Дверь в лето

Книга: Дверь в лето
Назад: 8
Дальше: 10

9

До Риверсайда быстрее всего можно было добраться на джампере, но я еще хотел успеть получить в банке наличные. Я жил в Холливуд-Уэст, а ближайший банк с круглосуточным обслуживанием находился на Большой Кольцевой Дороге, в деловой части города. Так что сначала я поехал в банк, где в полной мере смог оценить полезное усовершенствование – систему универсальных чеков. Несложный компьютер, заменивший банковскую палату, проверил радиоактивную метку на моем чеке, связался с компьютером моего банка, что находился напротив здания «Горничных, Инкорпорейтед», и тут же отсчитал мне деньги.
Я вскочил на экспресс-полосу Риверсайдской дороги. Однако, до Санктуария добрался лишь на рассвете.
Там не было никого, кроме дежурного, с которым я говорил по телефону, и ночной сестры, его жены. Боюсь, что выглядел я не лучшим образом: вчерашняя щетина, дикие глаза плюс пивной перегар. Ко всему прочему, я еще не придумал, что буду врать.
Как бы то ни было, миссис Ларригэн, ночная сестра, приняла меня радушно и сочувственно.
Она достала из досье фотографию и спросила:
– Это ваша кузина, мистер Дэвис?
Это была Рикки. Вне всякого сомнения, это была Рикки! Конечно, не та Рикки, которую я знал, не маленькая девочка, но вполне развитая молодая женщина лет двадцати или чуть постарше со взрослой прической, с прекрасной внешностью. И она улыбалась.
Взгляд ее остался прежним и неподвластным годам, очарование маленького эльфа – тоже. Это была она, повзрослевшая, похорошевшая, но, конечно же, она.
Лицо ее подернулось дымкой – это слезы навернулись мне на глаза.
– Да, – сказал я через силу. – Да, это Рикки.
– Нэнси, тебе не следовало показывать эту фотографию, – заметил мистер Ларригэн.
– Ну тебя, Хэнк. Что от этого – земля треснет?
– Ты же знаешь правила, – он повернулся ко мне. – Мистер, я уже говорил вам по телефону, что мы не даем сведения о наших клиентах. В десять часов откроется контора, вот тогда и заходите.
– А еще лучше, подходите к восьми, – добавила его жена. – Как раз придет доктор Бернстейн.
– Ты бы помолчала, Нэнси. Если ему нужны сведения, он должен выйти на директора. У Бернстейна нет времени отвечать на вопросы. К тому же, курировал ее не он.
– Хэнк, не петушись. Наши правила – это еще не заповеди Христовы. Если он торопится ее увидеть, в десять часов он должен быть уже в Браули. Возвращайтесь в восемь, это вернее всего. Мы с мужем и в самом деле ничего путного не знаем.
– А что вы говорили насчет Браули? Она что, поехала в Браули?
Если бы рядом не было ее мужа, она, похоже, сказала бы больше. Она замялась, он строго посмотрел на нее, и она ответила только:
– Вам нужно увидеться с доктором Бернстейном. Вы завтракали? Здесь поблизости есть поистине чудесное местечко.
Я нашел это «поистине чудесное местечко», поел, умылся, купил в одном из автоматов тюбик с депилятором для бороды, а в другом свежую рубашку, сняв и выбросив старую. К назначенному часу я выглядел вполне респектабельно.
Похоже, Ларригэн уже напел про меня доктору Бернстейну. Доктор был из молодых, да ранних, и говорил со мной весьма жестко.
– Мистер Дэвис, вы утверждаете, что сами были Спящим. В таком случае, вы, конечно, должны знать, что есть преступники, которые используют в своих целях только что проснувшихся Спящих, доверчивых и плохо ориентирующихся в современном мире. Большинство Спящих располагает значительными средствами, и все они, что называется, не от мира сего. Им еще предстоит найти себя, они одиноки, ранимы и, как никто другой, нуждаются в защите.
– Но ведь я только хочу знать, куда она направилась! Я ее кузен, но я лег в анабиоз задолго до нее и даже не знал, что она последовала моему примеру.
– Вот и преступники, как правило, называются родственниками, – он пристально посмотрел на меня. – Мы раньше не встречались?
– Сомневаюсь. Разве что на улице. Всем почему-то кажется, что они уже когда-то видели меня. Лицо у меня самое стандартное. Десятицентовая монета в куче ей подобных даст мне сто очков вперед по части внешней выразительности. Доктор, почему бы вам не позвонить доктору Альбрехту в Соутелл насчет меня?
Он холодно глянул мне в лицо.
– Возвращайтесь к десяти часам и обращайтесь к директору. Он свяжется с Соутеллским Санктуарием… или с полицией, если сочтет нужным.
Я ушел ни с чем. И тут же крупно сглупил. Мне бы повидаться с директором – он вполне мог (после консультации с Альбрехтом) дать нужные сведения, а я вместо этого схватил первый попавшийся джампер и помчался в Браули.
Там я за три дня напал на след Рикки. Да, она жила здесь вместе с бабушкой, это я выяснил быстро. Но бабушка умерла за двадцать лет до того, как Рикки легла в анабиоз. Браули со своим стотысячным населением – совсем не то, что семимиллионный Большой Лос-Анджелес, и разобраться в записях двадцатилетней давности не составило труда. Но одна бумажка, которой и недели-то не исполнилось, меня обеспокоила.
Дело в том, что Рикки путешествовала не одна, с нею был какой-то мужчина. Мне тут же вспомнилась ужасная история о хищных жуликах, которую поведал Бернстейн.
Некий ложный след привел меня в Колэксико, потом я вернулся в Браули, снова покопался в архиве и нашел ниточку, которая тянулась к Юму.
В Юме я узнал, что Рикки вышла замуж. Когда я увидел эту запись, меня словно громом поразило. Я бросил все на свете и рванул в Денвер, задержавшись лишь затем, чтобы послать Чаку открытку. Я попросил его выгрести все из моего стола и отослать мне на квартиру.

 

* * *
В Денвере я задержался – зашел в зубопротезную лабораторию. Последний раз я был в Денвере после Шестинедельной войны. Он тогда только начал превращаться в настоящий город. Помнится, мы с Майлзом проезжали его по пути в Калифорнию. Теперь город поразил меня. Господи, я даже Колфакс-авеню сразу не смог отыскать. Ясно, что все более или менее важные объекты правительство запрятало под землю. Но и неважных было ужасно много – казалось, народу здесь больше, чем в Лос-Анджелесе.
В зубопротезной лаборатории я купил десять килограммов золотой проволоки, изотоп 197. Пришлось выложить восемьдесят долларов десять центов за килограмм. Дороговато, если учесть, что килограмм технического золота стоил долларов семьдесят. Эта коммерция нанесла смертельный удар моему тысячедолларовому бюджету. Но дело того стоило: для моих целей нужно было натуральное, добытое из руды золото, а в техническом было слишком много всяческих добавок, иначе оно не было бы техническим. Изотопы 196 и 198 мне не годились – не хватало еще, чтобы мое же золото поджарило меня. В армии я уже набрался рентгенов и хорошо знал, что это такое.
Я обмотал проволоку вокруг талии и отправился в Боулдер. Десять килограммов – вес хорошо набитого чемодана, но по объему это сокровище не должно было превышать кварту молока. Однако, проволока – совсем не то, что целый слиток, посему не рекомендую вам носить такой пояс. Правда, со слитками было бы много возни, а так мое золото всегда было при мне.
Доктор Твишелл жил все там же, хотя и бросил свою работу. Он был, что называется, профессор в отставке и большую часть своего времени проводил в баре при факультетском клубе. Чужаков туда не пускали, и я потерял четыре дня, пока не подловил его в другом баре. С первого же взгляда мне стало ясно, что подпоить его будет трудно.
Это был трагический персонаж в классическом древнегреческом смысле, великий человек, даже более, чем просто великий – и он был на пути к гибели. Он мог бы по праву стоять в одном ряду с Эйнштейном, Бором и Ньютоном. Немногие специалисты по общей теории поля могли постичь всю значительность его открытия. А теперь этот блистательный разум был отравлен горечью разочарования, подточен возрастом и пропитан алкоголем. Я словно посетил развалины некогда величественного замка – крыша обрушилась внутрь, половина колонн повалена, и над всем этим царствуют развалины и заросли дикого винограда.
Но и в этом состоянии он был гораздо умнее, чем я в свои лучшие времена. Я впервые в жизни встретил настоящего гения и смотрел на него с болью, представляя, чем он был раньше.
Когда я подошел к нему, он поднял голову, посмотрел мне прямо в лицо и сказал:
– Опять вы.
– Сэр?
– Разве вы не учились у меня?
– К сожалению, нет, сэр. Я не имел этой чести, – как и всем, ему казалось, что он уже видел меня когда-то. Теперь я решил в меру сил сыграть на этом. – Может быть, вы имеете в виду моего кузена, профессор? Он поступил в 1985 году и одно время учился у вас.
– Наверное. Как его успехи?
– Ему пришлось уйти из университета, сэр, диплома он так и не получил. Но о вас у него остались самые теплые воспоминания. Он всем и каждому хвастался, что учился у вас.
Если хотите понравиться мамаше, говорите, что ее ребенок – чудо. Доктор Твишелл пригласил меня сесть и великодушно разрешил заказать для него выпивку. Его ахиллесовой пятой было тщеславие. Те четыре дня не пропали для меня даром: я собрал о нем кое-какие сведения, выяснил, какие газеты он выписывал, каких степеней и научных званий удостоен, какие книги написал. Одну из них я попытался прочесть, но увяз на девятой странице. Зато нахватался кое-каких словечек.
Я представился ему писателем-популяризатором, сказал, будто собираю материал для книги «Непризнанные гении».
– И о чем она будет?
Я смущенно признался, что книга еще в стадии замысла, но мне хотелось бы начать ее с популярного рассказа о его жизни и работе… если, конечно, он поступится своей широко известной скромностью. Конечно, я бы хотел получить материал из первых рук.
Это была грубая лесть, и он, конечно, на нее не клюнул. Но я напомнил ему о долге перед будущими поколениями, и он согласился подумать. К следующему дню он надумал, что я собираюсь посвятить ему не главу, а всю книгу, проще говоря – написать его биографию. Поэтому он говорил и говорил, а я записывал… по-настоящему записывал. Блефовать было нельзя – время от времени он прерывался и просил прочесть ему мои заметки.
Но о путешествии во времени он помалкивал.
Наконец, я не выдержал:
– Доктор, правду ли говорят, что какой-то полковник буквально выбил у вас из рук Нобелевскую премию?
Три минуты подряд он витиевато ругался.
– Кто вам сказал об этом?
– Доктор, мне по роду занятий приходится консультироваться в Управлении Безопасности… разве я не говорил вам об этом?
– Нет.
– Так вот, там один молодой доктор философии рассказал мне всю эту историю и совершенно искренне заявил, что ваше имя гремело бы в современной физике… если бы вы решили опубликовать свое открытие.
– Чертовски верно!
– И еще я узнал, что открытие засекречено… по приказу этого полковника… Плашботтома, кажется.
– Трэшботтом, Трэшботтом, сэр. Жирный, тупой, надутый болван из тех, кто готов прибить гвоздем фуражку к своей голове, лишь бы не потерять ее. Фуражку, разумеется. Голова-то ему ни к чему. Надеюсь, когда-нибудь он так и сделает!
– Очень жаль.
– О чем вы жалеете, сэр? О том, что Трэшботтом – дурак? Так в этом виновата природа, а не я.
– Жалко, что мир не узнает этой истории. Я понимаю, вам запретили говорить о ней.
– Кто это мне запретил? Что захочу, то и расскажу!
– Я могу вас понять, сэр… я знаю от своих знакомых из Управления Безопасности…
– Хррм!
Больше в тот вечер я из него ничего не выбил. Только через неделю он решился показать мне свою лабораторию.
Все прочие лаборатории давно были отданы другим исследователям, но лаборатория Твишелла все еще числилась за ним. Ссылаясь на режим секретности, он запретил кому бы то ни было заходить туда, пока вся аппаратура не рассыплется в прах. Когда мы вошли, воздух там был, как в забытом склепе.
Он еще не напился до такой стадии, когда на все наплевать, да и на ногах держался твердо. Крепкий был орешек. Он развил передо мной математическое обоснование теории времени и темпоральных перемещений (ни разу не назвав их путешествиями во времени), но записывать его рассказ запретил. То и дело он говорил: «Ну, это очевидно…» и рассказывал дальше, хотя очевидным это было только для него да еще, может быть, для Господа Бога.
Когда он закончил, я спросил:
– Мои знакомые говорили, что вы так и не смогли отрегулировать аппаратуру. Не снижает ли это значение открытия?
– Что? Чепуха! Если что-нибудь нельзя измерить, молодой человек, то это уже не наука, – он немного поклокотал, словно чайник на конфорке. – Я покажу Вам!
Он отошел и занялся подготовкой опыта. Свою кухню он называл «фазовой темпоральной точкой». Для человека непосвященного это была низкая платформа с решеткой вокруг нее, плюс приборная доска – не сложнее, чем у парового котла низкого давления. Уверен, что останься я один, я вскоре разобрался бы в управлении, но мне было строго-настрого приказано стоять на месте и ни к чему не притрагиваться. Я опознал восьмипозиционный самописец Брауна, несколько мощных соленоидных переключателей, еще с дюжину более или менее знакомых деталей, но без принципиальной схемы я не мог связать их воедино.
Он обернулся ко мне и спросил:
– Есть у вас мелочь?
Я выгреб все и протянул ему. Он взял две пятидолларовые монеты – изящные зеленые шестиугольники из пластмассы, их выпустили только в этом году. Учитывая состояние моего бюджета, я был бы рад, если бы он выбрал монеты помельче.
– Ножик у вас есть?
– Да, сэр.
– Выцарапайте на них свои инициалы.
Я послушался. Потом он велел их положить рядом на площадку.
– Засеките время. Я перемещу их точно на неделю, плюс-минус шесть секунд.
Я уставился на часы. Твишелл начал отсчет:
– Пять… четыре… три… два… один… ноль!
Я поднял глаза от часов. Монеты исчезли. Не скажу, чтобы глаза мои вылезли на лоб – ведь Чак уже рассказывал мне об этом опыте, но все-таки совсем другое дело – увидеть это своими собственными глазами.
– Через неделю мы зайдем сюда и увидим, как одна из них вернется, – оживленно сказал доктор Твишелл. – Что касается другой… вы ведь видели обе монеты на площадке? Вы сами их туда положили?
– Да, сэр.
– А где был я?
– У пульта управления.
Он в самом деле все время стоял в добрых пятнадцати фунтах от решетки и ближе не подходил.
– Чудесно. А теперь идите сюда, – он полез в карман. – Вот одна ваша монета. А вторую получите через неделю.
И он сунул мне в руку пятидолларовую монету с моими инициалами.
Я ничего не сказал по этому поводу, потому что у меня отвисла челюсть. А он продолжал:
– На прошлой неделе вы меня сильно раззадорили. В среду я пришел сюда, в первый раз… да, за целый год. На площадке я нашел эту монету и понял, что произошло… то, что произойдет… Поэтому я и решил показать вам этот опыт.
Я вертел монету, разглядывал ее со всех сторон.
– Она была у вас в кармане, когда мы пришли сюда?
– Конечно.
– А как она могла быть одновременно и в вашем кармане, и в моем кармане?
– Господи, боже мой, есть ли у вас глаза, чтобы видеть? И мозги, чтобы понимать? Вы что, не можете принять очевидный факт оттого, что он выходит за рамки тупой обыденности? Вы принесли ее сюда сегодня – и мы ее отправили в прошлую неделю. Это мы видели. Несколько дней назад я нашел ее здесь. Эту же денежку… или, точнее, более поздний сегмент пространственно-временной структуры – она на неделю старше, немного более потертая. Сказать, что она «та же», нельзя, как нельзя говорить, что взрослый человек – то же самое, что и ребенок, из которого он вырос. Он старше.
Я снова взглянул на монету.
– Доктор… отправьте меня на неделю назад.
– Об этом не может быть и речи, – сердито ответил он.
– Почему? Ваша машина не может работать с людьми?
– Что? Конечно же, она может работать и с людьми.
– Тогда почему бы не попробовать? Я не боюсь. Только подумайте, как чудесно будет, если я опишу в книге… собственные впечатления. Тогда я смогу ручаться собственным опытом, что машина Твишелла работает.
– Вы уже можете ручаться. Вы видели ее в работе.
– Да, – нехотя согласился я. – Но мне не поверят. Этот опыт с монетами… я его видел и верю в него. Но кто-нибудь из моих читателей сможет сказать, что вы – просто ловкий шарлатан и мистифицировали меня.
– Черт побери, сэр!
– Так могут сказать они. Их невозможно будет убедить, что я сам видел все то, о чем написал. А вот если вы отправите меня на неделю назад и я смогу описать свои ощущения…
– Садитесь и слушайте, – он уселся, но для меня стула не нашлось, хотя он не обратил на это никакого внимания.
– Когда-то я уже экспериментировал с людьми. Именно поэтому я никогда не пойду на это снова.
– Почему? Они погибли?
– Что? Не говорите чепухи, – он быстро глянул на меня и добавил, – только в книге об этом не должно быть ни слова.
– Как скажете, сэр.
– Серия предварительных опытов показала, что живые существа переносят темпоральные перемещения без малейшего вреда для организма. Я по секрету рассказал об этом моему приятелю, молодому парню, который преподавал рисование и все такое прочее в Архитектурном Колледже. Конечно, больше бы подошел инженер или ученый, но я выбрал его: у него был живой ум. Этот парень – его звали Леонард Винсент – решил рискнуть… причем всерьез. Он потребовал, чтобы я переместил его не менее, чем на пятьсот лет. Я не устоял перед этим искушением.
– И что было с ним потом?
– Откуда я знаю? Пятьсот лет! Я просто не доживу до тех лет.
– Так вы думаете, что его занесло в будущее?
– Или в прошлое. Он вполне мог оказаться в пятнадцатом веке. Или в двадцать пятом. Шансы совершенно равные. Здесь неопределенность – симметричные уравнения. Иногда я думаю… хотя, конечно, нет – …просто имена похожи…
Я не стал спрашивать, что он имел в виду, мне внезапно пришла в голову та же мысль, и волосы у меня встали дыбом. Но у меня хватало своих проблем, и я не стал развивать эту идею. Тем более, что в пятнадцатом веке человек никак не мог попасть в Италию из Колорадо.
– …И я решил прекратить опыты. Это уже не наука, когда не видишь результатов эксперимента. Хорошо, если он попал в будущее, а если в прошлое… это значило бы, что я своими руками отправил друга на расправу дикарям. Или на съедение диким зверям.
Я подумал, что с тем же успехом он мог стать Великим Белым Богом, но придержал эту мысль при себе.
– Но меня-то не нужно посылать так далеко.
– Если вы не возражаете, сэр, не будем больше об этом.
– Как хотите, профессор, – сказал я, не собираясь сдаваться. – Позвольте подбросить вам идею.
– Валяйте.
– Мы можем повторить опыт, точнее, устроить генеральную репетицию.
– Что вы имеете в виду?
– Нужно подготовить аппаратуру к перемещению живого существа – я, так и быть, отказываюсь от этой чести. Мы все сделаем так, как будто вы собрались переместить меня, вплоть до момента нажатия кнопки. Тогда я смогу описать опыт… в меру своих сил, конечно.
Он поворчал немного, но было видно, что ему не терпится показать свою игрушку во всей красе. Он взвесил меня, потом подобрал несколько железных чушек по моему весу – сто пятьдесят футов.
– На этих же весах я взвешивал бедного Винсента.
Мы перенесли чушки на площадку.
– И какое же время мы выберем? Назначайте.
– Вы говорили, что аппаратура у вас точная?
– Да, говорил. А вы что, сомневаетесь в этом?
– Нет, нет! Ну, давайте, прикинем: сегодня двадцать четвертое мая… что, если будет тридцать один год, три недели, один день, семь часов, тринадцать минут и двадцать пять секунд?
– Что за чушь, сэр! Когда я говорю «точность», я имею в виду стотысячные доли, а со стомиллионными мне некогда было возиться.
– Ясно. Но вы понимаете, что для меня важны подробности, а я так мало понимаю, так мало разбираюсь во всем этом. Не трудно будет настроиться на тридцать один год и три недели?
– Не трудно. Максимальное значение ошибки составит не более двух часов, – он поколдовал над приборами. – Можете забираться на платформу.
– И это все?
– Да. Остается подключить энергию. Напряжение, которое я использовал в опыте с монетами, здесь не годится. Но это не имеет значения, ведь мы не будем ничего перемещать.
Я был разочарован и постарался состроить соответствующую мину.
– Так вы и не собирались доводить дело до конца? Вы просто делали все теоретически?!
– Черт подери, сэр, вовсе нет!
– Но если вам не дают энергию…
– Найдется и энергия, если вам так хочется. Подождите.
Он отошел в угол, к телефону. Похоже, он висел здесь еще со времени основания лаборатории. В 2001 году мне еще не встречался такой раритет. Разговаривая с ночным диспетчером университетской подстанции, доктор Твишелл не опускался до спора с представителем невежественной толпы. Он был, как и подобает истинному гению, резок, краток и категоричен:
– …а мне наплевать на то, что вы думаете! Перечитайте инструкцию. Я имею право получить все, что мне захочется. Ну что, нашли параграф? Или вы хотите, чтобы завтра утром я сам нашел его вам, но уже в присутствии ректора? Что? Вы хоть читать-то умеете? Удивительные способности! А писать? Тогда напишите: через восемь минут дать полное напряжение на аппаратуру Торнтоновской Мемориальной Лаборатории ввиду экстренной необходимости. Прочтите, что вы записали. – Он повесил трубку. – Ну, и народец! Он подошел к пульту, повертел ручки и замер в ожидании. Даже со своей платформы я видел, как прыгнули стрелки на приборах. На пульте загорелся красный глазок.
– Есть энергия, – констатировал доктор Твишелл.
– И что дальше?
– Ничего.
– Так я и думал.
– Что вы хотите этим сказать?
– То, что сказал. Дальше – ничего.
– Боюсь, что не понял вас. Я думал, вы сообразите. Ничего не произойдет, пока я не замкну пусковой контакт, и тогда вы переместитесь на тридцать один год и три недели.
– А я вам говорю – ничего у вас не получится.
Он помрачнел.
– Мне кажется, сэр, вы слишком много себе позволяете.
– Называйте это как хотите. Я пришел сюда, доктор, чтобы узнать, насколько правдивы слухи о вашем открытии. И узнал. Я видел пульт с разноцветными кнопочками, такими же, как в дешевом фильме про ученого-безумца. Еще я видел этот балаганный фокус с двумя монетами. Не слишком убедительный – ведь вы сами выбрали монеты и сами сказали, как их следует поместить на платформе – у ярмарочных магов это получается лучше. Я слышал кучу горячих слов, но эти слова ничего не стоят. Все разговоры о вашем великом открытии – это просто блеф. Кстати, в Управлении Безопасности тоже так думают. Ваш отчет даже засекречивать толком не стали, просто подшили в общую папку вместе с другими малозначительными бумагами. Время от времени его достают и перечитывают смеха ради.
Бедный старикан. Мне показалось, что его вот-вот хватит апоплексический удар. Задел-таки я его слабую струнку, сыграл-таки на его тщеславии.
– Вылезайте оттуда, сэр. Подойдите сюда. Я вас сейчас проучу. Голыми руками всю душу вытрясу!
Он разъярился и вполне мог избить меня, несмотря на разницу в возрасте, весовой категории и состоянии здоровья.
– Я не боюсь вас, папаша, – ответил я. – И этой дурацкой кнопки тоже не боюсь. Ну-ка, нажмите ее.
Он глянул на меня, глянул на кнопку, но не нажал.
Я заржал и сказал:
– Дохлый номер, как говорят мальчишки. Твиш, вы просто старый надутый шарлатан, чучело гороховое. Правду говорил полковник Трэшботтом…
И тут – свершилось!!!
Назад: 8
Дальше: 10
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий