Змей в Эссексе

Книга: Змей в Эссексе
Назад: Сентябрь
Дальше: Ноябрь
* * *
Вскоре после полудня, когда Спенсер, ломая руки, стоял на крыльце «Георга», к гостинице подъехал кэб. Возница открыл дверь, протянул руку за деньгами, и из кэба, придерживая изувеченную ладонь, вышел Люк. Черные волосы его стояли дыбом. Спенсер заметил отсутствующий взгляд, покрасневшие белки глаз, царапину на щеке, как будто тот упал, и праведный гнев его тут же улетучился.
— Боже мой, что ты натворил? — воскликнул он и шагнул навстречу, чтобы помочь, но Люк отпихнул Спенсера, точно капризный ребенок, и прошел мимо него в вестибюль.
Возница пересчитывал монеты.
— Где он был? — спросил кэбмена Спенсер. — Откуда вы приехали?
Но тот не ответил, лишь покачал головой и постучал себя по лбу: мол, совсем ваш приятель спятил. Над ними хлопнула дверь, так что стекла задрожали, и Спенсер со страхом и надеждой побежал наверх.
Гаррет стоял у окна и смотрел на улицы Колчестера. Он словно окаменел, и Спенсеру показалось, что упади он сейчас на пол, разбился бы на куски.
— Что стряслось? — спросил Спенсер и подошел ближе. — Ты здоров ли?
Люк обернулся, и Спенсер похолодел — такая горечь читалась в его взгляде.
— Здоров? — проговорил Люк и заскрипел зубами. Казалось, он сейчас расхохочется. Но он покачал головой, хмыкнул и вдруг с такой силой хватил Спенсера кулаком по виску, что рассек ему кожу над глазом. Спенсер отлетел на уродливый комод и выругался, у него искры из глаз посыпались. — Если бы не ты, я бы уже разделался с этим и все было бы кончено. Господи, да не смотри ты на меня, зачем ты вообще мне сдался! — с болью и злостью проговорил Люк и, словно чья-то невидимая рука вдруг перерезала веревку, на которой его держали, рухнул спиной на затворенную дверь, осел на пол и съежился, лелея перевязанную руку, но не расплакался от горя, а застонал глухо и мерно, как зверь.
— Ты уж прости, — смущенно произнес Спенсер, — но эдак не годится. Я никуда не уйду, ты же знаешь.
И, опасаясь, как бы друг снова не влепил ему в висок кулаком, уселся на почтительном расстоянии. Чуть погодя погладил его по плечу, грубовато, как гладит хозяин напроказившую и прощенную собаку, и добавил:
— Никуда я не уйду. Хочешь, поплачь, я бы на твоем месте поплакал, а после позавтракаем, и тебе полегчает.
Потом, густо покраснев, наклонился, поцеловал друга в пробор меж черных кудрей, поднялся и сказал:
— Ты пока вымойся, переоденься в чистое, а я подожду внизу.
Стелла Рэнсом
Дом священника
при церкви Всех Святых
22 сентября

Милый Фрэнсис,
Спасибо тебе за письмо. Я сроду не видала такого красивого почерка!
Приходи когда захочешь, я всегда дома и с нетерпением жду твоего рассказа.
Если до нашей встречи ты найдешь что-нибудь голубое, принеси, пожалуйста, я буду очень рада.
С любовью,
Стелла.
Кора Сиборн
Дом 2 на Лугу
Олдуинтер
22 сентября

Милый Уилл, долго ли Вы еще сидели в темноте под каштанами, когда я ушла? Хорошо ли Вы спали, когда вернулись домой? Спокойно ли у Вас на душе, не мучит ли Вас чувство вины? Не нужно терзаться: я ничуть не стыжусь.
Сейчас утро, и на дворе такой густой туман, что в комнату сочится странный свет и запах реки. Порой я думаю, что никогда от него не избавлюсь, поскольку пропиталась им насквозь. Туман так плотно окутал дом, что кажется, будто мы летим в гряде облаков.
Рассказывала ли я Вам о саде моих родителей? Деревья там сажали правильными рядами в каких-то деревянных сооружениях, мне казалось, что это противно природе, и два лета подряд я отказывалась есть фрукты с этих несчастных деревьев.
Помню, как мы однажды обедали. Я тогда, должно быть, была совсем маленькая, потому что волосы у меня еще были по-детски светлые, и их заплели в две длинные косички, падавшие на плечи. Кажется, стоя ла вес на, потому что к нам в чашки и тарелки летели лепестки, и я пыталась сплести венок. В тот день у нас гостил какой-то папин друг (забыла, как его звали), желтолицый, морщинистый, точно яблоко, забытое на блюде.
Я тогда читала запоем; это понравилось нашему гостю, и он весь день старался меня чем-нибудь позабавить: рассказывал, что слово «шахматы» на санскрите означает «властитель умер» и что Нельсон всю жизнь страдал от морской болезни.
Но сильнее всего мне запомнилось другое. Он сказал: «Есть такой предмет, которым можно сделать два совершенно разных действия. Что это за предмет?» К вящему его удовольствию, я так и не угадала, и он ответил (торжественно, точно фокусник, который достает из рукава шелковые платки): «Ключ». Ведь одним и тем же ключом можно и отпереть дверь, и закрыть.
Всю прошлую ночь это слово крутилось у меня в голове, словно Вы сказали мне его несколько часов назад, и воспоминание мешалось с опадающими майскими лепестками, с яблоками в траве, с каштанами, которые мы подо брали на тропинке, с Вашей лопнувшей по шву рубашкой, — никогда не умела объяснить самой себе, что же такое в наших с Вами письмах, или когда мы вдвоем сидим в теплой комнате, или гуляем в лесу, да и не знаю, нужно ли это, даже сейчас, когда я чувствую на себе Ваш след… но пока не могу найти более подходящее слово, чем это.
Вы подобрали ко мне ключ: им можно и открыть разделяющую нас дверь, и запереть ее навсегда, и я пока не знаю, что из этого выбрать.
Я отправлю это письмо с Фрэнсисом — он утверждает, что ему нужно что-то сказать Стелле. Он приготовил ей подарки: голубой билет на омнибус в Колчестере и белый камешек с голубой каймой. Марта его проводит; посылаю с ней банку сливового джема.
Кора.

9

— У вас цветущий вид, — искренне, хотя и несколько растерянно заметила Марта: уж очень оживленною казалась Стелла Рэнсом. — Мы вам не помешаем? Фрэнки хотел вас навестить, у него для вас подарки. А Кора посылает вам джем, только он, по-моему, не загустел. У нее так всегда.
Стелла сидела на голубой кушетке, укутавшись в несколько одеял. Она видела, как Марта с Фрэнсисом шли по лугу — сперва в тумане показался прыгающий факел, а следом два силуэта в круге света. На мгновение Стелла подумала, что за ней пришли ангелы, но потом сообразила, что те вряд ли стали бы стучаться. К тому же, кажется, этот черноволосый мальчик хотел ей что-то сказать?
— Да, я чувствую себя хорошо, — ответила Стелла. — Сердце бьется сильно и быстро, а ум раскрывается, как голубой цветок. Мне недолго осталось быть на земле, и я хочу прожить последние свои дни по-настоящему! Фрэнки, — улыбнулась она мальчику, — садись вот здесь, подле окошка, чтобы я на тебя посмотрела. Но не слишком близко: у меня в последнее время кашель, хотя и не сильный.
— Я вам кое-что принес, — ответил Фрэнсис, опустился на ковер поодаль от Стеллы и достал из кармана билет на омнибус, камешек с голубой каймой и фантик того же оттенка, что яйца дрозда. — Темно-синий, бирюзовый, цвет морской волны, — перечислил он, коснувшись каждого из принесенных подарков, потом сунул руку в карман и достал белый конверт. — И еще меня просили передать вам это: письмо вашему мужу от моей мамы.
— Темно-синий! — довольно повторила Стелла, перебирая названия цветов. Темно-синий! Бирюзовый! До чего же милый мальчик. А завтра вернутся дети — поймут ли они ее? Едва ли. — Положи свои сокровища на подоконник, я там освободила местечко, а письмо мы передадим Уильяму, он будет рад. Он очень по ней скучал, когда она уехала.
Она перевела взгляд на Марту, которая гадала: что известно Стелле, а о чем та не догадывается?
— А он дома? — с любопытством спросила Марта. Кора вернулась домой поздно вечером, когда уже похолодало, и какая-то ошалевшая, как пьяная, но алкоголем от нее не пахло. «Мы отлично прогулялись, бог знает сколько прошли», — сказала она, свернулась калачиком в кресле и мгновенно заснула.
— В саду. Пошел кормить Магога — если, конечно, сумеет ее отыскать. Джо завтра вернется, тут же побежит в сад, а потом примется нас расспрашивать, чем мы кормили козу на завтрак да не скучает ли та по Крэкнеллу. Быть может, вы сходите передадите ему письмо? — Стелла еле заметно подмигнула Фрэнсису. Тот понял, что новый друг хочет поговорить с ним с глазу на глаз, и на сердце у него стало тепло.
— Я хотел вам кое-что рассказать, — начал он, едва Марта ушла. Он встал, где ему велели, не ближе, навытяжку, не смея пошевелиться от сознания важности того, о чем собирался сообщить Стелле.
— Я уж догадалась, — ответила та. «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне!» Скоро приедут ее дети, а пока к ней пришел этот мальчик, и она обняла бы его, если бы смела, — иногда, глядя на свои руки, она буквально видела, как любовь сочится из всех пор. — Так в чем дело? Мне недолго осталось, так что говори поскорее, не тяни.
— Я ослушался маму, — с опаской признался Фрэнсис. Он не считал это грехом, но знал, что большинство взрослых относится к этому с неодобрением.
— Вот как, — ответила Стелла. — Ну да не печалься. Христос пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию.
Фрэнсис об этом не знал, но, успокоившись, что его не заругают, придвинулся ближе и сказал, ощупывая медную пуговицу в кармане:
— Я сегодня встал в половину шестого, пошел на солончак и встретил там Бэнкса. Был густой туман. Я думал, вдруг его увижу. Змея. Напасть. Того, кто притаился в реке. Говорят, будто его нашли, но я этого не видел и потому не верю.
— Ах вот оно что! Мой давний враг, змей, мой противник! — Глаза Стеллы заблестели, лихорадочный румянец залил не только щеки, но и лоб; она подалась вперед и доверительно проговорила: — Знаешь, ведь я его слышу. Его шепот. Я все записываю.
Она перелистала голубую тетрадь, нашла нужную страницу, протянула Фрэнсису, и он увидел два аккуратных столбца, исписанных одной и той же строчкой: «ПОРА НЕ ПОРА ИДУ СО ДВОРА».
— Вот видишь, — добавила Стелла и подумала: уж не напугала ли она мальчика? — Я всегда говорила, мы с тобой понимаем друг друга. Они нас обманули. Я знаю своего врага. На него можно найти управу. Не впервой.
Она опустила взгляд на свои ладони: уж не язвы ли проступают там, где линия ума пересекается с линией судьбы? Стелла показала руки Фрэнсису, но он ничего не заметил.
— Ну вот, — продолжил он, — туман стоял такой густой, что ничего толком не было видно, но потом я услышал шум и заметил его. — Фрэнсис вскинул руку, словно из-под стола вот-вот выползет змей. — Он был большой, темный и шевелился. Если бы я хотел, я мог бы попасть в него камнем! Я стоял, смотрел, смотрел, звал Бэнкса, но он не пришел. Потом туман чуть рассеялся, и я понял, что это.
И он рассказал о том, что увидел, и как рассмеялся, и как потом туман и прилив поглотили то, что он увидел. Стелла недоверчиво ахнула, и Фрэнсис огорчился: он так и думал, что она ему не поверит. Но миссис Рэнсом вдруг рассмеялась и никак не могла остановиться. Глядя на нее, Фрэнсис вспомнил, как отец однажды схватился за горло, словно надеялся, что так удастся утихомирить недуг. К болезни отца он относился с любопытством, но без страха, сейчас же, заметив слезы на глазах Стеллы, расплакался. Быть может, нужно ей помочь? Фрэнсис принес стакан воды. Стелла успокоилась, благодарно отпила глоток, а потом, сложив руки на коленях, спросила:
— Ну так что же, Фрэнки? Как нам быть?
— Надо им показать, — ответил он. — Пойдем и всем покажем.
— Показать, — повторила она, — ну да: осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом… — Она промокнула бисерины пота, усеявшие ложбинку над верхней губой. — Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий! Мы избавим их от всех скорбей, — подай-ка мне тетрадку и перо; язык мой — трость скорописца! Садись рядышком, — она похлопала по свободному месту рядом с собой, Фрэнсис забрался с ногами на кушетку и, прислонившись к Стелле, смотрел, как она листает тетрадку в кляксах синих чернил, — я тебе покажу, как мы с тобой поступим.
И, позабыв о минутной слабости, Стелла принялась рисовать, излучая бодрость и целеустремленность.
— Настал мой час, — приговаривала она, — пески утекают, я слышу, меня призывают! Я по щиколотку в морской воде…
Фрэнсис не знал, что делать: бить ли тревогу, звать ли на помощь Марту? У Стеллы дрожали руки, слова путались, точно нити ярких бус, зрачки расширились. Но тут Стелла протянула руку, обняла его, и Фрэнсис, не выносивший робкие материны попытки его приласкать, прильнул к ее хрупкому телу, почувствовал тепло, исходившее от плеча, изгиб ее тонкой шеи.
— Без тебя я не справлюсь, — призналась она, — одной мне это не под силу, а кто еще меня поймет, кроме тебя? Кто еще мне поможет?
И она рассказала, что придумала. Любой другой ребенок испугался бы, а то и разревелся, но Фрэнсис, едва Стелла достала тетрадь и объяснила ему, что нужно делать, впервые в жизни почувствовал: наконец-то он кому-то нужен, по-настоящему, а не потому, что взрослый исполняет свой долг. Его охватило новое ощущение, и он решил, что обдумает это позже, оставшись один, — возможно, это была гордость.
— Когда приступим? — спросил он. Стелла вырвала страницы из тетради (Фрэнсис восхитился, как тщательно и с какой заботой она распланировала все, что нужно будет сделать) и сунула ему в карман.
— Завтра, — ответила она. — После того, как я повидаюсь с детьми. Поможешь? Обещаешь?
— Помогу, — сказал он. — Обещаю.
* * *
Марта в саду наблюдала, как Уилл пытается надеть на Магога праздничный венок, который когда-то висел на двери дома. Растолстевшая на объедках коза упиралась, то и дело стряхивала венок и так угрюмо смотрела на Уилла, как будто хотела сказать: а вот Крэкнелл никогда бы не додумался до такого бесчинства. Поморгав глазами со зрачками-щелочками, коза неспешно ушла в дальний конец сада.
— Когда вернутся дети? — спросила Марта. — Вы, должно быть, по ним соскучились.
— Я молился за них каждый день, — ответил Уилл. — С тех пор как они уехали, все наперекосяк. — В лопнувшей на плече рубашке и с застрявшими в волосах ягодами из венка он выглядел сущим юношей и выговаривал слова не важно, как на кафедре, а по-здешнему растягивая, и в глаза бросались его сильные жилистые руки. — Они приедут завтра полуденным поездом.
Марта смотрела на него и думала: спросить — не спросить, куда же это они вчера вечером ходили с Корой? Что-то он тоже какой-то странный, не в себе. А может, это оттого, что дети возвращаются, а Стелла догорает в голубой своей спаленке?
— Я по ним очень соскучилась, — проговорила Марта, — ну да я не за этим пришла. Меня попросили передать вам вот это. — Она протянула ему письмо, но Уилл взглянул на конверт без всякого интереса.
— Оставьте тут, — сказал он, — а я пойду поймаю Магога
Он отвесил Марте курьезный поклон — полунасмешливый, полукомичный — и скрылся в тумане.
Марта вернулась в дом за Фрэнсисом и остолбенела на пороге. Фрэнки, который даже в детстве не терпел, чтобы его обнимали, сидел на коленях у Стеллы, обвив ее шею руками, а та, набросив на них обоих голубую шаль, легонько укачивала мальчика.
Эта сцена из тех последних молочно-туманных дней сильнее всего врезалась Марте в память: жена Уилла и сын Коры прильнули друг к другу, точно два склеенных осколка.
Черноглазый мальчик пришел и указал мне путь.
Благослови, душа моя, Господа,
и вся внутренность моя — святое имя Его.
Да не минует меня чаша сия, ибо я жажду
И язык мой пересох.

10

— Утро не задалось. — Томас Тейлор окинул взглядом освещенную фонарями улицу Колчестера и поднес к глазам рукав пальто, испещренный блестевшими в газовом свете каплями влаги. Второй день с моря наползал туман, пусть и не такой соленый и густой, как в Олдуинтере, но все же на улицах стояла непривычная тишина, а горожане то и дело спотыкались и падали порой в объятия растерянных незнакомцев. В развалинах за спиной Тейлора туман клубился по коврам, висел в пустых каминах, и выдумщики-постояльцы «Красного льва» клялись и божились, будто видели, как на последнем этаже задергивает шторы какая-то серая дама.
К Тейлору недавно прибился ученик и сейчас сидел, скрестив ноги, на каменной плите. Тощий, странный, молчаливый паренек с медными волосами послушно делал, что ему велят, вдобавок в погожие утра рисовал веселые карикатуры на проходивших мимо туристов, которые охотно расставались с монетами, а частенько и возвращались за новыми рисунками.
— Ни зги не видать, — сказал ученик. — Никто не знает, что мы здесь. Пойдемте-ка лучше домой.
Тейлор нашел парнишку с месяц тому назад: тот спал, свернувшись калачиком, в бывшей столовой, приспособив вместо подушки обломок каменной кладки. Сколько Тейлор ни бился, так и не сумел дознаться, откуда тот родом и куда идет. Найденыш обмолвился о какой-то реке и о том, что прошел долгий путь, — и действительно, судя по мозолям и синякам, сплошь покрывавшим подошвы и коленки, скитаться ему пришлось немало и в пути он бедствовал. Тейлор, раскатывая туда-сюда у порога, выманил-таки парнишку из развалин, припугнув, что там, дескать, опасно, и послал его через дорогу за двумя кружками чая и сэндвичами с беконом, да такими, чтобы едва уместились в брюхе.
«Выброшенные деньги», — подумал он, провожая взглядом прихрамывавшего заморыша, но тот вернулся с бумажным пакетом и двумя кружками чая, над которыми поднимался пар.
— Ты здесь недавно? — спросил Тейлор, глядя, как решительно и вместе с тем аккуратно паренек впился зубами в сэндвич, но ответа не получил.
Чай и сэндвич подействовали: мальчишка согласился взять самое чистое из одеял и, отыскав кусок ковра, на котором, скрепя сердце признал Тейлор, было более-менее безопасно, лег и проспал несколько часов кряду. К вящей радости Тейлора, оказалось, ничто так не задевает чувствительные струны души, как спящий чумазый ребенок, так что в тот день сборы его удвоились. Свойственная ему жадность боролась в калеке с добротой, потому, когда мальчишка проснулся, Тейлор еще раз попытался выяснить, откуда он и где его родители, — даже намекнул, что сейчас позовет полисмена. Но паренек лишь испуганно молчал, и тогда Тейлор с чистой совестью предложил ему долю в цветущем предприятии, а также стол и кров. А чтобы доказать чистоту намерений, протянул толику дневной выручки. Парнишка несколько минут изумленно таращился на монеты, потом тщательно пересчитал и спрятал в карман.
— Ты не думай, у меня дочка есть, — успокоил его Тейлор, — так что ухаживать за мной тебе не придется, разве что вот поможешь тележку толкать, а то у меня пальцы совсем скрючило: подагра. Дочка тебе только рада будет, своей-то семьей она так и не обзавелась. Скажешь хоть, как тебя зовут? Нет? Ну как знаешь, тогда я буду звать тебя Рыжиком — в честь своего старого кота. Не против? Значит, поладим.
Так и вышло: они и вправду поладили. Дочь Тейлора привыкла и не к таким странностям папаши и рассуждала снисходительно: старик остался без ног, так пусть себе чудит. Дара убеждения, как это называл Тейлор, Рыжик так и не обнаружил, довольствовался карандашом и бумагой, вот только иногда рисовал что-то страшное и делал непонятные подписи. Что это, Тейлор так и не понял.
— Пойдемте-ка лучше домой, — повторил парнишка, но в этот момент послышался шум, болтовня и в тени колокольни церкви Святого Николая показалась группка людей.
— Плох тот торговец, который закрывает лавку из-за непогоды, — оживился Тейлор и тряхнул шляпой с монетами.
Прохожие приблизились, и послышались фразы:
«Только на несколько минут — проведаем его, и все»,
«Джеймс, ну что ты плетешься, мы так на поезд опоздаем!», «Я есть хочу, вы же обещали, вы же обещали…»
— Да это, никак, мои старые друзья! — воскликнул Тейлор, завидев алый сюртук и блестящий медный наконечник высокого поднятого зонта. — Мистер Эмброуз собственной персоной!
Но тут знакомцы Тейлора один за другим скрылись за дверью ярко освещенной гостиницы «Георг».
— Черт побери, Рыжик, — произнес Тейлор, оглянулся, но мальчишку не увидел. — Это очень щедрый джентльмен. Где ты? Куда ты подевался?
Но его ученик молча и проворно сбежал со своего поста, притаился за мраморным цоколем и топырил нижнюю губу, отчаянно стараясь не расплакаться. «Ох уж эти дети!» — подумал Тейлор, закатив глаза к небу, и протянул парнишке плитку шоколада. Лучше бы, в самом деле, собаку завел.
* * *
— Боже правый… — остолбенел Чарльз Эмброуз, взглянув на Спенсера и Люка Гаррета. У первого на правой брови красуется ссадина, заклеенная тонкими полосками пластыря, а у второго мало того что перевязана правая рука, так еще и в лице ни кровинки, худой как щепка и оттого со своим костистым лбом больше прежнего смахивает на обезьяну. Стоявшие бок о бок Спенсер и Гаррет походили на двух школяров, которых застигли за проказами. Кэтрин заохала, точно заботливая матушка, расцеловала обоих в щеки, а Люку что-то нежно прошептала на ухо, отчего тот покраснел и отвернулся. Эмброузы пожаловали с детьми, и те, почуяв висевшее в воздухе напряжение, как могли, старались его развеять.
— У вас есть что поесть? — спросил Джон, наметанным глазом оглядев комнату.
— Джон, ну ты и поросенок, — сказала Джоанна. — Доктор Гаррет, как ваша рука? Можно взглянуть? Я хотела посмотреть шов. Я решила, что стану врачом. Я выучила все кости в руке — когда вернусь домой, расскажу папе: плечевая кость, локтевая кость, лучевая кость…
— Значит, все-таки не инженером, — перебила Кэтрин и увела девочку от Люка, который так ничего и не ответил, лишь еле заметно вздрогнул, точно Джоанна прочитала неприличный стишок, и машинально, смущаясь, спрятал раненую руку.
— Я еще не решила, время есть, — ответила Джоанна. — До университета еще несколько лет.
— Да тебя ни в какой университет не примут, — не без ехидства вставил Джеймс Рэнсом.
С тех пор как Джоанна забросила природную магию и увлеклась (столь же бессмысленно, по его мнению) наукой, ему казалось, будто сестра захватила его место одаренного ребенка и надежды семьи. Джеймс достал из кармана лист бумаги и протянул Спенсеру:
— Смотрите, я изобрел новый вид клапана для уборной. Если хотите, можете использовать в новых домах. Бесплатно, разумеется, — великодушно добавил он: марксистские убеждения Марты повлияли и на него. — Я его потом запатентую, когда вы уже все построите.
— Большое спасибо, — поблагодарил Спенсер, разглядывая чертеж, выполненный столь же тщательно, как и все остальные схемы, которые ему доводилось видеть.
Чарльз Эмброуз посмотрел на него с поистине отеческой благодарностью и поинтересовался, усаживаясь у камина:
— Марта вам пишет?
Кэтрин отвела Люка Гаррета в сторону и завела непринужденный, но совершенно пустой разговор, чтобы как-то его отвлечь. Спенсер чуть покраснел, как всякий раз, когда речь заходила о Марте.
— Да, писала два раза — сообщает, что Эдвард Бертон с матерью вот-вот останутся без крова! Домохозяин ни с того ни с сего поднял плату почти вдвое, и всех соседей уже выдворили. А дело наше движется так медленно! Какая она славная, так заботится о человеке, с которым едва знакома.
— Я сделал что мог, — откликнулся Чарльз вполне искренне. Если совесть и уговоры не сумели его сподвигнуть на борьбу за то, чтобы жилищный закон как можно скорее облекся в плоть и кровь, то есть в кирпичи и известку, то вид раненого Люка Гаррета в сточной канаве сделал свое дело. Тому, кого лишили цели всей жизни, ничем не поможешь, и Чарльз это понимал, но, по крайней мере, они могли позаботиться о том, чтобы жертва Люка не пропала втуне. — В парламенте к законопроекту отнеслись с энтузиазмом, но то, что в палате общин называется энтузиазмом, обычные люди сочли бы ленью.
— Как бы мне хотелось сообщить ей добрые вести, — горячо ответил Спенсер, которому, как обычно, не удалось скрыть, что его благотворительной деятельностью движет личный мотив. Длинное застенчивое лицо его покраснело, и он принялся наматывать на палец прядь тонких светлых волос.
У Чарльза, искренне полюбившего Спенсера за доброту и простодушие, сердце заныло от жалости. Рассказать ли бедняге, откуда ветер дует, потушить в нем искру надежды? Пожалуй, следовало бы, хотя Чарльз, который тоже переписывался с Мартой, и сам не знал наверняка, что у этой несносной женщины на уме, никогда не угадаешь, что еще она отчудит. Оглянувшись на детей и убедившись, что они заняты чем-то своим, он негромко проговорил:
— Марта так печется о Бертоне не только по доброте душевной: я слышал, она собирается связать с ним свою судьбу.
Спенсер отшатнулся, точно его ударили и он пытался увернуться от следующего тычка, и произнес:
— Бертон? Но— И по-собачьи растерянно тряхнул головой.
Добряк Чарльз решил обратить дело в шутку:
— Мы возмущены не меньше вас! Десять лет прослужить Кориной компаньонкой — и променять ее на три комнаты и рыбу на ужин! Впрочем, день свадьбы пока не назначили, да и трудно представить ее в фате…
Спенсер вдруг как будто стал меньше ростом. Он раз-другой беззвучно пошевелил губами, словно пытался выговорить имя Марты и не сумел, и потерянно посмотрел на свои руки, точно не знал, куда их девать. Чарльз отвернулся, понимая, что Спенсеру нужно некоторое время, чтобы прийти в себя. Джон отыскал пакет крекеров и теперь сосредоточенно и вдумчиво жевал, а Джеймс с Джоанной весело препирались из-за того, кто первым нашел рисунок разрушенного болезнью тазобедренного сустава. Обернувшись, Чарльз увидел, что Спенсер застегивает пиджак, словно стараясь сдержать то, что угрожало прорваться.
— Напишу ей, поздравлю, — сказал он, — приятно в кои-то веки слышать добрые вести.
В глазах его блеснули непролитые слезы, и Спенсер бросил взгляд на Люка. Тот, осоловело уставившись в пол, стоял рядом с Кэтрин, которая, казалось, уже отчаялась его разговорить и просила лишь, чтобы он нормально питался.
— Да, — произнес Чарльз. Ему было жаль Спенсера, а оттого неловко, и он желал бы, чтобы стрелки часов двигались быстрее: ему не терпелось попасть в Олдуинтер, а потом вернуться в свой тихий дом. — Да, год выдался дурной, что правда, то правда, а ведь позади только три четверти.
Спенсер, который думал медленно, зато крепко, ответил, ломая руки:
— А я-то удивлялся, почему она так беспокоится, что Эдварду Бертону подняли плату за квартиру, — ведь это, в сущности, такая мелочь в общем деле… Люк, ты знал об этом? Ты слышал? — Спенсер обернулся к другу, ожидая, что тот посмеется над ним или подскажет, как быть, но Люк исчез. — Что ж, — добавил Спенсер и с делано веселым видом обернулся к Чарльзу, — вы мне расскажете, как все сложится?
Далее последовали рукопожатия, сочувственные, смущенные и вместе с тем окончательные. Детей созвали из разных углов. Они снова спросили, где Люк и как его рука; Джон извинился за то, что объел Гаррета, заметив, что если бы ему купили обещанный пирог, до такого бы не дошло, и пообещал с первых же карманных денег купить пакет печенья.
— Я боюсь за нашего дорогого Чертенка. — Кэтрин взяла Спенсера за руку, заметила его бледность, но приписала ее волнению за друга. — Куда он подевался? В нем словно потушили свет.
Ее материнский инстинкт, разбуженный детьми Рэнсомов, устремился на хирурга, который только что сидел подле нее, пряча правую руку под левой, словно застиг свою руку за постыдным занятием.
— Он хоть что-нибудь ест? Или он пьет? Виделись ли они с Корой?
— Рано еще, — заметил Чарльз, помог жене надеть пальто и застегнуть до подбородка; последние полчаса оказались такими печальными, что с него хватит, тем более что давно пора отвезти детей домой. — К Рождеству придет в себя. Спенсер, приходите к нам на ланч, заодно и чертежи просмотрим. Джоанна, Джеймс, поблагодарите мистера Спенсера за то, что уделил вам время, а доктора Гаррета вы скоро увидите. До свидания!
На пороге гостиницы Джон остановился и неожиданно обнял сестру:
— Мы едем к маме! Как думаешь, она поправилась? Она такая же красавица?
При мысли о маме у Джоанны екнуло сердце. У Эмброузов все было не так. Кэтрин Эмброуз была добра, но не как Стелла, в комнате было уютно, но не так, как устроила бы Стелла. Обед подавали слишком рано и на неправильных тарелках, а на подоконнике не хватало узамбарских фиалок. Кэтрин смеялась не тому, чему нужно, а чему нужно, тому не смеялась, и за ужином пили молоко, а не ромашковый чай. В первое время Джоанну от тоски охватывала тупая боль, она писала маме каждый день, и чернила не раз расплывались от слез. По ночам девочка засыпала, лишь представив, что внизу, на кухне, сидит белокурая хрупкая женщина в платье с голубой каймой. Но воспоминания стремительно тускнели. Ответные письма дышали горячей любовью, пестрели странными фразами, однако в них почти никогда не упоминалось о том, о чем писала Джоанна. Затем письма стали реже, а когда приходили, чем-то напоминали религиозные брошюры, которые женщины в толстых коричневых чулках раздавали у станции метро на Оксфорд-стрит. Джоанна не знала, что и думать. За считанные недели она превратилась в лондонскую барышню, освоилась в метро и омнибусах, привыкла смотреть в глаза продавщицам в «Харродс» и твердо знала, где лучше покупать тетради и карандаши. Олдуинтер теперь казался ей крохотным, грязным, скучным, а таинственный змей превратился в пугало огородное, глупую тварь, которую и бояться не стоит. Она скучала по отцу, но не тосковала в разлуке и считала, что им обоим это пойдет на пользу. Джоанна прочла «Маленьких женщин» и полагала, что если уж Джо Марч сумела некоторое время обходиться без отца, то и ей это под силу. Она была черства, как все подростки, это ее и спасало. И лишь порой, заметив на земле воронье перышко или паука, окутывавшего муху белым саваном, вспоминала и былое увлечение магией, и рыжеволосую подружку, и на мгновение ее охватывали тоска и чувство вины.
Так было и в ту минуту. Она взглянула на развалины дома, увидела калеку и сидевшего по-турецки на мраморном цоколе оборвыша, который склонился над листом бумаги, ахнула и, высвободившись из объятий брата, очертя голову бросилась через дорогу, мелькнула в свете фонарей омнибуса и тут же скрылась за группой туристов преклонного возраста, направлявшихся в музей замка.
— Джоанна! — не помня себя от ужаса, крикнула Кэтрин. Она металась по краю тротуара, стараясь и угнаться за девочкой, и не дать мальчишкам выскочить на мостовую, а Чарльз, непоколебимо уверенный в том, что ни одно транспортное средство в Эссексе не посмеет обрызгать грязью его алый сюртук, спокойно и неторопливо направился к развалинам и в изумлении увидел, как Джоанна кричит на калеку и осыпает его ударами.
— Что вы сделали с Наоми! — вопила она. — Что вы сделали с ее чудесными волосами!
Чарльз встал между нищим и Джоанной и примирительно произнес:
— Джоанна, я как никто восхищаюсь твоей решительностью, но сейчас, боюсь, ты перешла все границы. Прошу прощения, сэр, за выходку моей… в самом деле, Джо, как прикажешь тебя называть? Прошу прощения за это беспардонное нападение! Позвольте мне загладить ошибку.
В перевернутую шляпу Тейлора посыпались монеты; мужчины пожали друг другу руки.
— А теперь объясни, дитя мое, — продолжил Чарльз, страстно желая оказаться где угодно, только не здесь, — что за бес в тебя вселился?
Но Джоанна не слушала. Она уставилась на тощего парнишку в грязной курточке, щеки побелели, и на лице ее читалась то детская боль, то взрослая ярость. Парнишка стоял, потупясь. Чарльз озадаченно протянул Джоанне руку, но она, даже не обратив на это внимание, чуть ли не орала, подавив на миг плач:
— Все говорили, что ты воровала в лавке, а я им сказала, что ты бы никогда так не сделала, а когда ты исчезла, мы решили, что во всем виновата напасть, а ты, оказывается, все это время была здесь! Наоми Бэнкс, у меня руки чешутся дать тебе тумака!
На мгновение показалось, что Джоанна сейчас исполнит угрозу, но вместо этого она бросилась к парнишке, который, как догадался Чарльз, был вовсе никакой и не парнишка, а худенькая девочка с коротко остриженными, торчавшими во все стороны медными кудряшкам. Она надменно скрестила руки на груди и отступила от заходившейся в рыданиях Джоанны.
— Напасть? — произнес Тейлор и снова пожалел, что не завел собаку. — Воровство? Мой Рыжик? Признаться, — он перемешал монеты в шляпе, — я ничего не понимаю.
— Позволю себе предположить, — ответил Чарльз, — что ваш коллега, видимо, ввел вас в заблуждение: на самом деле это девица, зовут ее Наоми, она давняя знакомая Джоанны.
А сверх этого он и сам ничего не знал, поскольку никто ему не рассказывал, что у рыбака пропала дочь. Рыжая девочка, исчерпав запас гордости, всхлипнула и бросилась в объятия подруги.
— Я хотела вернуться домой, честно-честно, но мне было так страшно у реки, да и все равно я там никому не нужна! — Наоми отстранилась и бросила на Джоанну сердитый взгляд. Ресницы ее слиплись от слез. — Ты расхотела со мной дружить, все меня боялись из-за того, что я натворила в школе, и еще этот, в воде, а я ведь не специально, я сама не знаю, как так получилось, я так испугалась, что смеялась и смеялась и не могла остановиться…
— Ну что же ты, Рыжик, — вставил Тейлор, более-менее сообразив, что к чему, — разве я о тебе плохо заботился?
Он лукаво покосился на Чарльза, и тот кинул в его бездонную шляпу еще пару монет.
— Это все из-за меня, это я во всем виновата, я плохая подруга…
— Нет, это все из-за той женщины! — перебила Наоми. — Как она приехала, так все пошло наперекосяк. Это она его выпустила! Она выпустила чудище в реку!
— Ты разве не слышала? — спросила Джоанна и с удивлением обнаружила, что уже переросла подругу. Она обняла Наоми и положила ее голову себе на плечо. — Его больше нет, никакого змея нет и в помине и не было никогда, это была всего-навсего рыба, огромная, и она сдохла в реке, — поедем домой, Наоми. — Она поцеловала подругу в замурзанную щеку с дорожками от слез и почувствовала на губах пыль с развалин и городскую сажу. — Разве ты не соскучилась по папе?
Тут Наоми вновь расплакалась, но не бурно, как ребенок, а тихонько и безутешно, как взрослая женщина. Наконец к ним подошла Кэтрин Эмброуз, ведя за руку Джона и Джеймса, и увидела, что Джоанна восседает на мраморном цоколе, точно скорбящая Богоматерь, с худенькой девчушкой в обнимку, и вполголоса напевает какое-то детское заклинание.
— Боюсь, — проговорил Чарльз, бросив взгляд на часы, — мы обзавелись еще одним ребенком.

11

Стелла в голубом будуаре услышала, что идут дети, она узнала и стук ботинок Джона на пороге, и осторожную поступь Джеймса, представила, как Джоанна сбросит пальто и, длинноногая, во весь дух побежит к ней. Но первым в дверях показался Уилл, улыбаясь так, словно принес подарки, и торжественно объявил:
— Дорогая, а вот и они! Дети вернулись, вытянулись, как телеграфные столбы. — И добавил тише, Джоанне: — Только осторожно: она слабее, чем кажется.
Джоанна боялась застать мать на одре болезни, иссохшую, с землистым лицом, бессильно теребящую одеяло, но Стелла сияла, как звезда, глаза ее блестели, на щеках румянец. По случаю приезда детей шею украшали три ряда бирюзовых бус, а плечи покрывала шаль, по которой порхали голубые бабочки.
— Джоджо! — Стелла потянулась к дочери, но та ее опередила и бросилась к маме в объятия. — Моя Джоанна! — Было заметно, как приятно ей произносить их имена. — Джеймс! Джон!
Стелла помнила наизусть запах каждого из своих детей: волосы Джона — теплая овсянка, у Джеймса аромат более терпкий, резкий, под стать его острому уму. Джоанна ощутила под шалью выпиравшие кости и вздрогнула; мать это почувствовала, и они с дочерью переглянулись, как заговорщики.
— Красивые у тебя бусы, — восхищенно заметил Джон, протянул Стелле половинку шоколадки и пояснил: — Я тебе подарок принес.
Стелла понимала, что с его стороны это настоящий подвиг. Она поцеловала Джона и обернулась к Джеймсу, который с тех самых пор, как переступил порог, говорил без умолку — и о «Катти Сарк», и о лондонской подземке, и о том, как осматривал спроектированные Базэлджетом канализационные сооружения.
— Не все сразу, — попросила Стелла, — пожалуйста, говорите по одному, я не хочу ничего пропустить.
— Не утомляйте маму, — добавил Уилл, наблюдавший за этой сценой с порога.
От радости и грусти у него сдавило горло, он мог бы стоять так часами, смотреть, как Стелла прижимает детей к груди, ему и самому хотелось обнять их, почувствовать, как они егозят, какие они маленькие, теплые, и при этом он неотступно думал, как лучше рассказать обо всем Коре, в письме или при встрече, представлял, как она обрадуется, как затуманятся ее серые глаза. «Господи, помоги: я разрываюсь на части», — подумал он и ошибся, поскольку не присутствовал отчасти здесь, отчасти в сером доме на другой стороне луга, но всей душою был и там, и там.
— Не утомляйте ее, — повторил он, шагнул к детям, и его тут же обхватили маленькие ручки. — Еще немного — и пусть ляжет поспит.
— Наконец-то вы со мной, — сказала Стелла, — наконец-то вы все здесь, родные мои. Побудьте со мной, пока я не уйду.
Он ввел меня в дом пира, и знамя его надо мною — ЛЮБОВЬ
Он послал змея в райский сад синецветный и посылает его сейчас дабы наложить кару за непослушание одного человека грешные Олдуинтера предстанут перед судом но за мое послушание оправданы будут
Змей слуга Божий в голубых водах Блэкуотера пришел покарать нас за грехи
Я искуплю их прегрешения и он уйдет откуда пришел
А я
Войду
Во врата СЛАВЫ!

12

Бэнкс сидел на причале возле убранных парусов и хмуро пересчитывал потери: жена, лодка, дочь — все утекло сквозь пальцы, как соленая вода. В устье реки за наползавшим с моря туманом пучились волны, начинался прилив, и Бэнксу вспомнилось, как ранним утром у костра появился черноволосый мальчишка и как этот мальчик звал его к реке. «Ни зги не видать, — сказал он в полумрак, — ни черта не видно», но перед мысленным его взором встали ДИКОВИННЫЕ ВЕСТИ — эссекский змей, раздувшийся, со стреловидным хвостом, скреб когтями по гальке. Время от времени бледный туман рассеивался и в сумерках мерцали огоньки баркасов и смаков, но потом завеса опускалась снова, и Бэнкс оставался один. Чтобы успокоиться, он забормотал моряцкий стишок: «Ночь наступила — зажги, как встарь, на правом борту зеленый фонарь». Но что проку от огонька за цветным стеклом, если в глубине реки притаилось и ждет чудовище?
Вдруг на плечо его легла маленькая рука — так мягко, что он не вздрогнул и не сбросил ее. Прикосновение было не только знакомым, но и родным — никто другой никогда не прикасался к нему так — и пробудило воспоминания, пробившиеся сквозь пьяный морок.
— Вернулась, малышка? — несмело проговорил Бэнкс и похлопал дочь по руке. — Вернулась к своему старику?
Наоми, укутанная в старое пальто, которое отдала ей Джоанна, смотрела на сидевшего на причале отца. Она заметила, что волосы у него на макушке поредели сильнее, чем она помнила, и ее охватила неожиданная, незнакомая нежность. Она вдруг взглянула на него не как на отца, с которым так сроднилась, что почти не думала о нем, а впервые осознала, что ему тоже бывает страшно и горько, что он тоже на что-то надеется, чему-то радуется, от чего-то страдает. Это ее тронуло, и она, как прежде, уселась, скрестив ноги, рядом с отцом на причале, подтянула к себе сеть и принялась ловко ее перебирать. Нащупав дыру, сказала:
— Давай заделаю.
Раньше она ненавидела это занятие: от него перепонки между пальцами трескались и болели, когда в них попадала соль, — но руки поймали привычный ритм, и это успокаивало.
— Прости, что я сбежала, — проговорила Наоми, связывая порванные нити, и отвернулась, чтобы не смущать плачущего отца. — Мне было страшно, но сейчас все хорошо. И кстати, — она застегнула ему пальто, — я сама заработала кое-какие деньги! Пошли домой, поможешь мне сосчитать.
* * *
К середине дня морской туман снова сгустился и, с востока подобравшись к Олдуинтеру, переползал через подоконники, копился в канавах и ямах, приглушал звон колоколов церкви Всех Святых. Кора тревожно мерила луг шагами, поглядывала на солнце и видела на нем темные пятна бушующих бурь. «Кому же мне признаться, как не ему? — думала она. — Кто еще поверит, если я расскажу о том, чего быть не может?»
— Я устала, — сказала Стелла в голубой комнате, — лягу посплю.
Игравшие в уголке Джеймс и Джон равнодушно подняли глаза и снова уткнулись в карты, довольные, как зверушки, вернувшиеся в родную нору. Джоанна, которая несколько раз перечитала параграф о Ньютоне, но не чувствовала себя умнее ни на йоту, заметила, что материн лоб влажно блестит, что к нему прилипли волосы, и испугалась. Стелла, не растерявшая былой проницательности, поманила к себе дочь и пояснила:
— Я знаю, что ты все видишь, Джоджо, — ты видишь то, чего они не видят. Но мне хорошо. Пока вас не было и в доме было тихо, я порой ловила себя на мысли, что никогда еще мне не было лучше. Веришь? Я не отреклась бы ни от одного часа моего страдания, потому что оно меня возвысило, оно указало мне путь! — Она расправила подол платья, принялась перебирать свои сокровища — синие раковины мидий, осколки стекла, билеты на омнибус, веточки лаванды — и бросать их одно за другим в складки ткани. — Здесь нужно прибрать, — Стелла обвела взглядом комнату, — принеси-ка мне все это сюда, Джо, — вон те пузырьки, там, все камешки, ленты. Хочу забрать их с собой.
Уилл в кабинете положил рядом с письмом Коры чистый лист бумаги, но не мог себя заставить взяться за перо. «Не нужно терзаться», — писала она, как будто можно отмахнуться от чувства вины. Нет, ей не понять, куда там! Она порвала все связи, ей и невдомек, что его терзает не мысль о проступке, но ощущение, что он своими руками нанес вполне зримую рану самому близкому человеку: взял молоток и вогнал гвозди глубже в ступни и ладони, сорвал ветку ежевики и обмотал вокруг головы Стеллы. «Я первый из грешников», — подумал он и поймал себя на том, что это гордыня, а значит, еще один грех вдобавок ко всем остальным. Он подумал о Коре, и она тут же встала у него перед глазами: веснушки на скулах, пристальный взгляд серых глаз, прямая осанка, царственный вид даже в потрепанном пальто, — и на миг его ослепил гнев (вот вам пожалуйста: еще один грех, прибавьте к прочим, запишите на мой счет!). С той минуты в самом начале года, как распечатал конверт с письмом от Эмброуза, он почувствовал, что ветер меняется и надо было застегнуть пальто на все пуговицы и закрыть окна, а не подставлять лицо сквозняку. Но ведь, как ни крути, речь шла о Коре (он произнес ее имя вслух), о Коре, которая с первого же рукопожатия стала ему как родная, — нет, даже раньше, с того случая, когда они барахтались в грязи, — которая радовала и приводила в бешенство, которая была эгоистична и щедра, которая подшучивала над ним как никто и никогда, о Коре, которая только при нем не стыдилась плакать! Гнев утих, и он вспомнил, как прижимался губами к ее животу, какая теплая у нее кожа, какая нежная, как по-звериному естественна она была. Ни тогда, ни сейчас он не чувствовал, что согрешил, — это была благодать, подумал он, благодать, дар, которого он не искал и который не заслужил!
«Долго ли Вы еще сидели в темноте под каштанами, когда я ушла?» — писала она, и он действительно задержался там надолго: спустился к устью реки, к черному остову Левиафана, и смотрел на воду, страстно желая, чтобы из глубины выплыл змей и поглотил его, точно Иону. «При реках Эссекса, там сидел я и плакал», — подумал он. Наверху тихонько закрылась дверь Стеллиной комнаты, и кто-то прошел по площадке. Сердце его болезненно сжалось: там была Стелла, его любимая яркая звезда, грозившая вот-вот угаснуть, вспыхнув напоследок, и он боялся, что после ее ухода останется черная дыра, в которой он сгинет. Ему хотелось подняться к ней, лечь рядом с ней на кровать, заснуть, и чтобы Стелла, как прежде, прижималась к его спине, но теперь это было немыслимо: она постоянно хотела быть одна, писала что-то в голубой тетради и не сводила глаз с чего-то, видимого лишь ей. Уилл сидел в темном кабинете, не в силах ни помолиться, ни написать ни строчки, смотрел на красное солнце и думал: интересно, любуется ли Кора закатом?
В доме на другой стороне луга Фрэнсис Сиборн сидел, скрестив ноги, и смотрел на часы. Карманы его были битком набиты голубыми камешками, так что, как ни старайся, сесть удобно не получилось бы. Мама рассеянно слонялась по дому, не находя себе места, иногда заходила взглянуть на сына и, не говоря ни слова, целовала его в лоб. В руках у Фрэнсиса была записка от Стеллы Рэнсом с четкими указаниями, написанными синими чернилами, и рисунком, который его пугал, хотя и радовал глаз красотой. Мальчик складывал и снова разворачивал записку. Минуты тянулись так долго, но лучше бы они тянулись еще дольше — вовсе не потому, что он сомневался в мудрости полученных указаний, а потому что не знал, хватит ли у него духу довести дело до конца. Ровно в пять часов Фрэнсис вышел в коридор, где стояли его ботинки и висело пальто, оделся и отправился в туман. Он посмотрел на небо, стараясь разглядеть восходящую полную луну, первую после осеннего равноденствия, но ее не было видно, а значит, придется ждать еще год.
Джоанна оставила спящую мать и пошла к подруге. Ей хотелось, чтобы все стало как прежде, когда они сплетничали и сочиняли заклинания, и не терпелось пойти с Наоми на солончаки, где нынче не было и тени змея. Однако быстро выяснилось, что их прежнее увлечение магией не более чем детская забава, о которой нельзя вспомнить без смущения. И все же было приятно пройти по старым тропинкам бок о бок.
— Вон там я нашла Крэкнелла, — Наоми указала на чистую полоску гальки возле узкого ручейка, — он лежал навзничь, а голова у него была свернута набок. Мне показалось, он упал, он же был старый, а старики часто падают. Подошла, смотрю, глаза открыты. Я заметила в них чью-то темную тень и подумала: наверно, это последнее, что он увидел, может быть, это чудовище, но потом пошевелилась и поняла, что это всего лишь я, отражаюсь у него в глазах, как в зеркале. Говорят, он умер от старости и болезней, а мы-то все думали, будто его змей убил. Сейчас даже вспомнить смешно!
Они прошли мимо Левиафана. Влажный воздух холодил щеки, на берегах Блэкуотера стоял густой туман, но не сплошной, а весь словно из мелких частиц, похожих на жемчужинки. Чуть поодаль догорал костер — должно быть, дозорный его зажег и оставил свой пост. Над тлеющими углями висело желтоватое марево.
— Нет никакого змея, — сказала Джоанна, — и нечего было бояться, но все равно сердце колотится: я его слышу! Боишься? Пойдем дальше?
— Боюсь, — ответила Наоми. — Но все равно пойдем.
Чтобы набраться храбрости, нужно бояться. Так учил ее отец на палубе своего баркаса.
— Пойдем, только осторожно: там, дальше, глубоко. — Наоми прекрасно знала солончаки со всеми их протоками и высокими кочками спартины. — Бери меня за руку и ничего не бойся. Час назад начался отлив, так что не утонем.
Наоми было приятно снова гулять с подругой по болоту, только на этот раз роли переменились: она уже не та послушная бедняжка Найоми, которая едва умела читать и благоговела перед дочерью священника, здесь она была в своей стихии и оттого чувствовала себя старшей. Однако вечер выдался пасмурный и тревожный. Солончаки то выступали из тумана (когда он в очередной раз рассеялся, девочки заметили белую цаплю), то снова скрывались в дымке, и они оставались одни. Но вот каким-то чудом пробилось солнце, и они увидели, что вокруг полным-полно птичек-поганок, которые, попискивая, ныряют в воду.
— По-моему, они тоже заблудились, — рассмеялась Джоанна, и ей отчаянно захотелось домой. — Пойдем-ка лучше обратно, — сказала она, — а то вдруг не найдем дорогу?
Она вцепилась в Наоми, хотя и досадовала на подругу за то, что та раскомандовалась. Джоанна то и дело спотыкалась о гниющие столбики устричных садков и вскрикивала.
— А вдруг он все еще здесь? — полушутя-полусерьезно спросила Наоми. — Что, если он все еще здесь и сейчас как накинется на нас? — Ею овладело постыдное желание отомстить. Она отдернула руку, шагнула назад, приставила ко рту сложенные рупором ладони и издала призывный вопль. — Сейчас его позову, готова? — продолжала она, уже и сама испуганная, но не желая остановиться. — Смотри! Вот он!
— Хватит, — попросила Джоанна, сдерживая неприличные для взрослой девушки слезы, — прекрати! Иди сюда, я не могу найти дорогу…
Наоми пристыженно вернулась, и Джоанна стукнула ее по лопаткам:
— Как тебе не стыдно? Это ужас какой-то! Я могла упасть в реку и утонуть, и все из-за тебя… Что? Что это такое? Номи, перестань дурачиться, ты же сама прекрасно знаешь, что это была всего-навсего большая рыба.
Наоми затихла и молча указала рукой, но не на устье реки, где Блэкуотер сливался с Коулном, а на берег, где уже затухали багровые угли костра.
— Что? — спросила Джоанна, чувствуя на языке медный привкус страха. — Что ты увидела, что там такое?
Наоми вцепилась подруге в рукав, притянула Джоанну к себе, приблизила губы к ее уху и прошептала:
— Тсс… тише… смотри, вон там, рядом с Левиафаном, видишь? Слышишь?
Джоанна слышала — по крайней мере, ей так показалось — не то стон, не то скрежет, судорожный, прерывистый, бессмысленный, беспорядочный. Он то стихал, то раздавался снова, как будто ближе. Похолодев от кончиков пальцев до корней волос, Джоанна застыла на месте от ужаса. Он здесь, он всегда был здесь, он ждал, ждал, подумала она почти с облегчением, значит, они не обманулись.
Наконец бледная завеса рассеялась, и в пятидесяти ярдах, не более, показалось что-то черное, со вздернутым носом и тупым хвостом, толще, чем они воображали, с уродливой бугристой шкурой, непохожей на гладкую рыбью или змеиную чешую. Крыльев не было видно — возможно, это нечто спало. Наоми не то взвизгнула, не то рассмеялась, повернулась к Джоанне и уткнулась лицом ей в плечо.
— Я тебе говорила! — с присвистом прошептала она. — Разве я не говорила всем-всем?
Джоанна несмело шагнула к существу, но тут оно пошевелилось и снова послышался скрежет, как будто змей от голода лязгал зубами. Джоанна вскрикнула и отпрыгнула. Чудовище снова окутал туман, и осталась лишь темная тень, дожидавшаяся своего часа.
— Надо идти, — сказала Джоанна, едва удержавшись, чтобы не завопить от страха, — сможешь нас вывести? Смотри, вон костер на берегу, иди к нему, Номи, не своди с него глаз, и тише, чтоб ни звука…
Но угли отсырели, и костер потух. Некоторое время они брели наугад по гальке, то и дело спотыкаясь, из гордости сдерживая слезы.
— Пора не пора, пора не пора, — бормотала Наоми, подбадривая обеих.
И тут неожиданно они едва не уперлись в чудище, едва не споткнулись о его мокрый черный бок. Джоанна взвизгнула и зажала рот ладонью. Вот оно, наконец-то, вот оно, совсем рядом, оно их не видит, наверное, спит, какое же оно нескладное на берегу — быть может, в воде, родной своей стихии, оно грациознее? И под водой становится ловким, гладким и блестящим? Где же крылья, расправленные, как зонтики, неужели их отрезали? Но кто? На брюхе у существа виднелась голубая отметина — что-то смутно знакомое.
Наоми выпрямилась и всплеснула руками. Казалось, она сейчас зайдется смехом, как тогда в школе, когда все девочки словно сошли с ума, она указывала на отметину и шевелила губами. Снова послышался скрежет, Наоми вздрогнула, но все равно шагнула ближе.
— Мамочка, — проговорила она. — Мамочка…
Джоанне на миг показалось, будто подруга зовет свою мать, которая покоилась на кладбище при церкви под самым дешевым надгробием, какое удалось добыть.
— Смотри, — прошептала Наоми, — смотри туда, я узнаю эти буквы, даже вверх ногами. Там написано «Грейси», так звали мою маму, Грейси, первое слово, которое я написала, едва научилась писать, и запомнила навсегда, не забыла за десять лет.
Наоми кинулась к шевелившейся на солончаке черной тени. Джоанна окликнула ее, но подруга забыла свой страх и унесла с собою страх Джоанны.
И в это мгновение девочки ясно увидели, что же вынесло на берег.
Это была черная лодка, маленькая, обшитая внакрой, давным-давно сгинувшая в Блэкуотере, густо облепленная ракушками, отчего ее борта казались похожими на бугристую шкуру, шероховатую, в боевых шрамах. Перевернутый корпус сгнил и осел, отчего лодка напоминала тупоносое чудище, уткнувшее морду в песок; последние волны отлива шевелили лодку, и та скрежетала о гальку, а деревянный корпус скрипел от натуги. Теперь под висевшими на бортах ламинариями можно было разглядеть сине-белое слово «ГРЕЙСИ». Лодку Бэнкса, которую он давным-давно отчаялся отыскать, все это время трепало прибоем на болотах. Так вот что доводило жителей деревни до безумия!
Девочки вцепились друг в друга, не зная, то ли плакать, то ли смеяться.
— Значит, она все это время была здесь, — сказала Наоми, — а он-то думал, что ее украли с причала. Я ему говорила: ты же ее привязываешь кое-как, вот и все…
— А сколько раз сюда приходила миссис Сиборн с тетрадкой, жалея, что не взяла фотоаппарат, и мечтала, как ее находку выставят в Британском музее… — Тут Джоанна не выдержала и расхохоталась, хотя ей и было стыдно за свое злоязычие, но ведь Кора тоже наверняка посмеялась бы.
— …И все эти подковы на Дубе изменника, и ночные дозоры, и детей не выпускали на улицу…
— Давай расскажем папе, — предложила Джоанна. — Надо будет привести всех сюда и показать. Вот только вдруг мы вернемся, а лодки нет, ее накрыло приливом? Нам никто не поверит…
— Я подожду здесь, — ответила Наоми. Сейчас, когда мокрые солончаки заливало медью закатное солнце, уже не верилось, что они чего-то боялись. — Я подожду здесь. В конце концов это ведь почти моя лодка.
«Трейси”, — подумала она. — Я узнала бы ее где угодно!»
— Беги, Джоджо, да побыстрее, пока не стемнело, а то ничего не будет видно.
— Смешно, — ответила Джоанна и направилась к тропинке. — Ой, смотри, там снизу торчит что-то голубое, видишь? Похоже на васильки, хотя они вроде бы отцвели.
Поодаль, за голыми ребрами Левиафана, прятался Фрэнсис Сиборн и, вытаскивая из ладошки черные занозы, наблюдал за происходящим. Никто его не видел, ни одна живая душа его не хватилась.
* * *
Уилл без сновидений дремал в кабинете. Проснулся он в тревоге и с такими яркими воспоминаниями, что запутался на миг, где сон, где явь. На столе лежал чистый лист бумаги, но зачем он теперь нужен? Разве же объяснишь Коре, что все незыблемые основы, на которых покоилось его существование, пошатнулись, дали трещину, оказались перестроены? Что бы ни пришло ему на ум, этому тут же находилось столь же существенное и искреннее возражение. «Мы нарушили заповедь» — «Но исполнили другую»; «Лучше бы вы держались от меня подальше» — «Слава богу за то, что мы с вами живем в одно время, слава богу, что мы живем на одной земле!» В сумме выходил ноль: ему нечего было ей сказать. «Сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже», — подумал он, желая лишь одного: еще сильнее сокрушиться духом и полностью смириться сердцем.
Из задумчивости его вывели шаги и скрип открытой и закрытой двери. Он подумал, что это Стелла проснулась наверху, что, быть может, он ей нужен, и обрадовался, как всегда при мысли о ней. Он с раздраженным вздохом оттолкнул Корино письмо: когда любимая жена между жизнью и смертью, переписка с другой — безумие, если не позор. Все его помыслы сейчас должны быть о Стелле. Но вместо нее в кабинет вошла Джоанна. Она вернулась с солончаков, и от пальто ее пахло морем, а глаза весело блестели.
— Пойдем, ты должен увидеть, что мы нашли, надо всем показать, и тогда все будет хорошо.
Они тихонько, чтобы не разбудить Стеллу, вышли из дома, возле церкви Всех Святых им встретился Фрэнсис Сиборн: он бежал домой, точно самый обычный мальчишка. Туман рассеялся, и в синих сумерках на земле лежала длинная тень от Дуба изменника. На все расспросы отца Джоанна отвечала лишь «подожди» и просила поторопиться («Джоджо, я устал, скажи, что там такое?» — «Подожди, сам увидишь»). Они дошли до Края Света. Без Крэкнелла дом совершенно одичал и едва не по крышу ушел в эссекскую глину.
— Еще чуть-чуть, — Джоанна тянула отца за собой, — к Левиафану, там ждет Наоми.
Наконец они увидели блестящие кудряшки Наоми Бэнкс, а чуть поодаль в кругу камней горел костер.
Уилл услышал, как кричат с облегчением чайки, увидев землю, вдохнул соленый воздух со сладковатым душком устричных садков. В ручейках копошились камнешарки, глухо булькали бекасы. Наоми закричала, замахала рукой, и через минуту Уилл увидел, что нашли девочки. В ясном вечернем свете чернела разбитая лодка, густо облепленная ракушками и обмотанная водорослями, так что казалось, будто это какое-то животное уткнулось мордой в гальку.
— Так что же, — произнес Уилл, разглядев на корпусе надпись «ГРЕЙСИ», — получается, Наоми, это была всего-навсего лодка твоего отца?
Та кивнула с такой гордостью, словно лично все это подстроила, и Уилл, наклонившись, пожал девочкам руки.
— Молодцы, — похвалил он. — Впору пожаловать вас в почетные граждане нашего прихода.
И преподобный от всего сердца вознес про себя короткую благодарственную молитву: «Пусть на этом все закончится — и страх, и сплетни, и помрачение рассудка, которое настигло учениц в школе!»
— Пойдем за твоим отцом, Наоми, пора с этим покончить. Подумать только, у нас оказалось целых два змея, и ни один из них и мухи не обидит!
— Бедняжка. — Джоанна присела возле лодки, постучала по дереву и поморщилась: острые ракушки больно кололи костяшки. — Бедняжка, ей бы выходить в море, а она лежит на дне. Смотрите-ка, — вдруг заметила она, — голубые цветы на камнях, как будто их сюда специально положили, и голубые стеклышки.
Подобрав обкатанное морем стекло, Джоанна положила осколок в карман.
— Скорее идем домой, — Уилл потянул ее прочь от лодки, — оглянуться не успеешь, как стемнеет, а ведь надо обо всем рассказать Бэнксу.
Девочки взялись за руки и, довольные собой, ведь они сделали славное дело, зашагали прочь от Блэкуотера.
* * *
Кора подняла глаза от книги, которую читала. На пороге стоял Фрэнсис. Он явно бежал: челка прилипла ко лбу, худая грудка под курточкой ходила ходуном. Увидеть его в таком волнении было настолько необычно, что Кора привстала со стула:
— Фрэнки! Фрэнки, что с тобой? Ты не ушибся?
Он помялся у порога, словно не знал, входить или все же не стоит, достал из кармана сложенный лист бумаги, аккуратно его развернул и разгладил о рукав. Затем прижал бумагу к груди и проговорил, глядя на Кору с такой мольбой, какой она раньше не видывала:
— По-моему, я поступил плохо. — Голос его звучал непривычно по-детски, но заплакал Фрэнсис не как ребенок — не всхлипывая и не шмыгая носом.
Кору охватило странное чувство. Казалось, вся боль, которую ей довелось испытать, скопилась и нахлынула, сдавила горло, так что она не сумела вымолвить ни слова.
— Я не хотел ничего такого, — продолжал Фрэнсис, — она попросила меня помочь, она такая добрая, я отдал ей лучшие свои сокровища…
Кора еле удержалась, чтобы не подбежать и не обнять сына, но она не раз так делала и встречала отпор. Лучше подождать, пока он сам подойдет. Кора уселась обратно на стул и спросила:
— Если ты всего лишь хотел помочь, что же в этом плохого?
Сын неожиданно уселся к ней на колени и обвил руками шею; черноволосая голова ловко уместилась между ее щекой и плечом. Кора почувствовала его теплые слезы, его сердечко билось у ее груди!
— Ну а теперь, — она взяла его лицо в ладони, боясь, что вот сейчас он уйдет и никогда уже не вернется, — расскажи мне, что ты такого натворил, и я тебе скажу, как нам быть.
— Это все миссис Рэнсом, — ответил он. — Я хочу тебе показать, но мне нельзя! Я хочу тебе показать, но обещал ей, что никто ничего не узнает!
Фрэнсис разрывался между желанием сдержать слово и рассказать обо всем матери: как ни поверни, все равно что-то будет не так. Он разжал руку, и Кора взяла у него бумагу. Синими чернилами на синем листе было написано: «ЗАВТРА/ШЕСТЬ/ИСПОЛНИТСЯ ВОЛЯ МОЯ!» — а ниже какой-то детский рисунок: длинноволосая женщина лежит, а на нее накатывает волна. Стелла Рэнсом подписала свое имя и добавила: «Надень курточку, а то замерзнешь».
— Боже мой, Стелла… — Кора еле удержалась, чтобы не сбросить Фрэнсиса с колен и не побежать к двери, но что, если сын больше никогда не придет к ней, не кинется в объятия, не кинется ловить ее взгляд? У Коры закружилась голова, и она, борясь с дурнотой, сказала — как будто просто так, как будто его ответ ничего не значил: — Ты с ней пошел к воде? Ты помог ей спуститься?
— Она сказала, что ее зовут домой, — ответил он, — сказала, что ее ждет змей, а я ответил, что там никого нет, а она сказала, что пути Господи неисповедимы и она и так уже зажилась.
Он закрыл лицо ладонями и задрожал, словно до сих пор сидел на берегу и солнце давно зашло.
— Понятно, — ответила Кора. — Понятно.
И принялась его утешать, удивляясь, что сын не противился, что повернулся к ней. Кора обнимала его, стараясь и сама успокоиться, и успокоить Фрэнсиса, потом крикнула Марту, та появилась на пороге, взглянула на Кору, и вся ее недавняя холодность тут же улетучилась.
— Марта, возьми его, пожалуйста, — велела Кора, — боже мой, боже мой, где мое пальто, где ботинки? Фрэнки, ты молодец, ты все сделал правильно, а теперь моя очередь. Нет-нет, останься, я скоро вернусь.
* * *
Уилл с Джоанной и Наоми шагали по Высокой улице. «Как они горды собой!» — улыбнулся Уилл про себя и, по своему обыкновению, задумался, как лучше обо всем рассказать Коре, что ей больше всего понравится, — но, пожалуй, теперь это невозможно, старое разрушено, переделано, и он пока что ничего не понимал. Вдруг Джоанна воскликнула: «Кора!» — и помахала рукой. Навстречу им бежала его подруга, и на мгновение Уиллу показалось, будто она отправилась его искать (при мысли об этом он не сумел удержаться от восклицания), потому что не могла больше ни часу выдержать взаперти.
— Что случилось? — спросила Наоми, остановилась и машинально потрогала висевший на шее оловянный медальон. Что-то явно стряслось, тут не могло быть никакого сомнения: щеки у Коры мокрые, рот испуганно приоткрыт, в руке сжимает лист бумаги, размахивает им, словно хочет подать сигнал.
Добежав до них, Кора, не остановившись, потянула Уилла за рукав и выпалила:
— Стелла внизу, у воды, я боюсь, стряслась беда.
— Мы только что оттуда, и это всего лишь лодка, которую потерял Бэнкс…
Но Кора сунула Уиллу бумажку и была такова. Листок упал на мокрую дорогу, и Уилл на миг оцепенел, потерял дар речи. Беда, беда стряслась, как же он сразу не догадался, как же не заметил, как же проглядел то, что творилось у него под носом! Джоанна наклонилась и подобрала бумажку. Сперва она не поняла, что это, но потом у нее перед глазами нарисовалась столь дикая и ужасная картина, что она всплеснула руками, словно пыталась ее отогнать.
— Папа, — Джоанна не удержалась и расплакалась, — разве она не спит? Разве мы не оставили ее наверху, в безопасности?
Уилл побелел как полотно и, еле заметно пошатнувшись, ответил:
— Я же слышал, как она ушла к себе, как закрыла дверь… сказала, что хочет отдохнуть…
Они увидели, что Кора добежала до того места, где дорога спускалась к солончакам, и сбросила пальто, чтобы не сковывало движения. Уилл устремился за ней, проклиная свое тело, которое вдруг стало неповоротливым, вялым, будто принадлежало другому человеку, а сам он всего лишь дух, вселившийся в него. До ручья он добежал последним. Кора, стоя на коленях в грязи, пыталась приподнять перевернутую лодку, так что под платьем на спине проступали мускулы, девочки тоже стояли на коленях рядом с ней, и казалось, будто они втроем поклоняются какому-то уродливому злому божку, который оставляет все их молитвы без ответа. Уилл увидел вокруг обломков лодки (как же он раньше этого не заметил?) камешки с голубой каемкой, обрывок голубой ленты да стоявшую на гальке голубую стеклянную бутылку.
— Она сказала, что устала и пора отдохнуть… — ошеломленно пробормотал он. Что они там делают? Подолы густо облепила грязь, шеи напружены в усилии?
— Стелла, Стелла! — кричали они, словно звали ребенка, который загулялся и не пришел домой к назначенному часу. Руки скользили по влажной древесине. Наконец они втроем подняли лодку, которая, как ни странно, оказалась не такой уж и тяжелой и, когда ее шевелили, вся ходила ходуном.
Там, в тени, укрытая от глаз, безмолвно лежала Стелла Рэнсом в окружении своих голубых талисманов. Увидев ее, Уилл не удержался от крика. Кора тоже вскрикнула, выпустила лодку, и та упала и развалилась на части. Последние лучи солнца осветили Стеллу, чье тонкое голубое платье подчеркивало все ее хрупкие косточки на плечах и бедрах. В руках она сжимала букетик лаванды, которая все еще пахла. Вокруг лежали голубые стеклянные бутылочки, клочки голубого батиста и хлопка, под головой — голубая шелковая подушка, а в ногах — ее голубая тетрадь, покоробившаяся от влаги. Кожа Стеллы посинела, синие губы обметало, под кожей, точно прожилки на мраморе, проступили вены; веки закрытых глаз тронула чернота. Уильям Рэнсом упал на колени и рывком прижал жену к груди.
— Стелла, — позвал он и поцеловал ее в лоб, — я здесь, Стелла, мы пришли забрать тебя домой.
— Не бросайте нас, дорогая, не надо, — вторила ему Кора, — не умирайте! — Она взяла бледную руку Стеллы и потерла в ладонях.
Джоанна потянула вниз подол маминого тонкого платья, чтобы прикрыть ее голые синие ноги.
— У нее зубы стучат, слышите? Слышите? — Потом сняла пальто, стащила пальто с Уилла, и они укутали Стеллу.
— Стелла, дорогая, вы слышите нас? — с нежностью и отчаянием вопрошала Кора. Ее терзало непривычное чувство вины. О, конечно, конечно же, Стелла их слышала! Темные веки ее затрепетали, и она открыла глаза — такие же фиалковые, как прежде.
— Я причастилась славы Божией, — произнесла Стелла, — я стояла на пороге дома Его пира, и надо мною было знамя Его — любовь.
Она часто дышала и зашлась в кашле, после которого в уголке рта осталась капелька крови. Уилл вытер кровь большим пальцем и сказал:
— Пока об этом говорить рано, твой срок еще не настал. Ты нужна мне, любимая. Помнишь, мы же клялись, что никогда друг друга не оставим?
Его охватила такая радость, что Уилл даже устыдился. Вот оно, его искупление! В эту минуту он не думал ни о ком, кроме Стеллы. «Господь снова явил благодать! Изобильна благодать первому из грешников!»
— Мы угаснем с тобой в один день, как свечи у открытого окна, — улыбнулась Стелла. — Я помню! Помню! Но меня позвали домой, и что-то таилось в реке, и шептало мне в ночи, и алкало, и я решила: пойду к реке и заключу с ним мир ради Олдуинтера. — С этими словами она взглянула на реку, где в ясном небе сияла вечерняя звезда, и испуганно спросила: — Он приходил за мной? Приходил?
— Он ушел, — ответил Уилл. — Ты прогнала его бесстрашно, как львица, а теперь пойдем с нами, пойдем домой.
Он поднял ее без труда; Джоанна и Наоми помогли ему встать на ноги. Какая же она легкая! Словно уже тает в синих сумерках!
— Кора, — негромко окликнула Стелла и протянула к ней руку, — какая ты теплая, ты всегда такая теплая! Скажи Фрэнсису, чтобы взял мои камешки, всё, что здесь осталось, и выбросил в реку. Пусть вода в Блэкуотере станет голубой!
Назад: Сентябрь
Дальше: Ноябрь
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий