Опиумная война

Книга: Опиумная война
Назад: Глава 19
Дальше: ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 20

— Вот ты где.
Она обнаружила Чахана у северной стены. Он стоял со скрещенными на груди руками и смотрел, как горожане наводняют узкие улочки Хурдалейна, словно муравьи, бегущие из рухнувшего муравейника. Они устремились к воротам города — с пожитками в повозках, навьюченными на волов и лошадей, привязанными за спиной на шестах для переноски воды или просто в мешках, которые жители тащили за собой. Горожане предпочли рискнуть и оказаться в открытом поле, чем провести еще один день в обреченном городе.
Ополчение осталось в Хурдалейне, он по-прежнему был стратегической позицией, которую нужно удержать, но теперь армия защищала лишь пустые здания.
— С Хурдалейном покончено, — объявил Чахан, прислонившись к стене. — И с ополчением тоже. Больше не будет поставок. Ни медикаментов. Ни провизии. Дерутся в сражениях солдаты, но гражданские поддерживают в армиях жизнь. Потеряешь источник ресурсов — и проиграешь войну.
— Нужно поговорить, — сказала Рин.
Чахан повернулся к ней, и Рин чуть не вздрогнула при виде его глаз без зрачков. Его взгляд задержался на ее щеке с краснеющим отпечатком ладони. Губы Чахана сжались в тонкую ниточку, словно он точно знал, откуда взялась эта отметина.
— Любовная ссора? — протянул он.
— Не сошлись во мнениях.
— Не стоило так разговаривать с Алтаном, — неодобрительно сказал Чахан. — Он этого не выносит. Алтан не слишком терпелив.
— Он не человек, — сказала Рин, вспоминая жуткую ярость, стоящую за силой Алтана. Ей казалось, что она видит человека под маской командира. Но теперь поняла, что совсем его не знает. Тот Алтан, каким она его себе представляла, все сделал бы ради своих людей. Он не оставил бы человека умирать от газа. — Он… Я не знаю, кто он.
— Но Алтану никогда не позволяли быть просто человеком, — сказал Чахан нетипично мягким тоном. — С самого детства его рассматривали как ценное приобретение для армии. Наставники в академии пичкали его опиумом, чтобы он дрался с однокурсниками, и тренировали его для войны, как пса. А теперь на его плечи возложили самую сложную командную должность в ополчении. И ты удивляешься, что он не побеспокоился о твоем милом дружке?
Рин чуть не ударила Чахана за эти слова, но сдержалась и лишь стиснула зубы.
— Я пришла не обсуждать Алтана.
— Так зачем же ты пришла?
— Ты должен показать мне, на что способен.
— Я способен на многое, милашка.
— Отведи меня к богам, — ощетинилась она.
— Я думал, ты не испытываешь проблем с вызовом богов, — самодовольно заявил Чахан.
— Я не могу делать это с той же легкостью, как и Алтан.
— Но все же можешь их вызывать.
Она сжала ладони в кулаки.
— Я хочу делать то же, что и Алтан.
Чахан поднял брови.
Рин сделала глубокий вдох. Чахану нет нужды знать, что произошло в штабе.
— Я пытаюсь этого добиться уже несколько месяцев. Кажется, у меня получилось, но я не уверена, что-то… или кто-то мне мешает.
На лице Чахана отразилось слабое любопытство, он наклонил голову, болезненно напомнив Цзяна.
— Ты видишь призрака?
— Это женщина.
— Вот как.
— Пойдем со мной, — сказала она. — Я тебе покажу.
— Почему именно сейчас? — Он скрестил руки на груди. — Что произошло?
Она оставила вопрос без ответа.
— Я должна научиться делать то же, что и он, — спокойно произнесла она. — Вызывать ту же силу.
— А раньше ты ко мне не обращалась, потому что…
— Потому что тебя здесь не было!
— А когда я вернулся?
— Я прислушивалась к предупреждениям наставника.
— И что же, эти предупреждения больше ничего не значат? — В его голосе прозвучало злорадство.
Рин стиснула зубы.
— Я поняла, что подведу остальных.
Он медленно кивнул, хотя по лицу ничего невозможно было прочитать.
— А если я не сумею избавить тебя от этого… призрака?
— Тогда ты хотя бы поймешь. — Рин протянула к нему руки. — Прошу тебя.
Этой мольбы хватило. Чахан кивнул и жестом велел ей сесть рядом. Он развязал свой ранец и разложил его содержимое на каменном полу. Впечатляющий набор психоделиков, рассованный по двадцати кармашкам.
— Это делают не из мака, — указал он на порошок в склянке. — Это куда более мощный наркотик. Небольшая передозировка — и ты ослепнешь. Еще чуть-чуть, и умрешь через несколько минут. Ты мне доверяешь?
— Нет. Но это не имеет значения.
Тихо хохотнув, Чахан потряс склянку. Он высыпал ее содержимое на ладонь, облизнул указательный палец и слегка окунул его в наркотик, так что кончик пальца покрылся мелким голубым порошком.
— Открой рот, — велел он.
Она отмела сомнения и подчинилась.
Чахан прижал кончик пальца к ее языку.
Рин закрыла глаза. И почувствовала, как психоделики просачиваются в слюну.
Они подействовали быстро и резко, как будто ей на голову обрушилась темная океанская волна. Нервная система полностью вырубилась, Рин не могла даже сидеть и свалилась под ноги Чахану.
Теперь она оказалась в его власти, полностью уязвимой. Он мог бы ее убить, мелькнула у Рин смутная мысль. Она не понимала, почему именно эта мысль появилась первой. Он может избавиться от Рин, если захочет.
Но Чахан опустился на колени рядом с ней, обхватил ее лицо руками и прижался лбом к ее лбу. Его глаза были широко открыты. Рин зачарованно заглянула в них — в белую бесконечность, окно в заснеженный пейзаж, и перенеслась в них…
А потом ее потащило вверх.
Рин не знала, чего ожидать. Ни разу за два года обучения Цзян не сопровождал ее в мир духов. Ее разум всегда путешествовал в одиночестве, одна ее душа в бездне, поднимающаяся навстречу богам.
Рядом с Чаханом ей казалось, что из нее словно вырвали кусок, оказавшийся в ладони Чахана, и он ведет ее, куда пожелает. Она была нематериальна, без тела и формы, но Чахан оставался таким же реальным, как и прежде, а то и более. В материальном мире он был тощим и сухопарым, а в мире духов — крепким и весомым.
Теперь она понимала, почему Чахан и Кара — две половинки целого. Кара была такой земной и крепко стояла на ногах. Их неверно называли связанными близнецами — это Кара привязывала своего небесного брата к земле, он же скорее принадлежал миру духов, чем миру плоти и крови.
Теперь путь в Пантеон был уже знаком, как и врата. И снова перед Рин появилась Женщина. Но на этот раз что-то изменилось, теперь Женщина была больше похожа на труп, чем на призрака — половина лица отсутствовала, обнажая череп, а военная форма полностью выгорела.
Женщина с мольбой протянула руку к Рин.
— Огонь сожрет тебя заживо, — сказала она. — Поглотит тебя. Найти нашего бога — все равно что найти ад на земле, моя маленькая воительница. Ты будешь гореть и гореть, и никогда не обретешь покой.
— Как интересно, — сказал Чахан. — Кто ты такая?
Женщина обернулась к нему.
— Ты знаешь, кто я, — сказала она. — Я Страж. Предатель и обреченный. Я искупление. Я последний шанс на спасение для этой девочки.
— Понятно, — пробормотал Чахан. — Так, значит, вот где ты скрываешься.
— О чем это ты? — спросила Рин. — Кто она?
Но Чахан заговорил не с ней, а с Женщиной:
— Тебя надо было запереть в стенах Чулуу-Кориха.
— Стены Чулуу-Кориха меня не удержат, — прошипела Женщина. — Я же из Спира. Мой прах свободен. — Она протянула руку и по-матерински погладила Рин по раненой щеке. — Ты ведь не хочешь, чтобы я ушла. Я нужна тебе.
От ее прикосновения Рин вздрогнула.
— Мне нужен бог. Нужна сила, нужен огонь.
— Если ты его вызовешь, то обрушишь на землю ад, — предупредила Женщина.
— Хурдалейн уже превратился в ад, — возразила Рин.
Она вспомнила кричащего в тумане Нэчжу, и ее голос дрогнул.
— Ты не знакома с настоящими страданиями, — сердито настаивала Женщина.
Рин сжала пальцы в кулаки, ее вдруг охватила ярость. Настоящие страдания? Она видела, как друзей закалывают алебардами, начиняют стрелами, рубят мечами, сжигают в ядовитом тумане. Она видела, как горел Синегард. Видела, как мугенцы оккупировали Хурдалейн всего за одну ночь.
— Я видела куда больше страданий, чем следовало, — отрезала она.
— Я пытаюсь тебя спасти, малышка. Как ты этого не понимаешь?
— А что насчет Алтана? — бросила ей в лицо Рин. — Почему ты никогда не пыталась остановить его?
Женщина наклонила голову.
— О чем это ты? Ты что, завидуешь его силе?
Рин уже открыла рот, но слова не шли. Нет. Да. Какая разница? Если бы она обладала силой Алтана, он не сумел бы ей помешать.
Если бы она была так же сильна, то спасла бы Нэчжу.
— Его уже не спасти, — сказала Женщина. — Он сломлен, как и остальные. Но ты еще чиста. Тебя можно спасти.
— Я не хочу, чтобы меня спасали! — выкрикнула Рин. — Мне нужна сила! Сила Алтана! Я хочу стать самым могущественным шаманом всех времен, чтобы могла спасти кого угодно!
— Эта сила способна выжечь весь мир, — печально заявила Женщина. — Эта сила разрушит все, что тебе дорого. Ты победишь врагов, но победа обратится вкусом пепла на твоих губах.
Чахан обрел прежнее самообладание.
— Ты не имеешь права здесь находиться, — сказал он. Его голос слегка дрожал, но Чахан поднял руку перед Женщиной, преграждая ей путь. — Ты из мира мертвых. Возвращайся к своим мертвецам.
— Даже не пытайся, — фыркнула Женщина. — Ты мне не помешаешь. Я имела дело и с шаманами посильнее тебя.
— Нет шаманов сильнее меня, — заявил Чахан и начал напевать на своем языке, резком и гортанном, на этом языке однажды говорил Цзян, и теперь Рин поняла, что это язык степняков.
Его глаза загорелись золотом.
Женщина начала извиваться, словно под ней тряслась земля, и вдруг вспыхнула. Пламя охватило ее лицо изнутри, и она превратилась в пылающий уголь янтарного цвета, будто вот-вот взорвется.
И рассыпалась.
Чахан взял Рин за руку и потянул. Она снова стала нематериальной и понеслась в мир нереального. Она не выбирала путь, а лишь пыталась остаться цельной, остаться собой, пока Чахан наконец не остановился. И только тогда Рин снова обрела собственную личность.
Это был не Пантеон.
Она в замешательстве огляделась. Они стояли в сумрачной комнате размером с кабинет Алтана, с низким вогнутым потолком, вынуждающим пригнуть головы. Повсюду их окружала мозаика с изображением непонятных сцен. Рыбак с полной сетью воинов в доспехах. Дракон, обвивающий мальчика. Длинноволосая женщина, рыдающая над сломанным мечом и двумя телами. В центре комнаты находился большой шестиугольный алтарь с шестьюдесятью четырьмя буквами старониканского.
— Где мы? — спросила Рин.
— В безопасном месте, которое я выбрал, — ответил Чахан. Он выглядел изнуренным. — Она оказалась гораздо сильнее, чем я думал. Я привел нас в первое место, пришедшее в голову. Это Оракул. Здесь мы можем расспросить о твоей Женщине. Подойди к алтарю.
С удивлением осматриваясь, Рин последовала за ним, перебирая пальцами мозаику.
— Это часть Пантеона?
— Нет.
— Значит, мы в реальном мире?
— В твоем разуме он реален, — сказал Чахан. — Так же реален, как все остальное.
— Цзян никогда мне об этом не рассказывал.
— Потому что никанцы примитивны. Вы по-прежнему думаете, что существует строгое разделение между материальным миром и Пантеоном. Считаете, что вызвать богов — это как позвать со двора собаку. Но вы не в состоянии осознать, что мир грез так же реален. Боги — художники. А материальный мир — это полотно. Из Оракула можно увидеть краски на палитре. Это не место, а угол зрения. Но ты считаешь его комнатой, потому что человек не в состоянии представить что-то еще.
— А что насчет алтаря? Мозаики? Кто их создал?
— Никто. Ты по-прежнему не понимаешь. Это мысленные конструкции, предназначенные для того, чтобы ты поняла предначертанное. Для Талву эта комната выглядит совершенно по-другому.
— Талву?
Чахан мотнул головой куда-то перед собой.
— Ты так быстро вернулся, — раздался холодный, незнакомый голос.
В тусклом освещении Рин не заметила стоящее за шестиугольным алтарем создание. Оно медленно обошло алтарь по кругу и низко склонилось перед Чаханом. Ничего подобного Рин прежде не видела. Зверь был похож на тигра, но с длинной шерстью. Лицо у него было женское, лапы — как у льва, зубы — как у свиньи и длинный хвост, похожий на обезьяний.
— Это богиня. Хранительница гексаграмм, — сказал Чахан и тоже низко поклонился. И притянул Рин к полу вместе с собой.
Талву кивнула Чахану.
— Твое время для вопросов истекло. Но ты… — Она посмотрела на Рин. — Ты никогда не задавала мне вопросов. Можешь спрашивать.
— Что это за место? — спросила Рин Чахана. — Что это сущ… что она может мне рассказать?
— В Оракуле хранятся гексаграммы, — ответил он. — Гексаграммы — это шестьдесят четыре комбинации прерванных и цельных черт. — Он указал на буквы вокруг алтаря, и Рин заметила, что каждая и впрямь состоит из шести черточек. — Задай Талву вопрос, выбери гексаграмму, и она прочтет, что означают черты.
— Она может предсказать мое будущее?
— Никто не может предсказать будущее, — ответил Чахан. — Оно всегда меняется в зависимости от твоих поступков. Но Талву может рассказать, какие силы на тебя влияют. Скрытые формы сущего. Цвет прошедших событий. Будущее — это узор, зависящий от движений настоящего, но Талву способна прочитать его течения, как закаленный моряк умеет читать океан. Ты должна лишь задать вопрос.
Рин начала понимать, почему Чахан внушает такой страх. Он был как Цзян — безобидным и эксцентричным, пока не поймешь, какие силы таятся под этим хрупким фасадом.
Какой бы вопрос задал Цзян? Она на мгновение задумалась, как сформулировать вопрос. А потом шагнула к Талву.
— Что хочет сказать мне Феникс?
Талву почти что улыбнулась.
— Брось монетки шесть раз.
И тут на шестиугольном алтаре появились три монетки. Не монеты Никанской империи — слишком большие и к тому же шестиугольные, а не круглые ляны и медяки, к каким привыкла Рин. Она подобрала их и взвесила в ладони. Они оказались тяжелей, чем выглядели. На аверсе был выбит профиль Красного императора, а с другой стороны буквы на старониканском, которые Рин не сумела прочитать.
— Каждый бросок монеты определит одну черту гексаграммы, — сказал Чахан. — Это линии и узоры, написанные вселенной. Древние комбинации, описания форм, которые существовали задолго до нашего рождения. Для тебя они не имеют смысла. Но Талву умеет их читать, а я — интерпретировать.
— И почему нужно еще и интерпретировать?
— Потому что я Провидец. Этому меня учили, — сказал Чахан. — Мы в Глухостепи не призываем богов, как вы. Мы сами к ним приходим. Наши шаманы много часов проводят в трансе, познавая тайны мироздания. Я провел больше времени в Пантеоне, чем в твоем мире. Я расшифровал достаточно гексаграмм и знаю, как они описывают твой мир. Если ты попытаешься расшифровать их сама, то просто запутаешься. Я тебе помогу.
— Ладно.
Рин бросила три монеты на шестиугольный алтарь.
Все три упали решкой.
— Первая черта цельная, — прочитала Талву. — Кто-то готов двигаться, но его следы пересекаются.
— И что это значит? — спросила Рин.
Чахан покачал головой.
— Много всего разного. Каждая черта приобретает значение в зависимости от остальных. Заверши гексаграмму.
Она снова бросила монеты. На всех трех выпал орел.
— Вторая черта прерывается, — объявила Талву. — Кто-то поднимется к своему месту на солнце. Ожидается удача.
— Это же хорошо, верно? — спросила Рин.
— Зависит от того, кому выпадет удача, — сказал Чахан. — Необязательно тебе.
На третьем броске выпал один орел и две решки.
— Третья линия прерывается. Грядет конец дня. Сеть закинута на закате. Это предрекает неудачу.
Рин ощутила холодок. Конец эпохи, заходящее над страной солнце… Чахану не было необходимости это объяснять.
— Мы не победим в войне, да? — спросила она Талву.
— Я лишь читаю гексаграммы, — ответила та. — Я ничего не подтверждаю и не отрицаю.
— Меня беспокоит сеть. Это ловушка, — сказал Чахан. — Мы что-то упустили. Что-то находится прямо у нас перед носом, но мы не видим.
Слова Чахана смутили Рин не меньше, чем сама черта, но Чахан велел ей снова бросить монеты. Две решки, один орел.
— Четвертая черта цельная, — прочитала Талву. — Кто-то придет с огнем, со смертью, и будет всеми отвергнут. Как выход и как вход. Как будто горит, как будто умирает, как будто отвергнут.
— Это вполне ясно, — объявил Чахан, хотя эта черта вызывала у Рин больше вопросов, чем остальные. Она уже открыла рот, но Чахан покачал головой. — Бросай монеты.
Талву опустила голову.
— Пятая черта прерывается. У кого-то потоком льются слезы, он стонет в печали.
— Серьезно? — поразился Чахан.
— Гексаграммы не лгут, — сказала Талву лишенным эмоций голосом. — Лгут только интерпретации.
Внезапно рука Чахана задрожала. Защелкали деревянные бусины на его браслете, наполнив тишину эхом. Рин встревоженно посмотрела на него, но Чахан только покачал головой и велел ей закончить. Отяжелевшими от страха ладонями Рин бросила монеты в шестой и последний раз.
— Лидер покинет свой народ, — прочитала Талву. — Правитель начнет кампанию. Кто-то познает радость, снося головы врагам. Это означает зло.
Чахан широко распахнул светлые глаза.
— Ты получила Двадцать шестую гексаграмму. Сеть, — объявила Талву. — Будет схватка, будет конфликт. Произойдет то, что может существовать только вместе. Неудача и победа. Освобождение и смерть.
— Но Феникс… Женщина…
Рин не получила ни одного ответа на свои вопросы. Талву совершенно ей не помогла, а лишь предупредила о том, что грядет еще худшее, и Рин не в силах это предотвратить.
Талву подняла когтистую лапу.
— Твое время для вопросов истекло. Возвращайся через лунный месяц и сможешь получить новую гексаграмму.
Прежде чем Рин успела что-нибудь сказать, Чахан быстро опустился на колени и утянул ее за собой.
— Спасибо, Просвещенная, — сказал он и прошептал в сторону Рин: — Молчи.
Как только она опустилась на колени, комната поплыла, и с ледяным толчком, словно ее окунули в холодную воду, Рин снова очутилась в своем материальном теле.
Она сделала глубокий вдох. И открыла глаза.
Чахан приподнялся и сел. Его бледные глаза были огромными, запали в тени глазниц. Казалось, он сосредоточенно смотрит куда-то вдаль, куда-то по ту сторону этого мира. Он медленно приходил в себя, и когда, наконец, заметил Рин, его лицо приобрело встревоженное выражение.
— Нужно найти Алтана, — сказал он.
Если Алтан и удивился, когда Чахан влетел на склад Сихань вместе с Рин, то никак этого не показал. Он слишком устал, чтобы удивляться.
— Вызови всех цыке, — сказал Чахан. — Нужно уходить из города.
— С чего ты взял? — поинтересовался Алтан.
— Из гексаграммы.
— Я думал, ты еще месяц не сможешь задавать вопросы.
— Она была не моя, — ответил Чахан. — А ее.
Алтан даже не взглянул на Рин.
— Мы не можем покинуть Хурдалейн. Сейчас мы нужны здесь как никогда. Мы вот-вот потеряем город. Если Федерация пройдет через него, то проникнет в центр страны. Мы — последняя линия обороны.
— Ты дерешься в сражении, в котором Федерации нет нужды побеждать, — сказал Чахан. — Гексаграмма предсказывает великую победу и великие разрушения. Хурдалейн лишь измотал обе стороны. Сейчас мугенцы хотят захватить другой город.
— Это невозможно, — сказал Алтан. — Они не могут так быстро двинуться на Голин-Ниис с побережья. Река Голин слишком узкая для перемещения войск. Им придется найти проход через горы.
Чахан поднял брови.
— Уверен, что они его нашли.
— Ясно. Ну ладно. — Алтан поднялся. — Я тебе верю. Уходим.
— Вот так просто? — вмешалась Рин. — Никакой проверки?
Алтан вышел из комнаты и быстро зашагал по коридору. Они поспешили за ним. Он спустился по лестнице в подвал, где держали пленного мугенца.
— Что ты делаешь? — спросила Рин.
— Проверку, — ответил Алтан и распахнул дверь.
Из подвала несло нечистотами.
Пленный был привязан к столбу в углу, руки и ноги стянуты, рот заткнут тряпкой. Когда они вошли, он был без сознания и даже не пошевелился, ни когда Алтан захлопнул дверь, ни когда пересек комнату и сел рядом с ним.
Пленного явно били, один его глаз раздулся и стал багровым, кровь запеклась вокруг сломанного носа. Но газ нанес куда больше повреждений — в тех местах, где кожа не была багровой, она блестела красными язвами, и лицо выглядело не человеческим, а жуткой комбинацией разных цветов. Рин ощутила диковатое удовольствие, глядя на опаленные и бесформенные черты пленного.
Алтан двумя пальцами ткнул в открытую рану у пленного на щеке.
— Очнись, — сказал он на мугенском. — Как себя чувствуешь?
Пленный со стоном и медленно открыл распухшие глаза. Увидев Алтана, он харкнул и сплюнул Алтану под ноги.
— Неверный ответ, — сказал Алтан и погрузил в порез ноготь.
Пленный громко закричал. Алтан убрал руку.
— Чего тебе надо? — спросил пленный.
Его мугенский был грубым и вязким, ничего похожего на утонченный говор, который Рин изучала в Синегарде. Она не сразу поняла его речь.
— Мне пришло в голову, что Хурдалейн никогда не был главной целью, — как бы между делом сказал Алтан, откинувшись назад. — Возможно, ты скажешь нам, какова главная.
Жуткая кровавая улыбка перекосила шрамы от ожогов на лице пленника.
— Хурдалейн, — повторил он, перекатывая во рту никанское слово, как комок слизи. — Кому нужна эта поганая дыра?
— Ясно, — сказал Алтан. — Так где же будет основное наступление?
Пленный бросил на него злобный взгляд и фыркнул.
Алтан поднял руку и ударил пленного по окровавленной стороне лица. Рин зажмурилась. Нацеливаясь на открытые раны пленного, Алтан причинял ему более сильную боль, чем от удара кулаком.
— Где будет главное наступление? — повторил Алтан.
Пленный харкнул ему под ноги кровью.
— Отвечай! — рявкнул Алтан.
Рин подпрыгнула.
Пленный поднял голову.
— Никанская свинья, — ухмыльнулся он.
Алтан схватил его за волосы и врезал кулаком по глазу с фингалом. Потом еще раз. И еще. Комнату залила кровь, забрызгав земляной пол.
— Хватит, — завизжала Рин.
Алтан обернулся.
— Выйди или заткнись, — сказал он.
— Так он лишь потеряет сознание, — ответила она с колотящимся сердцем. — А у нас нет времени приводить его в чувство.
На мгновение Алтан уставился на нее диким взглядом. Потом резко кивнул и снова повернулся к пленному.
— Сядь.
Пленный пробормотал что-то нечленораздельное.
Алтан пнул его по ребрам.
— Сядь!
Пленный выплюнул на сапоги Алтана еще один комок крови. Его голова упала в сторону. С подчеркнутой медлительностью Алтан вытер мысок о пол, а потом опустился перед пленным на колени. Он тронул его подбородок двумя пальцами и приподнял ему голову в почти интимном жесте.
— Эй, я с тобой разговариваю, — сказал он. — Очнись.
Он похлопал пленного по щекам, пока его глаза снова не открылись.
— Мне нечего тебе сказать, — огрызнулся пленный.
— Ты скажешь. — Алтан говорил совсем тихо, по контрасту с прежними криками. — Ты знаешь, каковы спирцы?
Пленный непонимающе нахмурился:
— Чего?
— Уж конечно, знаешь, — мягко сказал Алтан. Его голос превратился в тихое, бархатное урчание. — Уж конечно, ты слышат легенды о нас. Уж конечно, об острове не забыли. Ты, наверное, был ребенком, когда ваши люди уничтожили Спир, да? Ты знаешь, что это сделали за одну ночь? Убили всех — мужчин, женщин и детей.
На висках пленного выступили бусинки пота, они вливались в новые ручейки крови. Алтан щелкнул пальцами перед глазами пленного.
— Видишь? Видишь мои пальцы? Да или нет?
— Да, — прохрипел пленный.
Алтан наклонил голову.
— Говорят, спирцы наводили на Муген ужас. И потому генералы отдали приказ не оставлять в живых ни одного ребенка, их слишком пугало, кем эти дети могут вырасти. А знаешь почему?
Пленный тупо уставился перед собой.
Алтан снова щелкнул пальцами. Указательный и большой палец вспыхнули пламенем.
— Вот почему, — сказал он.
Пленный в ужасе вытаращил глаза.
Алтан поднес ладонь ближе к лицу пленного, чтобы пламя лизнуло оставленные газом волдыри.
— Я сожгу тебя кусочек за кусочком, — сказал Алтан так нежно, словно говорил с возлюбленной. — Начну со ступней. Раз за разом, и ты постоянно будешь в сознании. Раны будут подпалены, поэтому ты не умрешь от потери крови. Когда твои ступни обуглятся, совершенно почернеют, я перейду к пальцам на руках. Они отвалятся один за другим. Я соберу обугленные обрубки на веревку и повешу тебе на шею. Когда я закончу с руками и ногами, то займусь гениталиями. Я буду поджаривать их так медленно, что ты обезумеешь от боли. А потом сгоришь.
Глаза пленного дернулись от ужаса, но он покачал головой.
Тон Алтана стал еще мягче.
— Но все может быть и по-другому. Твоя дивизия позволила нам тебя забрать. Ты ничего им не должен. — Его голос стал утешающим и гипнотическим, почти нежным. — Остальные хотели тебя казнить. Публично, перед гражданскими. Они бы разорвали тебя на куски. Зуб за зуб. — Голос Алтана наполнился нежностью. Когда Алтан этого хотел, он мог быть таким прекрасным, таким привлекательным. — Но я другой. Я разумен. Я не хочу причинять тебе боль. Мне просто нужно сотрудничество.
В горле у солдата заклокотало. Его взгляд шнырял по лицу Алтана, пленный был совершенно сбит с толку, пытался прочитать что-нибудь по лицу Алтана, но ничего не выходило. Алтан одновременно носил две маски, был двумя противоположностями, и пленный не знал, чего от него ожидать.
— Только ответь, и я тебя отпущу, — мягко произнес Алтан. — Ответь, и ты уйдешь отсюда.
Пленный молчал.
— Нет? — Алтан вгляделся в лицо пленного. — Ну ладно.
Огонь вспыхнул вдвое ярче, в воздух взметнулись искры.
Пленный съежился.
— Голин-Ниис!
Пламя Алтана по-прежнему находилось в опасной близости от глаз пленного.
— Подробнее.
— Мы никогда не собирались захватывать Хурдалейн, — выплюнул пленный. — Целью всегда был Голин-Ниис. А как только началась война, вы стянули лучшие дивизии к побережью. Идиоты. Нам и не был нужен этот прибрежный городишко.
— Но как же флот? — спросил Алтан. — Хурдалейн служил местом высадки ваших войск для всех атак. Вы не доберетесь до Голин-Нииса, не пройдя через Хурдалейн.
— Есть другой флот, — просипел пленный. — Много кораблей к югу от этого жалкого города. Армия нашла проход через горы. Неужели вы такие идиоты, что надеялись сохранить его в тайне? Наши войска идут прямо на Голин-Ниис. Вашу столицу сожгут, наша армия врежется в сердце вашей страны, а вы застряли в этом жалком городишке.
Алтан убрал руку.
Рин машинально съежилась, ожидая, что он снова ударит.
Но Алтан потушил пламя и снисходительно похлопал пленного по голове.
— Молодец, — прошептал он. — Спасибо.
Он кивнул Рин и Чахану, показывая, что можно уходить.
— Погоди, — выпалил пленный. — Ты же сказал, что отпустишь меня.
Алтан закатил глаза к потолку и вздохнул. За его ухом к шее текла тонкая струйка пота.
— Конечно. Я тебя отпущу.
Он шлепнул ладонью по шее пленного. Брызнула кровь.
На лице пленного застыло изумление. Он испуганно засипел в последний раз. Потом его глаза закрылись, а голова упала. Воздух наполнил запах жареного мяса.
Рин почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Прошло немало времени, прежде чем она вспомнила, что нужно сделать вдох.
Алтан встал. В тусклом свете проступили вздувшиеся вены на его шее. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, как курильщик опиума, как будто только что наполнил легкие наркотиком. И повернулся к ним. В темноте его глаза светились ярко-красным. И в них не было ничего человеческого.
— Отлично, — сказал он своему заместителю. — Ты был прав.
Во время допроса Чахан ни разу не пошевелился.
— Я редко ошибаюсь, — сказал Чахан.
Назад: Глава 19
Дальше: ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий