Субъективный словарь фантастики

Шариков

Персонаж фантастической повести Михаила Булгакова «Собачье сердце» (написана в 1925 году) появляется на свет благодаря оригинальной методике ученого и врача Филиппа Филипповича Преображенского: тот хочет проверить, можно ли живому существу (а именно псу Шарику) пересадить донорские семенники и гипофиз и как это повлияет на весь организм. Операция дает неожиданный результат: Шарик обретает подобие человека, перенимая худшие черты характера донора – трижды судимого Клима Чугункина. И поскольку новое существо возникает не где-нибудь, а в послереволюционной России, оно начинает быстро адаптироваться к советским условиям, стараясь обратить в свою пользу большевистскую риторику соседа по дому коммуниста Швондера и его соратников.
Исследователи творчества Булгакова указывают на связь сюжета «Собачьего сердца» с историей уэллсовского доктора Моро, который, как известно, пытался хирургическим способом «очеловечить» животных. Однако еще более очевидна перекличка сюжетов повести Булгакова и романа Мэри Шелли о Викторе (см.) и созданном им монстре.
Между Франкенштейном и Преображенским действительно много общего. Первый надеется вслед за Парацельсом и Ньютоном «приоткрыть завесу над ликом природы», «приобщить человечество к глубочайшим тайнам природы» и создать «новую породу людей», однако терпит неудачу и обвиняет себя в «самонадеянности и опрометчивости». Второму тоже не везет. В финале «Собачьего сердца» он использует те же выражения, что и предшественник. Профессор кается в том, что дерзновенно мечтал «об улучшении человеческой породы» и ошибался. «Вот, доктор, что получается, когда исследователь вместо того, чтобы идти параллельно и ощупью с природой, форсирует вопрос и приподнимает завесу», – говорит он своему другу и ассистенту Ивану Борменталю. Бывший Шарик, а ныне существо, взявшее имя Полиграф Полиграфович Шариков, – свидетельство фиаско ученого еще на уровне замысла. Новый Homo sapiens не выйдет из-под ножа хирурга. Можно придать псу человеческое подобие, но никому не удастся «из этого хулигана сделать человека».
При жизни автора «Собачье сердце» не печаталось и вплоть до 1987 года распространялось в СССР только в (см.). По словам Льва Каменева, который в 1925 году был еще членом Политбюро ЦК ВКП(б) и зампредом СНК СССР, Булгаков написал «острый памфлет на современность», который «печатать ни в коем случае нельзя». Через несколько месяцев рукопись изымут у Михаила Афанасьевича во время обыска, и выцарапать ее из ОГПУ автору удастся лишь три года спустя. Думаю, партийные чиновники были рассержены уже самой темой произведения, а не только его сатирической тональностью. Ведь Булгаков замахнулся на одну из главных большевистских идей – идею поэтапного «создания нового человека». В том же 1926 году, когда квартиру писателя обыскали, «Правда» напечатала заметку из архива Ленина. В ней Владимир Ильич популярно объяснял, что пока в России нет придуманных утопистами «особо добродетельных людей», коммунизм надо начинать строить из «массового человеческого материала, испорченного веками и тысячелетиями рабства, крепостничества, капитализма». Партийные теоретики рассчитывали, что этот новый идеальный человек сам может «вылупиться» из старого, как цыпленок из яйца, вскоре после победы революции и благодаря ей. Булгаков же, предъявляя читателю своего гомункула, наглядно показывал, что обольщаться не стоит: грядущий хам может превратиться только в грянувшего хама. Из уголовника Чугункина получится только дефективный кошкодав Шариков, и никакие достижения передовой науки тут делу не помогут…
Булгаков был не единственным, кто сатирически затронул данную тему. Писатель Ефим Зозуля даже ухитрился в 1930 году напечатать журнальный вариант фантастического гротеска «Мастерская человеков» (книжное издание при жизни автора так и не вышло). Писатель задается простым вопросом: раз уж СССР пользуется технической поддержкой Запада, проводя коллективизацию и индустриализацию (импортные трактора, станки, зарубежные концессии, привлечение буржуазных спецов и пр.), то почему бы не обратиться к иностранцам за помощью в создании у нас – сугубо научным путем – «нового человека»?
С первой же страницы «Мастерской человеков» не только автору, но и любому теоретически подкованному советскому читателю понятен финал этой истории: иностранец, пусть даже гениальный, окажется тут бессильным, и придется, мол, нам самим терпеливо ждать, пока в нашей собственной среде (под влиянием новой жизни – в духе тогда еще не знаменитого Т. Д. Лысенко) новый человек, строитель коммунизма без страха и упрека, возникнет сам. Более того, в финале романа один такой вроде бы уже мелькает – «на производственной работе, на ударном строительстве социализма». К чести писателя, на этой оптимистической ноте он и завершил первую книгу романа и не рискнул взяться за вторую – иначе ему пришлось бы изображать этого идеального человека во плоти, совершая тем самым акт насилия над своим талантом. Ибо Ефим Зозуля был человеком даровитым и остроумным. В тех сценах, где честный художник брал верх над честным пропагандистом, возникала проза умная и веселая.
Лучшее в романе – первые два десятка глав, где описываются начальные опыты изобретателя «эликсира жизни» Латуна и его помощников. Смех возникает благодаря контрасту между грандиозностью происходящего (как-никак из мертвой материи возникают живые мыслящие существа) и будничной атмосферой, в которой все совершается. Скуповатый изобретатель отмеряет по капле интеллект будущего гомункула; общими усилиями изготавливается жених для некой девицы – поэт, которого в текучке забыли выучить складывать стихи; «ученик чародея» за спиной шефа пробует свои силы, но получается все не так: то монстр выходит, то тихий интеллигент (которого мастерской никто не заказывал, везде своих полно).
В «советских» главах романа удач куда меньше. Будучи человеком своего времени, Зозуля пребывал в печальном заблуждении, будто частная собственность на землю – великая опасность, от которой крестьянина надо спасать. Потому и возникал в романе эпизод, когда крестьянина гипнозом «лечат» от чувства собственника. Однако тут же автор очень смешно и зло демонстрирует и идиотический энтузиазм экспериментаторов, берущихся за «спасение» земледельца (эпизод, повторяю, смешной и одновременно горький: произведение увидело свет в год «великого перелома», когда крестьянина «отучали» от собственности самым простым путем). Зозуля многое недоговаривал, о многом не задумывался, но и ему было ясно: процесс создания «настоящего человека» (лабораторным ли, «естественным» ли путем) в советской стране будет сопровождаться исчезновением – в той или иной форме – человека «прежнего». И как-то очень неуютно звучат слова: «Чинить старую рухлядь нам нет надобности. Нам нужны новые люди». Так, наверное, мог бы сказать булгаковский Полиграф Полиграфович – если бы его создатели не успели вернуть обратно доброго Шарика.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий