.
Капитолина, угадав вкус полковника, принесла две бутылки темного сухого вина молдавского производства. Они уединились в комнате отдыха, оставив приемную неприкрытой, без боевого охранения.
– Мне неловко будет сидеть у тебя под дверью, – сообщила Капитолина. – Комиссар знает о наших отношениях…
– Это же не секрет! – засмеялся полковник, разливая вино. – Мы ничего не станем скрывать. Принципиально.
Она сидела несколько отрешенная, возможно, внутренне еще протестовала, и никак не могла доказать ему, что должность секретаря ее не устраивает по этическим и нравственным причинам. А он пил вино и наслаждался вкусом молдавского солнца и омытых виноградным соком девичьих ног. Однажды в Чернобыле, где он пристрастился к этим темно-красным винам, ему рассказали, что у молдаван есть ритуал: чтобы вино веселило и восхищало мужчину, чтобы никогда не кисло и не превращалось по цвету в чернила, первый виноград в чане давит непорочная девушка. Она приходит в сад в длинном сарафане, под которым больше ничего нет; ей омывают ноги соком, затем мужчины сцепляют руки в виде лестницы, и девушка поднимается по ним, спускается в чан и, поддерживая край подола, давит ступнями гроздья. А мужчины поют песни…
– Он поймал меня сегодня в коридоре у столовой, – сказала Капитолина. – Ждал… И предупредил, чтобы я не делала глупостей и работала на него. Сказал: у меня нет другого выхода. Иначе он все устроит так, что ты меня возненавидишь… У меня действительно нет выхода. Я боюсь его.
– Выход есть. – Арчеладзе налил два полных бокала. – Капитолина, прошу тебя… выходи за меня замуж.
Она не ожидала предложения, поставила поднятый для дежурного тоста бокал.
– А ты не спешишь, Эдуард? Дай мне привыкнуть к тебе. Мне важно почувствовать веру… Нет, даже опору!.. И подумай, кого ты берешь.
– Молчи! – приказал он. – У тебя комплекс, навязчивые мысли… Я вижу, кого беру!
– Не сердись…
Полковник тоже поставил бокал и сцепил руки, до хруста сжал пальцы.
– Сегодня был тут один майор. Тридцать два года, а уже четверо детей. Мне скоро полста, и – никого…
– Ты хочешь ребенка? – изумилась она и рассмеялась. – Неужели ты хочешь?.. Это серьезно? Ой, как интересно, ребенка…
Она вдруг потянулась руками к полковнику и опрокинула локтем бокал. Вино хлынуло по столу, и это рассмешило ее еще больше. Капитолина отпрянула, уберегая подол юбки от потока, хлынувшего на пол, однако помешала ручка тяжелого кресла. Вино потекло по ее голым коленям…
– Ой, как щекотно! – возликовала она. – Тону! Где у тебя тряпка?
Полковник опрокинул второй бокал, и она уже не убирала ног, омывая их ладонями, стирая бегущие струйки.
Воробьев воспользовался пустой приемной, вошел без доклада и сразу сунулся в комнату отдыха.
– Прошу прощения, – будто бы растерялся он. – Я некстати, товарищ генерал…
– Заходи! – недовольно бросил полковник. – Пришел сообщить, что поймал кота?
– Мы тут вино разлили, – смутилась Капитолина. – Совершенно случайно…
– Где пьют, там и льют, – нашелся Воробьев, пропустив мимо ушей издевку Арчеладзе. – Все в порядке, товарищ генерал. Жабин все отрицает, но жена сделала стойку.
– Не везет тебе, Воробьев, – откровенно пожалел полковник. – Опять зря сработал…
– Что, что, товарищ… генерал?
– Впрочем, может, и не зря, – поправился Арчеладзе. – Послушаем, что скажет жена Жабина и что он скажет ей… Садись, выпей с нами вина.
Полковник достал три чистых бокала, неторопливо расставил их и разлил вино. Капитолина отыскала в туалетной комнате губку и заканчивала убирать пол возле стола, отжимая вино в пепельницу. Воробьев сел в полном замешательстве.
– Время покажет, Владимир Васильевич, – успокоил его полковник. – Не обращай внимания… Ты вот что скажи: пойдешь ко мне на свадьбу? Свидетелем, дружкой… Как там еще называют?
– Ити-схвати, – тихо, чтобы не услышала Капитолина, проговорил Воробьев. – Вот это новость… Но извиняйте, товарищ генерал, не пойду.
– А почему, Володя?
– Не хочу опасного сближения с начальством, – заявил он. – Это напоминает мне ядерную реакцию.
Полковнику показалось, что он старается скрыть истинную причину – либо полную неприязнь к Капитолине, либо безответную любовь к ней. Возможно, то и другое вместе…
– Спасибо за откровенность, – однако же сказал Арчеладзе, ничуть не обидевшись на отказ. – Но в качестве гостя-то придешь?
– В таком качестве приду, – пообещал он. – В свободное от службы время.
– В таком случае я позову Нигрея, – решил полковник. – Он согласится сближаться с начальством?
– Он согласится, – заверил Воробьев. – В доску расшибется, потому что рыльце в пушку.
– У нас у всех оно в пушку, – философски проговорил Арчеладзе. – Садись, Капитолина! У Воробьева созрел тост! Он предлагает выпить. За что ты сказал?
– За любовь! – нарочито весело провозгласил он. – За нее, уважаемые невеста и жених!
Он одним махом выпил вино, пристукнул бокалом о стол, словно каблуками, и встал.
– Разрешите идти, товарищ генерал?
– Иди… Стой, Нигрей так и не звонил?
– Нет, не звонил.
– Позвонит – сразу ко мне, – распорядился полковник. – В любой час.
После Воробьева они сидели молча, и вина уже почему-то больше не хотелось. Шел седьмой час вечера…
– Поедем домой? – предложил полковник. – Тут нечего уже ждать.
– Ты не пожалеешь потом? – Капитолина подняла глаза. – Ты не станешь попрекать меня… прошлым?
– Прошлого нет, Капа, – вымолвил он, плеская вино в бокале. – Оно прошло… А есть только будущее. И меня больше ничто не греет в этой жизни.
Подъезжая к дому, он увидел знакомый зеленый «Москвич» с затемненными стеклами: будущее поджидало его, можно сказать, у самого порога. По крайней мере так казалось…
Назад: 14
Дальше: 16
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий