Сокровища Валькирии. Стоящий у Солнца

26

А ему так хотелось, чтобы хоть единственный раз в жизни свершилось то, что свершается в каждой сказке. Пусть не удалось это у него, но кому-нибудь должно же выпасть счастье: многие годы идти друг к другу без карты и компаса, без маршрута и магического кристалла; идти по наитию, по зову, по чувству, повинуясь только року, и сойтись у заветного камня со знаком жизни.
Значит, нет, не бывает так. Это он поверил в сказку и назначил здесь свидание, и ждал одиннадцать лет, когда вырастет девочка Инга, счастливо спасенная Данилой-мастером. Она выросла, но не забыла памятного камня и все же пришла сюда. Только был у нее другой мастер… А тот, что нес ее на плечах, остался сказочным Данилой и не мог перебраться в реальную жизнь.
Однако почему же она не дождалась назначенного дня, ушла раньше? Заканчивалось лето? Спешила на занятия к первому сентября, если поступила в институт? Или не хотела соединять два пространства, два времени? А это значит, все-таки верила! Иначе бы не пришла вообще! Все одиннадцать лет помнила, готовилась к этому дню, мечтала, как все это произойдет?..
Нет, это он, Русинов, мечтал. И заставил поверить в свою мечту такого серьезного человека, как Иван Сергеевич. А восемнадцатилетняя девочка Инга пришла сюда со своим спутником, чтобы попрощаться с детством, пришла, исполняя обет, к месту счастливого избавления. К сакральному месту, ибо здесь стоит знак жизни! И потому след от двухместной палатки напоминает брачное ложе…
Хотя рано ставить точку в этой сказке. Ведь есть еще Данила-мастер! Завтра он придет сюда и увидит надписи на заповедном камне…
А придет ли? Если бы ждал этого свидания, пришел бы уже давно и не отходил бы от этого места – сидел под камнем и сам бы обратился в камень…
Может, кто-то тут однажды уже сидел и ждал и, не дождавшись, окаменел? Отчего этот останец так похож на человека, с горечью смотрящего в землю?
Памятник обманутым надеждам…
На ночь Русинов поднялся на километр выше камня и немного в сторону, набрал валежника и распалил большой костер. Теперь пусть видят, жаль, что не поспать возле огня…
Засаду он устроил метрах в пятидесяти, среди замшелых глыб так, чтобы видеть костер и все подходы к нему. Люди генерала Тарасова сразу же засекут огонь внизу и не удержатся, пойдут ночью: велик соблазн взять сонного! К тому же знают, что Мамонт, голодный и измученный, возле костра уснет крепко. Но, во всяком случае, они явятся сюда не раньше утра и сами хорошо притомятся, потеряют бдительность, уверуют в победу… К полуночи из-за гор поднялась огромная вишневая луна, и все затаилось, замолкло, оцепенело. Успокоились вечно шуршащие, ползущие вниз осыпи, стихли ручьи, унялся вечерний ветер. И ни одна живая душа не смела теперь нарушить этого безмолвия. Даже птицы, поющие летом круглыми сутками, разве что меняя дневные мелодии на ночные мотивы, здесь онемели и очаровались. Длинные тени расчертили горы в косую линейку, а горы и причудливые камни сделали на них какую-то надпись…
Сначала Русинов услышал эхо за окоемом волнистых предгорий.
– Ва! Ва! Ва!..
Словно обрывки слов какого-то разговора полушепотом, усиленного в тысячи раз. Он огляделся, стараясь определить источник звука, замер и перестал дышать…
Под высвеченным луной и хорошо различимым заповедным камнем стояла высокая женская фигура в белых длинных одеждах. Свет, падая на них, вызывал розоватое мерцание, словно покрытые пеплом тлеющие угли. Что это было? Фантастическое видение, призрак, оптический эффект, вызванный лунным сиянием?
Повинуясь какой-то внутренней воле, он встал и медленно пошел к каменному изваянию. Было странно, что под ногами не стучат камешки, не хрустит пересохший ягель. Вдруг снова послышалось:
– Ва… Ва… Ва…
На какой-то миг он потерял из виду мерцающую белую фигуру и, когда снова увидел, непроизвольно оцепенел: она стояла на вершине останца!
Возле уха тоненько запел комар…
Ему почудилось, что он узнаёт, кто это! Догадка была невероятной, невозможной. Он хотел позвать ее по имени, но испугался, что от любого постороннего звука она может дрогнуть и сорваться вниз, ибо округлое завершение останца, напоминающее человеческую голову, позволяло сидеть на нем только птицам…
Он побежал к камню через огромное поле курумника, в лунном свете напоминающее свежевспаханную землю. Это было самоубийство – бежать по развалу глыб, подернутых отсыревшим в ночи лишайником, но с ним ничего не случилось, ни разу даже не поскользнулась, не подвернулась нога. Да он и не подумал, что может что-то случиться.
Возле камня он остановился и тихо позвал:
– Оля!
А ее уже не было! Белесая вершина останца отражала лишь лунный свет…
Он прочитал стихи, строчки которых мерцали на камне, как белые одежды.
Пока волос с отливом красным
Я не успела расплескать —
Ищу тебя: лишь в этой сказке
Еще позволено искать.

Он обернулся и вздрогнул от боли: Ольга уходила по курумнику, ведомая за руку мужчиной в таких же одеждах. Он видел лишь их спины, но и этого было достаточно, чтобы понять – уходят два счастливых человека.
Сначала ему казалось, что где-то рядом горит костер и в лицо ему летят искры. И почему-то не было ни дыма, ни тепла, напротив, становилось холоднее. Он поискал глазами, откуда несутся искры, и увидел огонь за спиной, разложенный на камнях, среди круга золы старого кострища. Он присел возле него, потянулся, чтобы согреть руки…
Огонь был холодный. Ледяные искры больно жалили лицо.
«Да это же сон! – вдруг догадался Русинов, глядя в реальный белый огонь. – Так не бывает…»
Он с трудом разлепил загноившиеся, воспаленные глаза: над горами шел снег, ранний, самый первый, но холодный и колючий, словно глубокой зимой. Туча стояла почти над головой, и было видно, как в ее дымной плоти образуются снежинки…
И вдруг, уже наяву, горизонт откликнулся женским голосом:
– Ва! Ва! Ва! Ва!..
Потом дважды, глухо и грубо, отозвался бас:
– Ва! Ва!
Совершенно было непонятно, где источники звуков. Висящая над головой туча глушила их, и только эхо внизу выдавало все шумы в горах. Было еще темно, и догорающий костер парил подсвеченным снизу столбом, сливающимся с тучей.
И снова взахлеб, вперемешку, многоголосо:
– Ва! Ва! Ва!..
Потом он отчетливо услышал собачий лай, причем недалеко, может быть, в километре выше. Тут же его оборвало кричащее эхо. Русинов умыл лицо снегом, выбрался из-за камней на открытое место и неожиданно услышал отчетливый треск выстрелов, доносящийся из тучи. В горах была перестрелка! Преследователи не могли палить просто так, да и голоса оружия были разными. К тому же откуда-то взялась собака!
Кто это мог быть? Иван Сергеевич, несмотря ни на что, отправившийся к заветному камню в одиночку? Или же люди Тарасова на кого-то наткнулись в горах?.. Если бы Иван Сергеевич, то вчера Русинов наверняка бы услышал вертолет. А пешком, зная прогноз погоды, зная, что перевал будет закрыт, он бы не пошел. Да и невозможно дойти одному… Так кто же там схватился с преследователями?
– Ва! Ва! Ва!.. – долго откликалось эхо на стук. В ответ лишь один раз, гулко и грубо:
– Ва!
Бой шел в чреве тучи, и соваться туда было бессмысленно. Через полста метров утонешь в полной темноте: не разберешься, кто в кого стреляет. Ясно одно: бьют два или три автомата и ружье либо карабин большого калибра. А в перерывах – злобный, остервенелый лай собаки.
Русинов все-таки поднялся повыше, ближе к границе тучи, и встал за камень. В любом случае тот, кто вел перестрелку с людьми Тарасова, автоматически был на стороне Русинова. Между тем стрельба скатывалась вниз, и он переместился еще левее, чтобы преследователи вышли прямо на него. Заветный камень со знаком жизни оказался на одной линии с ним.
«Да это же Данила-мастер! – вдруг осенило его. – Кто еще может идти сюда?!»
Его вполне могли принять в темноте за Мамонта и открыть огонь. Впрочем, какой смысл людям Тарасова убивать его? Из мести – нет! Они попытаются взять живьем, в крайнем случае ранить, чтобы не ушел. А судя по стрельбе, автоматы бьют на поражение… Значит, знают, что это не Мамонт!
Минут на десять все стихло. Лишь изредка доносился отрывистый лай, приближающийся к Русинову. Редкие лиственницы убегали в гору и скрывались в тумане. Снег прекратился, но с сибирской стороны подул ветер, и все звуки, кроме выстрелов, доносились теперь едва слышно. За это время стрельба переместилась далеко влево, и Русинов побежал вдоль склона. Хорошо, начинало светать, да и ветром оторвало мглистую тучу, потащило в гору. Тот, кто отстреливался от людей Тарасова, будто бы умышленно отводил их от заветного камня, увлекая их на юг.
Совсем рассвело, когда перестрелка застопорилась на одном месте километрах в двух южнее останца. Русинов едва поспевал за ее перемещением. Что-то там, в непроглядной туче, случилось, ибо доносился лишь автоматный треск. Возможно, кончились патроны… Зато лай собаки уже срывался на рык, словно по зверю. А тучу все приподнимало над горами, и Русинов короткими перебежками поднимался следом за ней, чтобы сохранять расстояние просвета.
Сначала он увидел крупную черную овчарку, вынырнувшую из туманной хмари. Собака тут же метнулась в гору, пропала из виду. Русинов перебежал к следующему по пути камню, чтобы оказаться в тылу того, кто выйдет сейчас из плотно прижатой к земле тучи, приготовил автомат…
Сначала ему показалось, что это участковый, – крупная, тяжеловатая фигура, смертельно уставший пожилой человек. Позади него, будто прикрывая отход, отступала собака, злобно бросаясь в тучу. Русинов оказался метрах в десяти от него, когда человек, вырвавшись из тумана, повалился на камни и тяжело задышал – полное ощущение, что выбежал из горящего дома. Он отполз под камень и стал снаряжать магазин пистолета…
Это был Виталий Раздрогин! Но какой-то отяжелевший, полусонный, вялый…
А в туче ударил автомат, совсем близко, но неприцельно, веером. В тот же миг оттуда вылетела собака – возможно, стреляли в нее. Русинов поставил предохранитель на автоматический огонь и замер. Тучу подкинуло на несколько метров вверх, но под ее покровом было пусто. Однако Раздрогин кого-то увидел и выстрелил. Собака зашлась в лае. И тут Русинов увидел за камнем человека, стоящего на колене с автоматом на изготовку, – высматривал, ловил движение…
Русинов затаил дыхание, нажал спуск. Человек ткнулся головой вперед и вывалился из-за камня, забренчал его автомат, скользя вниз. И тут же неподалеку от него оказался еще один, ударил от живота очередью и отскочил в укрытие. Он не понял, откуда стреляли. Раздрогин лежал с пистолетом в руке и крутил головой – видимо, тоже не мог сообразить, что произошло. А собака тем часом, прячась за камнями, лаяла вперед – выказывая ему, где затаился противник. Русинов держал под прицелом камни, за которыми укрылся стреляющий, и ждал. Позиция была удобная, и расстояние – метров сорок. Только бы не опустилась туча!.. Он поднял камень и метнул его в сторону от себя. За глыбами мелькнул край одежды, коротко стрекотнул автомат. Раздрогин выглянул из укрытия, отдернул голову. Овчарка метнулась вперед, и тот, что прятался за глыбами, обнаружил себя. Он выступил из-за камня с автоматом у плеча – выцеливая собаку. Русинов стиснул зубы, поймал мгновение и ударил длинной очередью. Тут же присел, выглянул снизу – противника не было видно, но овчарка метнулась за глыбы, кого-то рвала…
Если это были люди Тарасова, преследующие Русинова, то их должно быть трое. Где третий?.. Он привстал, осматривая пространство впереди себя, и тут заметил, что Раздрогин поднялся из-под своего камня с пистолетом в руке.
– Кто там? – негромко окликнул он.
Третьего, наверное, не было…
– Мамонт! – не высовываясь, отозвался Русинов.
Раздрогин опустил пистолет, поставил на предохранитель, навалился спиной на камень.
– Иди сюда…
Русинов вышел из укрытия, но тут к нему бросилась овчарка. Еще бы мгновение – вцепилась в горло, но Раздрогин крикнул:
– Фу! Свой!..
Собака следила за каждым движением, хрипло рычала, но голос хозяина был крепче поводка. Русинов приблизился к Раздрогину и вдруг увидел, что изо рта по бороде у него течет кровь.
– Ты почему здесь? – тихо спросил он.
– А ты? – вместо ответа спросил Русинов.
Раздрогин промолчал, кивнув на убитого:
– За тобой шли?
– За мной… Дай перевяжу. У тебя пробито легкое.
Тот закашлялся, отплевал кровь.
– Не нужно… Все внутрь идет… Отек… Автоматы забери, трупы – под камень…
Русинов опрокинул первого убитого – тот самый конвоир, что высадился на свертке ждать «опель»… Сволок его меж глыб, туда же притащил второго, тоже знакомого: во время допроса бил по животу и печени… Забросал камнями. Раздрогин сидел отстраненно, прикладывал снег к груди…
– Их было трое… Где еще один? – спросил Русинов.
– В горах лежит, пошли, – отозвался Раздрогин и поманил рукой собаку.
Русинов забросил автоматы за спину, хотел помочь Виталию, однако тот отстранил его руку, пошел сам. Двигался медленно, от дерева к дереву, сплевывая на снег набегавшую кровь. Овчарка шла впереди – куда-то вела, потому что Раздрогин держался ее следа. Через полкилометра он выдохся, долго стоял, прислонившись к дереву, потом сказал, будто сопротивляясь какой-то внутренней мысли:
– Повинуюсь року…
На подъеме он начал задыхаться, и тогда Русинов подставил ему плечо. Раздрогин обнял его за шею, но повисал еще не сильно – сопротивлялся слабости.
– Сам виноват… Поспешил…
Не договорил, потряс головой. В груди булькало и шипело, будто разорванный кузнечный мех. Живыми на лице оставались лишь глаза… Овчарка между тем тянула в гору, изредка останавливалась, прослушивая пространство впереди. Один раз Виталий вдруг остановился, посмотрел на Русинова так, словно только что обнаружил его рядом с собой.
– У тебя срок вышел! – сказал он. – Тебе же пора уходить! Ты дал слово!..
Потом махнул рукой, прикрыл глаза, переждал боль. Русинов понял, что можно не отвечать…
Овчарка вывела их к трупу третьего преследователя. Ни слова не говоря, Раздрогин прислонился к дереву, опустился по нему на землю. Русинов понял, что нужно делать: через десять минут и этот «афганец» лежал под камнем. Надо же было отвоевать и уцелеть в чужой стране, в чужих горах, чтобы успокоиться в своих…
А собака, будто часовой, сидела возле дерева, склоненного к земле, и ждала. Под этим деревом, прикрытый двумя камнями, оказался лаз в пещеру. И стало понятно, каким образом Раздрогин напоролся на людей Тарасова. Наверное, не выпустил вперед собаку, а вылез сам. И столкнулся с ними в упор…
Километрах в трех ниже еще поднимались от костра клубы пара и дыма, а еще ниже, почти на одной линии, виднелась голова останца со знаком жизни. У Русинова уже не оставалось сомнений, кто был Данилой-мастером, спасшим девочку Ингу. Сказка получала не печальный, а трагический конец. Они забрались в пещеру, Раздрогин велел прикрыть вход камнями, достал откуда-то спрятанный фонарь, осветил низкое, уходящее в темень горы пространство. Собака уже была впереди, поскуливая, звала за собой. Перевел луч на лицо Русинова.
– Давай сядем, поговорим, – предложил он и замолчал.
Свет фонаря бесцельно блуждал по стенам – у Раздрогина слабели руки. Русинов молча ждал.
– Плохи мои дела, – проговорил наконец Виталий. – Жалко… Но это рок. И у тебя тоже… Ты тоже все потерял… Друг твой погиб…
– Какой друг? – холодея, спросил Русинов.
– Афанасьев, Иван Сергеевич…
– Почему? Как? Кто?
– Летел на встречу с тобой, – тяжело дыша, объяснил Раздрогин. – Шведы его раскрыли… Вернули борт, полетели с ним… Тоже рок… Вертолет потерпел катастрофу…
«Откуда тебе известно?! – про себя воскликнул Русинов и промолчал. – Если говорит, значит, знает…»
– Мы схоронили его, ты не волнуйся, – продолжал Виталий. – Достойно… Теперь ты меня схоронишь. Я укажу где…
Успокаивать его, говорить какие-то слова было глупо. Раздрогин понимал, что при таком ранении он долго не протянет. Нужна немедленная операция, а кто ее сделает в горах и чем?.. Часа через три-четыре он просто захлебнется кровью…
– Выполни одну мою просьбу! – вдруг попросил раненый. – Не посчитай за труд…
– Говори, – в темноту обронил Русинов.
– Выбирайся наружу и иди строго на восток… Через три с половиной километра увидишь останец… Высокий, заметный… Под ним – осыпь. И знак увидишь, белой краской… Там должна быть девушка. Инга… – Он помолчал. – Передай ей… Данила-мастер кланяться велел… Провинился, скажи, перед Хозяйкой Медной горы… А она его в Зал Мертвых заключила… На сто лет… Пусть Инга придет ровно через сто… В этот же день… Только ты не смейся, Мамонт. Передай все, как прошу.
– Передам, – проговорил Русинов и полез в дыру.
Выбравшись на поверхность, он заложил камнями вход, на непослушных ногах спустился на восток метров на двести, лег за высокие глыбы и закусил рукав куртки. Он думал, что когда войдет в пещеру за Данилой-мастером – это будет самый счастливый миг в его жизни. Но оказался самый горький час. Больше всего почему-то было жаль себя. В это летописное мгновение он оставался совсем один и завидовал мертвым…
Он не стал выжидать время, за которое бы успел сходить к камню со знаком жизни и вернуться назад; скрывать, обманывать такого сильного человека, как бывший разведчик Раздрогин, не было смысла и выглядело даже кощунственно. Он протиснулся через узкий лаз и ввалился в темноту пещеры. Фонарь не загорался…
– Виталий? – окликнул Русинов, шаря в темноте руками. – Данила?
Вместо него неожиданно тоненько заскулила собака, и Русинов ощутил под руками ее влажную шерсть. Наугад сделал несколько шагов вперед и наткнулся на Раздрогина, нащупал лежащий рядом фонарь, включил его – Виталий был без памяти.
– Данила? Данила?! – потряс за волосы. Тот очнулся, глянул живыми, осмысленными глазами, попытался сесть. В груди его засвистело, забулькало.
– Видел? Она пришла? Она там?
И столько надежды было в его вопросах, столько затаенной, мужской радости, что язык не повернулся сказать правду.
– Пришла…
– Выключи фонарь, – попросил он и долго молчал. Затем тихо спросил: – Какая она?.. Какая она стала?
Русинов описал, какую видел в своем воображении, – стройная, высокая, волосы наотлет…
– Повинуюсь року, – пробормотал Данила. – Ты ей все передал?
– Да… Она придет, ровно через сто лет.
Они долго молчали. В темноте лишь поскуливала овчарка, вылизывая простреленную грудь Данилы.
– Что она еще сказала? – скрывая внутреннюю жажду и нетерпение, спросил он. – О чем вы говорили?
– Она вспоминала, как ты нес ее на плечах, – проговорил Русинов. – Как ты вырастал до неба и перешагивал реки. Ей было чуть-чуть страшно… И как ты кормил ее каким-то вкусным хлебом… А потом подарил ей кусок малахита. Она показала…
– Довольно, – оборвал раненый. – Молчи… Помоги встать, мы должны идти.
Русинов поставил его на ноги. Автоматы остались где-то тут на камнях, и потому идти стало легче. Собака побежала впереди, указывая путь. Дорожка посередине пещеры была очищена от камней, оставались лишь большие глыбы, которые невозможно скатить. Скоро кровля поднялась, стало просторнее, но слабеющий Данила все больше обвисал на плече, становился грузным, медлительным. Иногда он взбадривал себя, выпрямлялся, однако всплеска энергии хватало на несколько десятков метров. Потом начался бесконечный спуск, веревка-поручень резала и обжигала руки. Фонарь болтался на шее, луч рыскал по стенам, а впереди чернела неведомая бездна. Данила обвис на плечах Русинова и, пытаясь помочь ему, тормозил ногами, коленями. Время от времени они делали передышку на площадках, заваленных камнем, а потом снова скользили вниз. Наконец спуск окончился у стены со щелевидным лазом. Русинов увидел знакомые ящики со взрывчаткой. Пещера была заминирована…
– Положи меня, – попросил Данила. – Поищи флягу… с водой.
Русинов нашел место поровнее, опустил его на землю, забегал лучом по камням. Большая фляга из нержавейки блеснула у самой стены. Сначала он дал напиться раненому, потом попил сам. Вода оказалась солоноватой и сильно минерализованной.
– Слушай, Мамонт, – отдышавшись, проговорил Данила. – Нам идти далеко… Если потеряю сознание, не бросай… Одному мне не добраться… Если умру по дороге – тоже не бросай…
– Данила!..
– Молчи! Слушай… Мое настоящее имя… Я – Страга!.. Мне нельзя умирать здесь, надо дойти… Там будет Зал Мертвых… Если что, иди за собакой, она приведет… Положишь там, а сам ступай, отыщи Варгу… Кроме него, в копях никого сейчас нет… Собака найдет… Скажи ему – Страга умер. – Он сдернул с шеи тускло блеснувший в луче фонаря медальон на шнурке. – Потом иди к Валькирии, передай ей это… Ты же хотел увидеть Валькирию?
– Хотел, – бесцветно вымолвил Русинов.
– Вот и увидишь… Собаке скажи: «Драга!» Приведет…
Собака завизжала от радости при упоминании имени, завертелась возле щели-лаза.
– Это собака Драги, – объяснил он. – Только говорить не умеет… Когда пойдешь за ней один – наступай в ее следы… Там мины стоят направленного действия… Смотри не попади… На камни не наступай, не трогай их…
– Понял, – проговорил Русинов. – Все сделаю.
– Надеюсь на тебя, Мамонт. – Страга шевельнулся. – Дай еще воды, и пойдем. Флягу возьми с собой… без привычки тяжело тебе будет, соль…
Он еще кое-как сам протиснулся сквозь щель, но дальше идти не смог. Русинов взвалил его на спину и понес. Почва пещеры вновь шла под уклон, правда, не такой крутой. Наверное, когда-то здесь гремела подземная река, возможно, когда таял ледник. Ему показалось, что он все время спускался вниз, но идти почему-то становилось тяжелее. Голова Страги начинала болтаться по сторонам: похоже, он время от времени впадал в забытье либо терял сознание. Когда Русинов останавливался, чтобы подбросить его повыше на спине, тело Страги вздрагивало.
– Где мы? – спрашивал он. – Освети дорогу…
Русинов освещал дорогу – луч утыкался в поворот галереи.
Страга знал путь до мельчайших деталей, сразу узнавал место.
– Еще далеко…
– Скажи мне, Страга, ты нашел экспедицию Пилицина? – спросил Русинов.
– Я ее не искал, – вдруг признался он. – Я знаю, где она…
Русинов давно уже ничему не удивлялся…
Экспедиция Валентина Николаевича Пилицина вмерзла в лед Печоры уже в середине ноября. И пока неглубокий снег позволял двигаться, они шли пешком, бросив большую часть снаряжения просто в полынью. Уральский хребет стоял на горизонте, высоко и величественно, поистине седой от снега, словно вышедший из земных глубин древний, но невероятно крепкий, костистый старик. Он казался совсем близким, но целый день непрерывной ходьбы не приблизил его! Урал дразнил своей недосягаемостью усталых, истощенных людей.
Потом и вовсе стал отдаляться, выставляя вперед оборонительные сооружения – крутые увалы, заполненные водой, либо непромерзшие и топкие болота низины, быстрые, поздно замерзающие речки и развалы камней, проходить через которые нельзя было ни на лыжах, ни без них. Когда уже и силы, и терпение были на исходе, Урал неожиданно взметнулся перед ними во всю свою высоту, но не величие почудилось людям, а затаенная угроза, будто у лежащего льва.
Они остановились на зимовку возле большого ручья и начали рубить избу-тепляк – из неошкуренного леса, без пазов, вместо крыши – накатник, засыпанный землей. Сложили печь из дикого камня, два окна затянули двойным рядом провощенного холста – лишь бы свет пробивался. И сразу же приступили к работе, поскольку зима выдалась холодная и влажная, непросохшие входы пещер еще парили на морозе: иную можно было заметить за несколько километров.
В последнем шифрованном приказе Пилицин получил задание: срочно перебраться на Урал и начать поиск царской казны, вывезенной Колчаком. По данным разведки, золото могло быть укрыто где-то в районе истоков рек Печоры, Вишеры и Лозьвы в то время, когда его войска стремились пройти северным путем в сторону Архангельска, захваченного англичанами. Интернационал стремился иметь хотя бы синичку в руке…
Валентин Николаевич Пилицин был из мелкопоместных дворян Вологодской губернии, имел небольшое родовое поместье на реке Кулой, откуда в юные годы его вынесла студенческая, а потом и революционная стихия. Поскольку к семнадцатому году он успел закончить полтора курса юридического факультета, то был направлен работать в ЦК. А занимался он поиском и реквизицией укрытых церковных ценностей, что, собственно, и определило его дальнейшую судьбу. Ему поручили сформировать специальный отряд-экспедицию для поиска варяжских сокровищ, о которых он не имел представления, поэтому назначили ему в помощники товарища Соколова, разбиравшегося в вопросах географии, истории, лингвистики, да еще трех чекистов для разведки и охраны. Одним словом, полный прообраз будущего Института. Остальных членов экспедиции они подбирали вдвоем с помощником, согласовывая каждую кандидатуру лично с товарищем Менжинским либо с товарищем Зиновьевым, председателем Исполкома Коминтерна, а то и с обоими вместе. Ему даже выделили служебный «форд», правда, старый, дымящий, однако это было признанием важности его предстоящего дела. Он обучился вождению и катался по Петрограду с Артемом – личным телохранителем. Из-за этого автомобиля перед самым выездом в экспедицию чуть не случилась катастрофа. Однажды он подвез девушку по имени Марина к ее дому. А потом стал подъезжать к нему уже без телохранителя и дудеть рожком. Марина выходила к нему, и они катались по городу, а однажды взяли с собой ружье, собаку по имени Пык и на целый день уехали за город, в лес. Это было весной двадцать второго года, за несколько дней до начала экспедиции. Тогда ни она ему, ни он ей ничего не сказали, но получилось так, что оба разъезжались в разные стороны. В последний день Валентин Пилицин рано утром подъехал к дому Марины и узнал, что она вместе с матерью уехала в Польшу. Польша была буржуазной, чужой страной, враждебной республике. Если бы об этой связи узнали в ЧК, он бы никогда не оказался здесь, на Урале.
Сразу же, еще при формировании, Пилицин установил в экспедиции жесткую дисциплину. Он был наделен полномочиями прокурора, судьи военного трибунала и судоисполнителя одновременно. То есть по своей воле мог расстрелять всякого, кого считал нужным. Даже за малейшее нарушение секретности, за любое лишнее слово немедленно должна была последовать высшая кара. Об этом все члены экспедиции знали, и потому Пилицин за год путешествий никого не расстрелял. Понятий ослушания или невыполнения приказа не существовало. Из-за этого начальник экспедиции держался особняком, и единственным более или менее приближенным был его помощник Владимир Иванович Соколов.
На Урале сразу началась цепь несчастий. На четвертый день работы погиб один член экспедиции из штатских и был тяжело ранен чекист по фамилии Сорочинский. Они заметили курящийся меж камней пар, разворотили завал и полезли смотреть, есть ли вход в пещеру и какой. А это оказался низкий и узкий грот – медвежья берлога. Ползущего в потемках первого человека зверь задавил сразу, а чекист попытался развернуться, чтобы выбраться назад и взять «маузер», оставленный у входа. Медведь достал и его, вырвав несколько ребер. С огромной дырой в боку, еще живого, чекиста принесли в избу. Перед смертью он пришел в сознание и попросил оставить его один на один с Пилициным. Когда все вышли, Сорочинский признался, что имеет приказ от Менжинского расстрелять всех членов экспедиции после того, как будут найдены сокровища.
Это откровение поразило начальника, имеющего беспредельную власть. Но человек на смертном одре не мог лгать, да и какую цель преследовал, если лгал? Пилицин только спросил, у кого есть еще такой же приказ, но Сорочинский не знал. Однако было нетрудно сообразить, что если Менжинский был заинтересован в ликвидации экспедиции сразу же после выполнения задания, наверняка продублировал подобный приказ. Беседы с каждым кандидатом у Менжинского или у Зиновьева происходили с глазу на глаз, и попробуй разберись, угадай, о чем они говорили и какие личные задачи получали. Можно было подозревать всех, вплоть до помощника. Он же, за год привыкнув к этим людям, иногда думал, что, доведись использовать свою неограниченную власть, пожалуй, не сможет привести личный приговор в исполнение.
Наверное, по таким же мотивам сделал свое признание и Сорочинский…
Схоронив погибших под растревоженной осыпью, Пилицин продолжал работы по поиску входов в пещеры и откладывал их обследование до весны. Каждый день, когда поисковики возвращались в избу, он требовал с каждой пары подробного отчета, придирался к каждой мелочи, даже умышленно провоцировал конфликт, чтобы выяснить – кто? Кто еще уполномочен ликвидировать экспедицию? Он подозревал оставшихся двух чекистов, ибо склонить к такой миссии пришедших со стороны штатских людей было и опасно, и трудно. И напротив, стал исключать из подозреваемых показавшихся ему надежными, без двойного дна, людей. Первым исключением стал Андрей Петухов. Огромный, барственный, даже несколько высокомерный и самоуверенный человек никак не мог согласиться на такое дело. Да и вряд ли такому могут его предложить.
И он решился на комбинацию. Во второй половине зимы, когда увеличился световой день, он взял с собой Петухова и отправился на рекогносцировку пещер. Поскольку Андрей был топографом и маркшейдером, то без него никакой разведки произвести было нельзя. Это не должно было вызвать подозрения у «ликвидатора», если таковой оставался в составе экспедиции. В первой же пещере Пилицин открыл Петухову тайное признание умирающего Сорочинского. Разговаривали в полной темноте – берегли факелы, и потому невозможно было зрительно проследить за реакцией Андрея. Зато по его дыханию с каким-то стоном, будто от зубной боли, Пилицин понял, что топограф попросту разъярен. Вместе они разработали план по выявлению и ликвидации самого ликвидатора. Он был прост и надежен, как трехлинейная винтовка. После нескольких дней работы в пещерах Пилицин заявил, что все поиски он прекращает, поскольку царская казна, вывезенная Колчаком, найдена. Для пущей убедительности он привел весь состав экспедиции к одной из пещер и велел подорвать узкий лаз из одного зала в другой, а вход в пещеру замуровать камнем, благо, что он начинался из вертикальной карстовой воронки. После этого он определил ночной наблюдательный пост неподалеку от входа. Каждый часовой обязан был заступать вечером и возвращаться утром строго в определенное время. При существующей дисциплине никто бы не посмел уйти с поста ни при каких обстоятельствах. Разумеется, кроме ликвидатора, который решится покончить со спящими товарищами.
Дежурили с Петуховым по очереди – прикидывались спящими и лежали всю ночь с «маузерами» наготове. Ликвидатор должен был клюнуть очень скоро – оставались недели впереди, когда еще можно пройти в горах на лыжах и по весеннему насту. Потом разольются реки и ручьи, и тогда сидеть придется до лета. К тому же очень уж удобно было уйти с поста, подобраться к избе и, распахнув дверь, расстрелять одной обоймой всех сразу – спали на одних нарах вдоль торцевой стены напротив входа. А ликвидатором мог оказаться каждый заступающий на пост. И когда утром часовой возвращался, насмерть промерзший, у Пилицина отходило сердце: не этот… Но через шесть дней закончился первый круг, а результата не было. И только на втором кругу не спавший ночью Петухов услышал шуршание наста у стены. Он тихо встал, прокрался к входу и замер возле косяка. Дверь открылась медленно и беззвучно – навесы были из толстого войлока. И когда образовалась щель шириной в ладонь, Петухов неожиданно ударил по ней ногами и опрокинул стоящего за ней человека. Через секунду, оглушенный, он уже лежал на снегу…
Пилицин подозревал справедливо: ликвидатором оказался один из чекистов. На рассвете он выстроил личный состав экспедиции и поставил к стене приговоренного к расстрелу за уход с поста. Люди стояли присмиревшие и, по виду, не испытывали желания приводить приговор в исполнение. И тогда Пилицин рассказал им все, начиная с предсмертной исповеди Сорочинского. Ликвидатор признался, попросил пощады, однако в то время щадить еще не умели…
Но самое главное, что сразу же после залпа оставшийся в живых третий чекист, Прокопчук, бросил на землю оружие, снял ремни, гимнастерку и встал на колени перед строем. Он покаялся, что находился в экспедиции с заданием уничтожить ее в случае массового предательства и попытки побега за рубеж. Он считал, что единственный имеет такую задачу.
Прокопчука простили, но лишили его оружия и передвижения в одиночку. Через два дня, не выдержав молчаливого презрения товарищей, он разбежался и прыгнул со скалы вниз головой.
А в экспедиции несколько дней царил шок. Люди никак не могли осознать того коварства и предательства к ним не как к специалистам, к людям не рабоче-крестьянского происхождения, а просто как к личностям без всяких классовых признаков. Они не могли привыкнуть к мысли, что представляют собой в лучшем случае пешки на шахматной доске, в худшем – рабочий скот, лошадей, необходимых для тягловой силы. Этому противилась божественная человеческая природа. Ведь никто же не тянул за язык Сорочинского! А он, революционный боец, участник гражданской войны на трех фронтах, рязанский мужик, вышедший в прапорщики на империалистической, кавалер трех Георгиевских крестов, не захотел уносить тайну вместе с собой под каменную осыпь. Он пожалел людей, увидел в них те самые личности и, по сути, первым восстал против железной руки ЧК и Коминтерна. Человеческая суть не выносила глумления над собой никакой идеологии. Однако при этом просыпалась запоздало, когда уже, как медведю, залегшему в берлогу без пробки, ползучая насекомая тварь забралась в кишечник и разъела его изнутри. И теперь приходится вместо полнокровной жизни ходить, орать от боли и выискивать лечебную траву.
До самой весны, до таяния снегов не работали, а как-то вдруг откровенно, открыто и сообща обсуждали и свое положение, и вообще состояние общества в России. Короче, экспедиция, подобранная из самых верных людей, в считанные месяцы стала полностью контрреволюционной. На общем совете Пилицин сложил свои полномочия, но его избрали командиром. Решено было уходить в Англию: они знали о контрабандных судах, приплывающих к поморам за пушниной. Однако еще не сошел лед на реках, чтобы сплавиться в устье Печоры. Они были все молодыми, и природа требовала деятельности, движения. Вначале они отказались от поисков царского золота, но, включенные в гипнотическое состояние поиска, жажды исследования, они начали обследовать пещеры, найденные зимой. Получилось, что экспедиция обнаружила одну пещеру, разветвленную, с несколькими подземными озерами и множеством выходов на поверхность. Среди оставшихся ее членов был единственный спелеолог, ранее побывавший в пещерах Крыма, – Владимир Иванович Соколов. Когда стало понятно, что никаких сокровищ нет, и все успокоились, он продолжал рыскать в подземельях, дожигая в факелах остатки керосина.
Вход в настоящую, невероятных размеров и глубины пещеру обнаружился в гроте-берлоге, где погибли Сорочинский с товарищем. Медведь сторожил ворота в подземный мир, засыпав их толстым «культурным» слоем травы, пихтового лапника, листьев и земли. Соколов открыл его, спустился по подземному лазу глубоко вниз и пропал. На следующее утро его пошли искать оставшиеся четыре человека во главе с Пилициным. Они спустились по ходу, найденному Соколовым, и тут же оказались в руках неизвестных вооруженных людей. У них отобрали «маузеры», ножи и факелы, привели в зал, где стояла большая, недавно срубленная изба. Соколов уже был там и, видимо, многое рассказал подземным жителям об экспедиции. Среди хозяев пещеры можно было очень легко различить трех офицеров. Как выяснилось, они находятся в руках всего лишь охраны и судьба большевистских кладоискателей будет решаться неведомо где и неведомо кем.
И тут произошла еще одна метаморфоза с одним членом экспедиции, которого Пилицин считал прямым и открытым человеком. Андрей Петухов снял свое обручальное кольцо и подал старшему охраннику. Тот поднес его к лампе, что-то посмотрел и тут же ушел с шахтерским газовым фонарем. Эти манипуляции были проделаны на глазах всех членов экспедиции, никто ничего не понимал. Скоро Петухова куда-то пригласили, а к остальным резко изменилось отношение. Офицеры спрятали свое оружие, разрешили сесть, принесли самовар и стали угощать чаем.
Петухов вернулся лишь через сутки, неузнаваемый, чистый, вымытый, просветленный и одетый в какие-то белые бесформенные одежды. Это уже никак не укладывалось в сознании изгоев, ибо, по их убеждениям, даже самым лояльным ко всем премудростям истории, к формам человеческого бытия, никакой таинственной, с непривычной обрядностью жизни не могло существовать в России.

 

И тем более ее не могло существовать сейчас, в самом конце двадцатого века, ибо век этот разрушил, перемолол и унифицировал жизнь практически всех народов на Земле, за исключением единичных племен на затерянных островах Тихого и Индийского океанов, в Африке и недрах сирийских пустынь. В представлении современного человека открытие некоей общности людей, не связанных между собой ни партийными, ни политическими устремлениями, ни страшными клятвами религиозного обряда или театрализованными посвящениями масонских лож, а просто состоящих в братстве по типу и образу мышления, не могло существовать, потому что не могло существовать вообще. Сознание современного изгоя как сенсацию воспринимало «неожиданно» найденную семью старообрядцев, всего-то полсотни лет живущих в отрыве от мира, а уж такое явление, как Иванов… Обычный, рядовой гой, пришедший в мир изгоев со своим открытым мышлением, немедленно был объявлен пророком, посланником Бога, Мессией. Впрочем, наверное, так оно и есть в обществе, лишенном всякой вертикальной, космической связи. Здесь легко было стать пророком, ибо долго пребывающему во тьме человеку даже тусклый свет видится нестерпимо ярким.
Русинов слушал Данилу, носящего титул «Страга», и с каким-то отвлеченным сожалением думал, что одно время был очень близко к разгадке тайны «сокровищ Вар-Вар». Стоило сделать легкое и неожиданное движение ума, и уже бы ощутил, что «горячо», что искать ключи к «Стоящему у солнца» следует через изучение всей истории рода Строгановых. Ведь насторожился, когда думал о несметных богатствах уральских купцов, создающих огромную империю с благословения всех государей русских. Мало того, делая как бы жест покровительства над царями, Строгановы выкупили из плена Василия Темного. Однако, когда Шуйский, унижаясь, стал выпрашивать у них крупную ссуду, они позволяли себе раздумывать и тем самым унижали еще больше…
Но не судьба была тогда познать истину и найти прямой путь к сокровищам. Можно было отнести эту неудачу к недостатку опыта аналитического мышления, к некоторой рассеянности, к стремлению расширить горизонт поиска, испробовать разные методики, однако сейчас Русинов совершенно убежденно думал, что тогда еще было рано, что не пройден еще некий обязательный путь к познанию, на котором было все – от искушений до глубоких разочарований. А это обстоятельство относилось уже к иной, духовной сфере, к некоей предопределенности, неподвластной разуму.
Это был рок, которого невозможно было избегнуть.
Когда Русинов начинал заниматься древнеарийским языком, отчасти этимологией, гидротопонимикой и ономастикой, неожиданно открыл для себя понятие и существование РОКА.
Арабские путешественники, изредка забредавшие в Русь либо проезжавшие ее, утверждали, что славяне не ведают рока, то есть не знают своей судьбы, и потому не верят в нее, не стараются ее познать, тогда как весь арабский мир в то время поклонялся гадателям, астрологам и звездочетам. Впоследствии этот факт был истолкован учеными довольно определенно и однообразно: не задумываясь о понятии РОКА, они подчеркивали темноту и невежество славян, мол, даже такой пустяк, как судьба, им неведом…
«Рок» с древнеарийского переводилось буквально «свет»: луч, светящий каждому человеку, семье, роду и народу.
Только в разговорном русском языке за несколько часов Русинов обнаружил более сотни слов, впрямую или косвенно связанных с роковой предопределенностью. Понятие рока существовало издревле, не утратило своей сути по нынешний день, ибо слова эти оставались живыми.
Рок – про-рок, по-рок, прок, срок, со-рок, со-рока (птица, возвещающая рок), за-рок, у-рок, на-рок (наречение имени), из-рок (сглаз, порча), ро-кот (голос рока), об-рок и многие десятки производных. Народ, не знающий судьбы, не владеет таким лексиконом. Иное дело, что ведать рок славянам не было нужды, ибо они оставались в своем Времени и Пространстве. Арабы же, покинувшие свою прародину, не имели над собою арийского космоса и вынуждены были думать о своей судьбе, гадать и предсказывать. Они утратили способность передвигаться в пространстве, ходить по земле, и приходилось искать новые пути, согласуя их с положением звезд, планет и небесных светил. Арабы обживали иной космос, как, впрочем, и инды, ушедшие на юг.
А Север оставался неподвижным, и сияла над ним Полярная звезда, вокруг которой, согласно Ведам, вращались все остальные звезды. Следовало лишь повиноваться року, как об этом часто напоминал себе Авега.
Рок отдельного человека заключался в его имени, независимо от времени, состояния общества и моды; рок рода – в фамилии или прозвище, а рок народа – в его самоназвании. Можно было изменить имя, фамилию, переименовать государство, однако и под иной личиной невозможно было избегнуть своей судьбы. Революционеры-профессионалы какие уж только псевдонимы не придумывали, будто бы скрываясь от царской охранки, а все равно не миновали рока: посеявшие ветер, пожали бурю и сгинули от рук своих последователей. Всякий, кто отваживался переустраивать мир, вначале хотел переустроить свою судьбу и, не ведая рока, стремился прежде всего создать себе новый образ, но он был дан от рода – родителем от рождения и был такой же данностью, как рука, голова, нос, глаза, но изгоям это было неизвестно. Русинов был совершенно уверен, что человек с фамилией-прозвищем рода «Горбачев», к чему бы ни приложил руку, – все бы стало уродливым и горбатым. Например, «Подгорнов» хоть и получил это прозвище оттого, что жил под горой, однако никогда не сможет и сам подняться в гору, к свету, и никого вывести к нему. Нельзя было доверять созидательного дела людям с фамилией «Упадышев», ибо все немедленно разрушится, придет в негодность, в упадок. И люди эти были не виноваты, поскольку хоть и не ведали рока, но, помимо своей воли, несли его, исполняя предназначение. Еще недавно, в начале семнадцатого века, на Руси об этом знали, хотя знания уже становились смутными, на уровне озарения и догадки. Когда на Земском соборе избирали государя, то жребий вовсе не случайно пал на боярина с прозвищем «Романов». «Ра-мана» с древнеарийского переводилось как «возлюбленный, радующий». Разум уже не улавливал этих нюансов, ибо они были из другой, запредельной сферы. Борис Годунов не мог царствовать всю жизнь и трон передать наследнику: в прозвище уже была сокрыта его временность – перегодовать, прожить год…
А победить в войне мог лишь полководец с именем Георгий Жуков, Егорий Храбрый, арийский змееборец, а жук-скарабей – знак солнца. И первым человеком, достигнувшим космического пространства, мог быть только Юрий-Егорий Гагарин, летающий храбрый воин: птица гагара на древнеарийском языке означала буквально «движение по ходу солнца», или «летающая за солнцем». Не ведали они рока, но повиновались ему. И тогда же Русинов попробовал восстановить первоначальное значение фамилии-прозвища «Строганов». Родоначальником династии безраздельных уральских владык был человек с именем Страга, что переводилось как «движущийся под стоящим солнцем». Солнцестояние – зенит, высшая точка на небосклоне, торжество дня, которому исполнялся гимн. Вероятно, Страги следили, когда солнце достигнет зенита, как бы охраняли время. Впоследствии отсюда произошло слово «стража». И стражники на крепостных стенах унаследовали древнюю обязанность – бить время дня, страгивать время, сдвигать с места. Позже возникли глагольные формы – строгость, стругать, сострагивать. Солнечные часы у древних ариев представляли собой гладко соструганное, идеально ровное бревно или шест, стоящий в круге с отмеченными делениями на время дня. Отсюда произошло прилагательное – «строгий», иначе – «точеный», «обточенный».
Все эти поиски остались просто увлекательными и любопытными рассуждениями…
А Строгановы были вечными хранителями, стражами «сокровищ Вар-Вар». Но при этом они оставались купцами и казначеями, поскольку не только тратили, но и приращивали арийское состояние. Владеть миром или нет было лишь их желанием. Теперь становилось ясно, на какие деньги они создавали собственную империю, покоряли Сибирь, но, расширяя свои владения, они не стремились управлять миром, а намеревались освободить пространство и космос ариев от влияния Восточной цивилизации. На это они не жалели золота. Они не жалели его на строительство городов, на просвещение и культуру. Однако вместе с тем рачительно и бережно собирали, изымали из оборота все ценности, которым угрожала опасность быть перекупленными, обезличенными, рассеянными по другим цивилизациям и народам. Как всякий хозяин, каждый Страга приумножал казну, и потому в девяти залах оказалось золото скифов, сокровища Ивана Грозного, царская казна и даже партийная касса Третьего рейха.
Назад: 25
Дальше: 27
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий