Дачный детектив

Ольга Володарская
У самовара

Глава 1
Николай Гаврилович Панкратов овдовел восемь лет назад. Рано, в пятьдесят шесть. Его супруге, Марии Ивановне, было и того меньше – всего сорок девять. Умерла от сердечного приступа. Вместе грядки пололи, он редис от сорняков избавлял, она морковь, и вдруг осела, вздохнула тяжело и упала. Жаркий день был, и Николай Гаврилович подумал, что голову напекло супруге. Сколько раз он ей говорил: платок повязывай или панаму надевай, а она только отмахивалась. Но не солнечный удар заставил ее упасть – сердечный.
…Похоронили.
Сыновья, а их было двое у Николая Гавриловича, оба взрослые, женатые, предлагали отцу переехать к кому-то из них. Боялись, что от тоски зачахнет, как-никак двадцать семь лет с супругой душа в душу… Но Николай Гаврилович отказался. Не хотел сыновьям мешать. Да и в себе был уверен. Тосковал по супруге, да, и так сильно, что выть хотелось на луну, но чахнуть – это не его история. Ему нельзя сдаваться, у него – дети. И не только родные, а также две внучки, но еще и подопечные – Николай Гаврилович работал директором школы. И за всех учеников он был в ответе.
Жил Панкратов в городе. В деревню, носящую милое название Жмуринка, приезжал только в садово-огородный сезон. Когда жива была Мария Ивановна, он начинался в конце апреля, а заканчивался в середине сентября, а после ее смерти стал вдвое короче. Николай Гаврилович наведывался на майские, приводил дом и огород в порядок, потом, уже в июне, заезжал на полтора месяца. Теплиц не ставил, картошку не сажал. Что-то сеял, если вырастало, собирал. Снимал ягоды да яблоки с деревьев тряс. Николаю Гавриловичу нравилось проводить время в Жмуринке. Тихо, спокойно, пахнет приятно (иногда коровьими лепешками, но это естественно, поэтому не безобразно). А как соловьи заливаются в березняке, что растет вокруг озерца, заполненного кувшинками! Да и лягушки в нем поквакивают мелодично. Особенно перед дождем.
Но самым любимым занятием Николая Гавриловича было вечернее чаепитие на веранде. С обязательным самоваром и вареньем из ягод с огорода. Эту традицию завела его супруга, покойница. После ужина Панкратовы выходили на веранду и гоняли чаи. И Николай Гаврилович неизменно напевал себе под нос: «У самовара я и моя Маша…»
И вот уже восемь лет прошло, как нет его Маши. А Панкратов все равно остается верным традиции…
И своей супруге.
– Дядя Коля! – услышал он звонкий детский голосок. – Дядя Коооооль!
– Что случилось, Вася? – откликнулся Панкратов, узнав голос соседского пацаненка. Шебутным он был, но смышленым. И, что немаловажно, не наглым и не жадным. Воровал с его огорода, но столько, сколько мог съесть. Такие Николаю Гавриловичу нравились.
– Беда! – лаконично ответил Васятка и явил собеседнику свою перемазанную чем-то зеленым физиономию.
Панкратов усмехнулся. Ох, уж эти дети! Так любят все драматизировать. У Васьки велосипед был, старый-престарый «Школьник», на таком еще Николай Гаврилович гонял, будучи ребенком, именно он его ему и подарил. А что? Сейчас – одно китайское дерьмо. А в СССР вещи на совесть делали. Панкратов велик на помойке отыскал, подшаманил, шины поменял и Васятке вручил на день рождения. Тот на нем с удовольствием катался, но постоянно падал. Обычно страдали от этого только его колени, но сейчас наверняка и железному коню досталось.
– Велик сломал? – вслух высказал свое предположение Панкратов.
– Да, – закивал Васятка. – Руль погнул и колесо. В столб врезался и улетел в заросли ревеня. Но это не беда.
– А что тогда?
– Грымзу убили!
– Как убили?! Кто?
– Не знаю. Лежит с проломленной башкой.
Панкратов тут же отставил чашку, отбросил чайную ложку, в которой еще находилась вишенка с косточкой (Мария Ивановна варенье признавала только с ними), встал и спросил:
– Где?
– Ясно где. В проклятом месте!
Глава 2
Ее все называли Грымзой.
Это было обидно. Потому что слово «грымза», согласно словарю, означает: старая, ворчливая женщина. А Станислава считала себя дамой в самом расцвете лет – она едва седьмой десяток разменяла. Да, характер у нее был не сахарный, но и не сказать, что кошмарный. Сложный. Как-то ее бабой Стасей назвали, так она обиделась, раскричалась, с тех пор превратилась в Грымзу.
Станислава до пенсии преподавала в железнодорожном техникуме. Держала в узде учащихся в нем парней. Они боялись ее и уважали. Нарекли Локомотивом. Для женщины не самое приятное прозвище, конечно, но все лучше, чем Грымза.
После ухода на заслуженный отдых Станислава решила покинуть город. Перебралась на дачу, завела кур, кроликов, поросенка. Жила в деревне круглый год. Зимой печку топила, на лыжах до поселка ходила, если что-то из продуктов кончалось (или в банк, на почту надо). В Жмуринке только в садово-огородный сезон магазин работал. Из-за нескольких аборигенов солидного возраста, что жили в ней, держать постоянного продавца владелец единственной лавки не желал.
Когда аборигены узнали о том, что к их старой гвардии примкнул еще вполне молодой солдат, Станислава, обрадовались. Решили, что она будет затариваться для всех. И поручения выполнять. Явились толпой к Стасе с записочками. Кому что купить, что отправить, что выяснить. Как будто у Станиславы не лыжи, а как минимум снегоход. А то и вертолет! Тетушка с забавным именем Афиногения (для деревенских – Фина) даже не попросила – потребовала привезти ей новую пятидесятилитровую флягу. Старая, видите ли, прохудилась. Станислава всех послала подальше. Только для одной бабки сделала исключение – согласилась привезти детские ботинки. Звали ее Зоей. И была она чуть старше Стаси. Но выглядела на все восемьдесят: зубов нет, на голове платочек, на ногах чёсанки. Бабуля. Дочка на нее своего последыша сплавила, Васятку. У нее старший был от одного мужа, средний – от другого, этот – от третьего. Но она нашла четвертого, молодого вдовца, у которого двое своих, и Вася оказался лишним.
Сейчас мальчишке было семь. Осенью в школу пойдет. Не в городскую, в сельскую. Как до нее будет добираться, никто не думал – ни мать, ни бабка. А о подготовительных курсах они будто и не слышали. И решила Стася с мальчиком заниматься, чтоб хотя бы писать и читать научился. Ему она возила книжки, тетради, кое-какие недорогие игрушки. Вася учился с неохотой, но поскольку родился смышленым, грамоту освоил быстро. У Станиславы были хорошие прогнозы на его счет, но сосед Николай подарил мальчишке велосипед – и все… С учебой было покончено. Васька только и делал, что носился на своем драндулете. И ладно бы хорошо катался, а то постоянно падал. Стася соседа за это костерила. Если видишь, что ребенок неспортивный, так подари ему нормальный велик, пусть и подержанный, без рамы, маневренный, с ручным тормозом. Убьется же, падая! Свое мнение она высказывала вслух, но не в глаза соседу. Просто будто сама с собой разговаривала, когда он мимо проходил. Николай на нее не обращал внимания. Не специально. Просто он был погружен в свои мысли так глубоко, что редко кого замечал. Поэтому не догадывался о том, что четыре бабенки в деревне по нему сохнут. В том числе Стася.
Ох, как нравился ей этот чудаковатый, но добрый, интеллигентный и красивый мужчина! Внешность привлекала не меньше остального. Николай оставался подтянутым, густоволосым. Ему очень шли очки и седые усики. Стася свою симпатию к Николаю скрывала. А остальные, напротив, всячески демонстрировали. И всех активнее – Фина. Когда-то давно она слыла первой красавицей не только деревни – округи. И даже спустя несколько десятилетий себя таковой ощущала. Надо отдать ей должное, выглядела Афиногена прекрасно. Гораздо лучше Васиной бабки, которая была лет на семь старше. Во флягах своих она ставила брагу, потом перегоняла ее и изготавливала из самогона дивные настойки. Летом продавала их дачникам. Шли на ура. Николаю Гавриловичу она их дарила. Только он был трезвенником и презенты раздавал.
Кроме Фины в Панкратова были влюблены две дачницы, мать и дочь. Шестидесяти и тридцати девяти лет. По возрасту Николаю больше подходила старшая, а по темпераменту – младшая. Тихая, мечтательная, подбирающая выпавших из гнезда птенцов и кормящая всех котов в округе. Мать, Алена, родила ее в браке, но супруга – пьяницу и дебошира выгнала почти тут же. Девочка росла без отца и, наверное, поэтому прониклась к соседу в летах. А Алена всегда мечтала о порядочном, хорошо образованном, непьющем мужчине, но поскольку работала на стройке крановщицей, ей попадались совсем не такие.
Мама с дочкой тоже наведывались к Николаю Гавриловичу. Алена ему гвозди забивала да лампочки меняла, а ее чадо, Сонечка, цветочки сажала, травки приносила для чая, и обе норовили с Панкратовым его испить, но он если из вежливости их к столу и приглашал, то довольным не казался. Ему нравилось одному сидеть за самоваром и витать в облаках.
С соперницами своими Стася общалась мало. Афиногена ее не любила, как и все аборигены, включая бабу Зою. Той бы быть благодарной за то, что кому-то на ее внука не наплевать, но где там! Только и знала, что кости ей с товарками перемывала. С дачницами же Стася поругалась, едва они появились в Жмуринке. А все из-за Сонечки. Та, увидев кроликов, без спросу вошла во двор, чтобы их погладить, и в итоге была покусана одним из них. Ее мать тут же бросилась выяснять отношения с хозяйкой грызунов, но получила отлуп. Месяц Стася и Алена друг с другом не здоровались даже, но все же заговорили. Помогла настойка Афиногены. Станислава поминала мать, сидя на крылечке, закусывая «клюковку» недозрелыми яблоками, Алена мимо шла, приостановилась. Поздоровалась впервые за долгое время. Спросила, не случилось ли чего. Стася объяснила, что. И женщины стали поминать покойницу вместе. Тогда-то Алена и проболталась о том, что увлечена Николаем Панкратовым. Как будто Станислава сама не догадывалась. Она за объектом своей симпатии приглядывала и все отмечала.
– Дочка твоя тоже к нему неравнодушна, – сообщила она Алене.
– Да что ты такое говоришь! – фыркнула та. – Он ей в отцы годится.
– И что? Многим молодым нравятся мужчины постарше.
– Но у него уже внуки.
– Вот и хорошо, у тебя готовые будут. А то Сонечке твоей почти сорок, а детей все нет.
– Вот не зря тебя Грымзой называют! – рассердилась Аленка. – Злобная ты баба!
– А что я такого сказала?
– За своими детьми следи, чужих не тронь! Или бросили они тебя? Слышала я, у тебя и сын, и дочка… Только никто не видел их тут.
– У них – своя жизнь. Слава богу, пристроены. А не как твоя престарелая принцесса у маминой юбки все…
– Да пошла ты!.. – и матюгами облаяла. Но преподаватели железнодорожного техникума не хуже строителей матерятся… И полился трехэтажный сразу из двух уст. Услышав ругань, Васька с велика свалился и бросился к забору, чтобы посмотреть да поучиться. Его глаза горели удивленным восхищением. Вот бабки дают!
Ругающихся утихомирил Панкратов словами: «Как вам не стыдно при ребенке!» Женщины тут же замолчали. Но не перед Васяткой совестно стало, его бабка пусть не так виртуозно ругалась, но часто, обыденно, – а перед Николаем Гавриловичем. От него слова дурного не услышишь, а тут женщины, которым он нравится, при нем, как сапожники…
Стыдно.
С тех пор прошло четыре дня. Алена со Стасей опять не разговаривала. Зато Сонечка начала. Увязалась за ней, когда та пошла клевер для кроликов собирать.
– А почему вы именно туда за ним ходите? – спросила после того, как обсудила погоду.
– Где самый сочный клевер растет, туда и хожу.
– Не боитесь?
– Чего? – не поняла Стася.
– Проклятого места.
Женщина рассмеялась. Деревенская страшилка передавалась из уст в уста уже век.
За озером, на лужочке, было место, где сожгли ведьму. Случилось это в восемнадцатом году двадцатого века, и повинна женщина была во многом, в том числе в голоде. Не коммунисты, что отбирали по продразверстке зерно, а колдунья. По ее вине и мужики из Жмуринки страдали, а ведь богатой деревней она была когда-то, кулаков несколько имелось – кого просто без штанов оставили, а двоих расстреляли. Когда же вся скотина полегла в деревне, тут уж сомнения отпали – порчу на нее навела колдунья. Сожгли женщину. А через некоторое время в колодце, где воду набирали для живности, нашли разложившееся тело. Выходит, отравились коровки трупными водами. Но все на это глаза закрыли. А кто-то даже пустил слух, что именно она человека убила и скинула в колодец. Якобы он к ней похаживал, но жену бросать отказался, вот ведьма и расквиталась с ним.
Забылась бы эта история, если бы не два обстоятельства. Первое: на том месте, где погибла колдунья, перестала расти трава. И снег ровным белым слоем не лежал. Летом – черное пятно, зимой – серое. Кругом клевер дивный, трава по пояс… Или сугробы. А на проклятом месте – черно да серо. Но это еще не так страшно. Хуже другое: за сто лет в деревне произошло два убийства. Смертей множество было, что естественно, но насильственных – лишь два. И в обоих случаях убийцы не были найдены. Будто призрак лишал людей жизни.
С тех пор деревенские обходят проклятое место стороной. И всем дачникам советуют. Но Стася смеялась им в лицо и ходила к проклятому месту регулярно. Вокруг него на самом деле рос самый лучший клевер. От него ее кролики жирели и плодились… как кролики! А что касается самого черно-серого участка… Так мало ли каких природных аномалий не бывает? Может, этот круг всегда там был? А история с сожжением колдуньи – просто деревенская легенда?
– Нет, вы правда не боитесь? – повторила свой вопрос Сонечка.
– Я не верю ни в колдуний, ни в призраков, ни в проклятые места. Глупости это все.
– Нет, зря вы. Я вот к гадалке ходила в прошлом году. Так она мне всю правду рассказала: и про прошлое, и про настоящее, и про будущее.
– То есть что она спрогнозировала, стало сбываться?
– Да. Она была уверена, что я встречу свою судьбу этим летом. Описала внешность мужчины, его характер, и… – Сонечка зажмурила свои невыразительные глаза, цвет которых трудно было определить. – И, кажется, я понимаю, о ком шла речь.
Я тоже, подумала про себя Стася. Гадалка как хороший психолог быстро прочитала старую деву Сонечку, что-то ей накидала, а та уж сама остальное додумала.
– А каковы успехи? – поинтересовалась Стася. – В завоевании мужчины мечты?
– Мы никуда не торопимся, – промямлила барышня.
– Не станет он твоим!
– Кто?
– Он.
– Вы знаете, о ком я?
– О судьбе твоей… Нагаданной, – туманно ответила Стася. Не стала озвучивать своих мыслей о том, что Николай Гаврилович никогда не выберет Соню. Пусть она и самая молодая из всех его поклонниц, и вроде по характеру и темпераменту ему подходит, но ему как раз более энергичная женщина нужна. Как говорят, был он под каблуком у своей жены-покойницы. Значит, Станислава просто создана для него. На второе после себя место она поставила бы Алену. На третье – Афиногению. У Сонечки же, по ее мнению, вообще шансов не было.
– Почему?
– Венец безбрачия на тебе, девонька. Вижу его… – и сделала пассы над ее головой.
– Да? И гадалка не заметила его? Как так?
Станислава пожала плечами. Прикалываться над Софьей ей надоело. И общество ее стало напрягать. За разговором они дошли до места. Стася присмотрела несколько пышных кустов клевера, поставила рядом с ними ведро и присела, чтобы начать сбор корма для своих питомцев, но Софья не отставала:
– Вот вы говорили, что не верите в ведьм. А сами?
– Что?
– Вы же только что мне сказали о венце безбрачия, который видите.
– Да я пошутила. Или поиздевалась? Не знаю, как лучше сказать.
– А, между прочим, о вас ходят по деревне слухи.
– Какие?
– Шепчутся, что вы колдуете. А кур убиваете ради кровавых обрядов. Потому что не едите их – выкидываете.
Стася знала, о каких курах речь. Трех курей задрали собаки, когда они за калитку выбежали. Она их в мусор и кинула. Но, оказывается, это действие не осталось незамеченным. И уже обросло слухами.
– Иди уже отсюда, Соня, – махнула на нее рукой Станислава.
– Вы ступали когда-нибудь на проклятое место?
– Нет. Зачем?
– Боитесь?
– Чего мне бояться?
– Говорят, кто на него встанет и вокруг своей оси обернется, умрет. Те двое, кого нашли, так и погибли.
– Ой, не знала бы я, что ты высшее образование имеешь, приняла бы за деревенскую дурочку.
– Но только ведьма после этого выживет. И даже сильнее станет. И изменится внешне.
– «Битва экстрасенсов» по деревне плачет, – пробормотала Стася.
– Если вы такой скептик… Попробуйте.
– И ты после этого отстанешь?
– Да.
– Ладно.
Станислава смело шагнула на черный круг, обернулась вокруг своей оси и вопросительно воззрилась на дачницу.
– Ну?
– Вы – ведьма, – сипло проговорила та.
– Потому что со мной ничего не случилось?
– Не только. Вы поседели.
Стася не сразу поняла, о чем она. Ее волосы стали серебряными в сорок семь, когда сына посадили. За ерунду, но надолго. В такси работал, возил, среди прочих, каких-то сомнительных личностей. Об их делишках если не знал, то догадывался. Когда их замели, он тоже попал под раздачу. В итоге на восемь лет загремел. А спустя два года дочь «порадовала». Вышла замуж за египтянина, переселилась, родила наследника, а как проблемы в семье начались, супруг отказался отдавать ребенка. В итоге ради него осталась в Александрии, согласилась на то, чтобы не единственной женой быть. Сейчас вроде наладилось все. Со второй женой дружат. Но та забеременеть не может, боится, что муж прогонит и дочери придется уживаться с новой пассией вполне обеспеченного, но такого ветреного мужа.
А в пятьдесят один Станислава на нервной почве волосы начала терять. Ладно, седая, так еще и лысая стала. И заказала она себе паричок из натуральных волос. Аккуратненький такой, естественный. В нем и выглядишь пристойно, и голова дышит. С тех пор носила. Как просыпалась, так надевала его. Сегодня поверх бейсболку натянула. Погода солнечная, клевера много надо – кролики плодятся, жрать хотят…
И когда Станислава резко крутанулась, с ее головы сползла не только кепка, но и парик! И Сонечка увидела ее седую челку.
– Ведьма! – закричала Соня и бросилась наутек.
Стася проводила ее взглядом, затем поправила парик вместе с кепкой и сошла с проклятого места. О Сонечке она была лучшего мнения. Думала, просто с чудинкой, а оказалась на всю голову больная.
Присев перед кустами клевера, Станислава стала срывать цветки вместе с верхними листиками. Занимаясь делом, думала о Николае Панкратове. Да, он неплох, но и не так хорош, чтоб сразу четырех баб с ума свести. А вскоре и пятая может объявиться! Сразу в несколько домов дачники заехали. В один – женщина одинокая. Ее уже начали обсуждать…
Станислава набрала треть ведра, когда почувствовала, что за спиной кто-то есть. Обернулась. И увидела черный круг проклятого места. Поежилась. Можно не верить в призраков, но напрягаться при мыслях о них.
…В следующий миг голову Стаси разорвала боль. Она родилась в шее, затем перекинулась на затылок и обволокла всю ее целиком. Станислава стала проваливаться в бездну проклятого места, мысленно вопя об одном: «Это все неправда!»
Глава 3
Маша шла по узкой тропке, по обе стороны которой росла молодая крапива, и думала о том, что из нее можно сварганить зеленые щи. Бабушка-покойница отлично их готовила. Просто проваривала порубленные листья и добавляла к бульону немного картошки и вареное яйцо. Маша в детстве не ела мяса, и этот легкий супчик ей очень нравился.
Дом, в котором бабушка жила, а ее внучка проводила два месяца лета, находился в живописной деревеньке, расположенной в семидесяти километрах от города. Добираться, если не имеешь машины, тяжело. На электричке, потом на автобусе, ходящем раз в час, а дальше пешком по раскисшей в дождливую погоду дороге. Маша, унаследовавшая дом зимой, думала, что ее в деревню будет возить муж Алеша, владелец старенького, но прыткого джипа. На нем по любому бездорожью проедешь. Но они с Алешей в первых числах марта развелись. По обоюдному согласию. Инициатором был муж. Но Маша, уставшая от его вечных придирок, бытовой лени, несоразмерных с зарплатой трат на охотничьи принадлежности, согласилась на развод без колебаний. Они были очень разными. Она – вся в литературе и искусстве, он – в мазуте и оружейной смазке. Маша работала экскурсоводом, в свободное время рисовала пейзажи, читала исторические книги, бродила по улочкам их старинного города, снимая короткие видеоролики, не набирающие более ста лайков. Алеша трудился автомехаником, развлекая себя стрельбой. В сезон охоты – по уткам и кабанам, в остальное время – по бутылкам.
Разными они были всегда. Но в начале отношений, пока бушевала страсть, это не мешало. Более того, обоим нравилось, что они так не похожи друг на друга.
Они поздно поженились. Обоим было уже под сорок. Так вышло, что Маше не везло с мужчинами. И она только в тридцать семь нашла, как ей казалось, достойного. Кто-то говорил – ухватилась за соломинку. Бросилась на первого попавшегося от отчаяния. Не упустила последний шанс. Но нет. Она полюбила Алешу. И он ее… Кто знает? Может быть, тоже. Или ухватился за соломинку? Был женат давно, имел сына, с которым долгие годы не общался, и устал от одиночества, а больше – от бытовых неудобств. Алеша не умел готовить, терпеть не мог убираться, особенно мыть полы, вечно терял носки. Маша навела в его доме порядок, наполнила жилье ароматами с душой приготовленной пищи. Чем удивила. Алеша думал, что такие, как она, на голову волшебные, – неряхи и неумехи, а оказалось…
И вот, спустя шесть лет они развелись. Без скандалов и дележа имущества: а что делить, если ничего вместе не нажили? И детей не родили. Так вышло. А точнее, не вышло.
Получив свидетельство о разводе, Маша отметила событие в кафе с подругами. Выпила шампанского, посмеялась над тостами своих девочек бальзаковского возраста. А дома поплакала. Да, любовь прошла, а на смену ей пришло раздражение. И толку от Алеши было немного, но даже старый диван, на котором восемь лет спала, выкидывать жалко, а уж с человеком, с которым у тебя была семья, расставаться… Тяжело.
А теперь оказалось, что и дополнительные неудобства появились.
Ну, да тьфу на них.
Она приближалась к деревне и, чтобы срезать путь, пошла через лесок. За ним – луг, березняк, озеро, а там уже и околица. Но она ее не достигла. Увидела лежащую на траве женщину. Рядом с каким-то кострищем. Из ее головы сочилась кровь. Маша бросилась к ней, осмотрела рану. И тут же услышала мужской голос:
– Немедленно отойдите от покойной!
Обернувшись, Мария увидела мужчину в очках. За его спиной маячил пацаненок.
– Вы мне? – решила уточнить Маша.
– Вам, вам, барышня. Это место преступления, нужно ступать осторожно…
– С этим все ясно… – она сделала шаг назад. – Только я не поняла, где покойный?
– Перед вами.
– Он, то есть она, дышит!
Очкарик тут же бросился к двум женщинам – лежащей и стоящей над ней. Первая застонала и перевернулась на спину.
– Какого хрена? – просипела она.
– Грымза жива! – возопил пацаненок. Маша видела его мельком, когда приезжала до этого в деревню. А вот его спутника (деда?) – нет.
– Рот на замок! – цыкнул он на мальчишку. И уже женщине: – Как вы, Станислава?
– Нормально вроде.
Она с помощью очкастого джентльмена поднялась. Но на ноги сразу вставать не решилась, просто села.
– Что произошло?
– Похоже, проклятое место меня достало…
– Вы серьезно?
– Я на нем постояла, вокруг оси обернулась, потом пошла собирать клевер и… – она поморщилась, а затем натянула бейсболку, из-под которой выбивались и каштановые, и седые волосы. – Такая боль вдруг разорвала затылок, что я сознание потеряла.
– Вас ударили по голове, – сообщила ей Маша. – Чем-то тяжелым. Я медучилище окончила, могу распознать… И посоветовать: обратитесь в больницу. У вас может быть сотрясение.
– Моя башка и не такое выдерживала, – отмахнулась женщина. – Но я не слышала, чтобы ко мне кто-то подкрадывался. Взгляд почувствовала, обернулась, а за спиной – никого. Только дрянь вот эта, – и указала на черный круг.
– Проклятое место, – с дрожью в голосе проговорил пацаненок.
Маша вопросительно посмотрела на его деда. Или не деда?
– Вы тут новый человек? – полюбопытствовал он.
– У меня бабушка местная, из Жмуринки, сейчас я ее дом унаследовала.
– Добро пожаловать к нам. Я – Николай. А вас как величать?
– Марией.
– Какое прекрасное имя!
– Спасибо. А что с эти местом не так? Бабушка ничего такого не рассказывала…
– Берегла, наверное, – ответила ей Станислава. – А так Жмуринка страшными слухами полнится.
– Из-за них у деревни такое дурацкое название?
– Милое, – не согласился с ней Николай.
– Тут обитали жмурики?
– Именно.
– Зомби? – снова не сдержался и влез в разговор старших пацанчик. Не внук, решила Маша. Совсем не похож на Николая.
– Почему зомби? – не понял тот. – Жмурики. Иначе говоря, люди, которые щурились. Дозорные. Деревня на границе с татарским ханством была основана. Тут давным-давно башни стояли. Я же, Васятка, рассказывал тебе. Забыл?
– А я уж подумал, тут ходячие мертвецы бродили, – с досадой проговорил тот. – Но проклятое место все равно настоящее. Вот и баба Стася так считает.
– Я тебе не баба, – насупилась раненая женщина и поднялась-таки на ноги. – И не тетя. Называй меня Станиславой Игоревной.
– Язык сломаешь.
Мария достала из кармана телефон и спросила:
– Вызываю полицию?
– Зачем? – поинтересовалась Станислава, бросив Васю на сбор высыпавшегося из ведра клевера.
– На вас же напали.
– Не надо никуда звонить. Сами разберемся.
– Как так?
Она отмахнулась от Маши, оперлась на руку Николая и зашагала к деревне.
Глава 4
Ох, как понравилась Николаю Гавриловичу Мария!
Сначала ее имя, конечно. Самое его любимое. Но и она сама была хоть куда. Слишком молода для него, но он и не рассматривал ее в качестве дамы сердца. Какие ему романы? О душе уже думать пора. И о детях – своих и подопечных. А все же мысли о хорошенькой дачнице покоя не давали.
Они проводили Станиславу до дома. Мария обработала ей рану (не при Николае – его попросили выйти), забинтовала голову, уложила в кровать. Когда вышла из избы, возле ворот уже собрался люд. Вася всем раззвонил о том, что Грымза чуть на проклятом месте не померла. И люди подтянулись. Из десяти – восемь аборигенов. Во главе с Афиногенией. Эта женщина была вполне приятна, но непонятна. Зачем-то носила Николаю настойки, хотя знала, что он не пьет, и дважды просила осмотреть ее колени. Ей казалось, что у нее – деформация костей. Панкратов, хоть и не был ортопедом, диагностировал полное здоровье, поскольку ровнее и глаже ног ему трогать не приходилось.
Когда Мария показалась на крыльце, Панкратов улыбнулся. Так приятно ему было видеть ее милое лицо в обрамлении темно-каштановых кудряшек. Оказалось, у нее веснушки на носу. А он и не заметил сразу.
– Как Грымза? – тут же подлетела к ней с вопросом баба Зоя.
– Кто? – не поняла Мария.
– Станислава Игоревна, – подсказал ее внук.
– Нормально. Говорит, что даже голова не болит. Но я так не думаю. Предлагала «Скорую помощь» вызвать – отказалась наотрез.
– Приедет она, как же! – фыркнула Фина.
– Если что, у нас – машина, – подала голос одна из дачниц. – Можем ее в село отвезти, там есть поликлиника и наверняка дежурный врач.
– Да ничего с Грымзой не сделается. Она как танк – непробиваемая.
– Ведьма она! – выкрикнул кто-то из толпы.
Бабенки загалдели. Все, кроме Маши. Она, сокрушенно покачав головой, вышла со двора и направилась по укатанной дороге в сторону своего дома. Николай Гаврилович догнал ее и попросил разрешения сопроводить. Она не возражала. По пути болтали. Маша рассказывала о тех периодах своего детства, что проводила в Жмуринке. Как оказалось, Панкратов был знаком с ее бабушкой. Она держала козу, и он покупал у нее молоко. Милая была старушка.
– Вот мы и пришли, – сказала она, когда они достигли калитки.
– Да, – с сожалением ответил он. Идти бы и идти с этой женщиной… Хоть до края света.
– Спасибо, что проводили. До встречи.
– А приходите ко мне вечером на чай, – выпалил Николай. – Из самовара. С вареньем из крыжовника. Сам делал.
– С удовольствием.
Панкратов просиял. Затем назвал адрес (как-никак четыре улицы) и побежал к себе порядок наводить.
Глава 5
Башка трещала неимоверно. Пришлось сильную таблетку пить.
Когда она подействовала, Станислава, покряхтывая, встала с кровати и прошла в кухню. Хотелось крепкого сладкого чаю и бутерброд с колбасой. Как бы она ни болела, аппетит не пропадал. Поставив чайник, Стася задержалась у холодильника. В нем – три вида колбасы, поди выбери, какую хочешь больше. Как это ни странно, имеющая хозяйство женщина мясо ела только в супе. А бутерброды или макароны, крупы – всегда с покупной дрянью. Продаст крольчатину, купит на эти деньги колбасы да сосисок – и рада.
Отрезав себе четыре куска полукопчёной и два – хлеба, Стася уселась за стол. Вода еще не вскипела, и она, подперев щеку, уставилась в окно. Задумалась.
Кто ж ее по башке-то шандарахнул?
И так подкрался тихо, что она и не услышала? Да, в траве сверчки стрекотали громко, и листва шелестела на ветру, но человеческие шаги она должна была различить…
Или нет? На лугу веток нет, хрустеть нечему…
Но когда Стася обернулась, никого за спиной не оказалось. Однако, судя по ране, злоумышленник, подобравшись к ней, встал чуть правее. Там – тень от деревьев. Поэтому она не только не услышала шагов, но и не увидела приближающегося человека.
Может, и надо было полицию вызвать? Но сначала она находилась в шоковом состоянии, даже в порядке бреда предполагала, что ее проклятое место чуть не забрало, а сейчас… Толк какой? Если и были улики, несостоявшийся убийца их прибрал. Орудие он сразу уволок. Стася оглядывалась, чтобы понять, чем ее ударили, но поблизости ничего не было, в том числе толстых веток.
Вода закипела. Станислава заварила себе крутого чаю. И продолжила размышления. Она любила детективы. Но только читать – не смотреть. Классические и современные. И во всех книгах сыщики в первую очередь определяли мотив.
– За что же меня? – спросила у самой себя Стася.
Ответ пришел тут же. За то, что ведьма. Сонечка нашла этому подтверждение, испугалась, убежала, потом вернулась и…
Долбанула Станиславу по голове? А силенок у нее мало было (весила Соня килограммов сорок пять), вот и не смогла череп проломить.
«Подозреваемый номер один, – подвела итог Стася. – Он же – главный!»
Ее матушка – второй. Зуб точит на Станиславу давно. И кишка у нее не так тонка, как у доченьки. Врежет запросто. Если не с целью убить, то проучить.
Стася отхлебнула чаю. Обожглась, закашлялась. Голова снова заболела. Нет, все же врачу нужно показаться…
– Баба Стася, тебе плохо? – услышала она обеспокоенный детский голосок.
– Сколько раз тебе говорить…
– Да, да, я помню. На вы и по имени-отчеству. – Васина мордаха показалась в окне. Он умылся, но плохо. Под носом все еще зелено. – Как башка?
– Трещит.
– А я вам ягод принес.
И положил на подоконник несколько гроздей красной смородины.
– У Гаврилыча надрал?
– Ага. Но с его разрешения.
– Заходи. Чаю попьем. С бутербродами.
Васю с окна тут же сдуло. Бабка его колбасой не баловала. А он обожал ее не меньше Станиславы.
Через несколько секунд мальчик вбежал в дом (в Жмуринке дверей не запирали), скинул башмаки и плюхнулся на табурет.
– Руки помой, – приказала ему Стася. А сама принялась нарезать колбасу. – И под носом вытри. Что у тебя там зеленое? Сопли?
– Не, сок. Я с велика упал мордой в ревень. Если хотите, я завтра вам его принесу. Компот сварите.
– Чего это ты такой заботливый?
– Как же? Болеете же.
– Темнишь. А ну, колись, что натворил! – Станислава прищурилась. Она прикалывалась над ним, как и над Сонечкой. Ей было приятно участие Васьки. То бегал от нее, как от чумы, а теперь по пятам ходит. Значит, ему не все равно.
И тут мальчишка удивил. Он захныкал. Станислава ни разу не видела, чтоб он плакал.
– Эй, ты чего? – всполошилась она. – Хватит ныть. Я пошутила.
– Простите меня, – выдохнул Вася и снова начал всхлипывать. Как мог, старался слезы сдерживать, но они все равно выкатывались из глаз. – Это я виноват во всем!
– В чем?
– В том, что с вами случилось.
– Ты меня по башке долбанул? – ужаснулась Стася.
– Не… Я вас нашел уже с пробитой. Но это я… Я слухи распустил!
– Какие? – Стася подошла к пацану и дала ему полотенце, чтобы высморкался.
– Разные. Про то, что вы – ведьма.
– Зачем?
– Заколебали вы меня со своей учебой. Ладно, зимой заниматься или весной, когда слякоть. Но летом! Даже у школьников каникулы. А вы все со своими книжками… – он поднял на Стасю глаза, в них – и обида, и сожаление. – И бабка еще: зу-зу-зу. Учись, дурак, пока учат. Тем более задарма. А мне как в мае дядя Коля велик подарил, я понял, что хочу спортом заниматься. Зачем мне эти науки? А читать я уже умею.
– И ты наплел бабке с три короба?
– Ага. Чтоб меня к вам не пускала.
– Вот ты гаденыш! – в сердцах воскликнула Станислава.
– Это еще не все, – сумрачно проговорил Вася. – Бабка остальным рассказала. Они начали вам кости мыть. Но все им мало было… Как это сказать… Того, что я сообщил им, – про кур, проклятое место, куда вы часто ходите… И они стали специально меня засылать к вам на разведку.
– И ты…
– Придумал новую историю.
– Тааак. И какую?
– Что у вас с дядей Колей шуры-муры.
– Чего-чего?
– Просто бабушкина лучшая подруга – Феня. С ней они вас чаще всего обсуждают. И когда утром сегодня они меня опять начали к вам засылать, я сказал, что вы у дяди Коли… Ночевали… И остались. Баба Феня расстроилась почему-то.
Вот и третий подозреваемый!
Афиногения-ревнивица. Решила избавиться от соперницы.
– Вы меня простите? – услышала Стася голос Васи.
– Только с условием, что ты никогда больше не будешь врать.
– Не буду.
– Ни про меня, ни про кого бы то ни было. – Он замотал головой. – Поклянись на колбасе.
– Как это?
– Положи руку на кусок и дай слово. Если нарушишь его, век тебе колбасы не видать.
– Когда я вырасту, то куплю себе всякой, – хмыкнул он.
– Но не сможешь ее съесть. Желудок не примет. Это же клятва.
Васятка тяжело вздохнул и выдал:
– Ладно. Клянусь. А теперь можно мне бутерброд?
Глава 6
Она не была до конца уверена…
Точнее, не уверена совсем. Но Маше казалось, что Николай заинтересовался ею как женщиной.
Она косилась на него, особенно в те моменты, когда он мурлыкал под нос «У самовара я и моя Маша», и думала, не чудится ли ей это. Панкратов годился ей в отцы, но ее смущало не это. А то, что он постоянно рассказывал о своей покойной жене. Но при этом смотрел с обожанием на ее здравствующую тезку. Странный…
Они пили чай на веранде. Душистый, терпкий. С вареньем и белым хлебом, намазанным сливочным маслом. Казалось, ничего нет вкуснее. А самовар! Он барином стоял в центре стола. И придавал чаепитию шик, пусть и деревенский.
– У самовара я и моя Маша, – в который уже раз пропел Николай и обволок сотрапезницу ласковым взором.
– Это ваша любимая песня? – спросила та.
– Нет, но обстановка… Сами понимаете…
– Не понимаю. Я хоть и Маша, но не ваша.
– Простите, – тут же сник он. – Я отвык от женского общества. Супруга, покойница, все мои придури терпела. Но она умерла…
– Восемь лет назад, я помню. Может, хватит о вашей покойной жене говорить?
– Тогда о вашем муже? Я готов послушать.
– Он жив.
– Знаю. Вы говорили. Просто, может быть, вы хотите что-то рассказать о нем?
– Нет.
Как бы ни был вкусен чай, Маша решила, что пора топать домой. Общество Николая ее начало тяготить. Она решила доесть бутерброд с вареньем, запить его и топать к себе, как у калитки показалась интересная женщина в летах, которую Маша уже видела днем. Статная, русоволосая, с естественным румянцем. Красивая.
– Вот ты кобель все же, Гаврилыч, – нараспев произнесла она. – Утром – одна, вечером – другая!
– Извините? – брови Николая взметнулись вверх и воспарили над очками.
– Я к тебе и так, и эдак… А ты вон что!
– Что?
– Сначала с Грымзой, а теперь с этой… Молью!
Маше было немного обидно слышать в своей адрес такое. Какая же она моль? Они – белесые. А у нее темные волосы и глаза, смуглая кожа с веснушками. Да, выглядит не феерично, потому что одеваться не умеет, как и краситься, вся из себя естественная, но все же… Не моль! Но потом поняла, что в статной красавице говорит обида.
– Между нами ничего нет, женщина! – решила успокоить ее Маша.
– Это пока. Он тебя соблазнит рано или поздно. Тут все бабы его.
– Даааа?
– Нет! – возопил Николай. – Я не понимаю, о чем вы, Фина!
– Аленку тоже оприходовал. И к дочке ее подкатывал. Вот я и не пойму, чем я плоха?
– Фина, вы – прекрасны. Но я вас уверяю, ни к кому я…
– Вся деревня гудит.
– Простите, мне пора, – вскочила Маша. – Спасибо за чай.
– Постойте! – Николай тоже поднялся и выпростал свою руку, чтобы ее удержать. Но где там! Маша включила первую передачу. И понеслась к калитке.
«Продавать! – мысленно возопила она. – Продавать бабушкин дом надо. Я тут не смогу. И место проклятое рядом, и люди сумасшедшие…»
Глава 7
Наевшись от пуза колбасы, Вася признался в том, что после того, как на Стасю напали, он, терзаемый угрызениями совести, сообщил бабке о том, что он все перепутал. И не она ночевала у Николая Гавриловича, а дачница Алена, мать блаженной Сонечки. Посчитал, что так лучше будет. Пусть другой тете кости моют, а Грымзе и так досталось.
– Но я больше не буду обманывать, я поклялся, – заверил ее Васятка. – Это было последнее мое вранье.
– Ладно, верю. Иди домой, я спать лягу.
– Может, посидеть с вами?
– Нужен ты мне.
– Я вам почитаю сказку. А лучше расскажу, а то будете ругаться, что я по слогам.
– Ты уже всей деревне ее рассказал. Хватит. Дуй домой.
– Ладно. Пока! – Он помахал ей и унесся, запихнув в рот оставшуюся колбасу.
Когда за пацаненком закрылась дверь, Станислава отправилась в комнату, легла на кровать и уснула.
Пробудилась ночью. Темнота кругом. Час, не меньше. Хотела встать, чтобы за водой сходить, но тут увидела силуэт…
Возле ее кровати кто-то стоял.
Как ни хотелось Станиславе заорать, она этого не сделала.
– Ведьма, – услышала она шепот. – Чтоб тебе в аду гореть…
Сонечка.
А кто еще?
Алена из личной неприязни могла напасть, а Фина – из-за ревности.
Тут же все очевидно: Стасю считают ведьмой и…
Что собираются с ней сделать?
Добить?
Сжечь? На том же проклятом месте? Но поди ее туда дотащи! Раньше надо было, пока валялась в клевере…
Под подушкой Станиславы лежал крохотный фонарик, похожий на тюбик губной помады. Она включала его, если ночью вставала в туалет. Осторожно достав фонарь, Стася перевернулась на спину и переместила его за голову. Тут же нажала на кнопку включения, и когда синий свет вырвался из-за шеи, попав на лицо, забормотала:
– Аве цезарь имепартор маратури те салютент! – Латынь она в пединституте изучала. Но фразу «Великий Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя» произносила неразборчиво и с завыванием. Добавила и хрипотцы в голос. Потом вспомнила другие слова и выражения. И начала их выдавать. Да еще глаза закатила. Будто в фильме ужасов снималась.
– Господи, прости и защити! – услышала вопль, а потом грохот. Человек, что нависал над кроватью, пал на колени.
Станислава приподняла голову. Воззрилась на него…
Неужели?
Баба Зоя? В руке лопатка, которой она червей выкапывала для рыбалки, – любила старуха удить.
– Внучек, кровиночка, мне дороже всех, – бормотала она, отбивая поклоны. – Захотела избавить его от дурного влияния нечистого… Мамка родная отказалась, разве мало этого? Еще и сатана через ведьмин дух прибрать хотел… Боженька, прости! Станислава Ивановна сама по себе – хорошая женщина, хоть и Грымза, но в нее духи вселились пакостные… Защити меня и Васятку!
– Слышу тебя, дочь моя, – донеслось из темноты.
Станислава едва с кровати не свалилась от удивления. Кто тут еще? Все ненормальные в ее дом сбежались?
– Ты, боженька, говоришь со мной? – вскинулась баба Зоя.
– Я, – и голос такой мягкий, приятный, можно даже сказать, благостный. – Изгони из этой женщины бесов. Это в твоей власти.
– Что нужно делать?
– Руку направь на нее и прочитай молитву.
– А как я пойму, что она очистилась?
– Светиться перестанет! – Стасе показалось, что в голосе промелькнула ирония.
– Поняла, поняла… Все сделаю! – и, как маг из фантастических фильмов, наставила на Стасю ладонь, затем начала что-то бормотать. Услышав «Аминь», та отключила свет.
– Спасибо тебе, господи! – выдохнула баба Зоя.
– А ты, раба божья Зинаида, больше самосуда не твори.
– Не буду, клянусь. Я просто как увидела, что Грымза не просто выжила, когда на проклятом месте вокруг оси обернулась, но еще и поседела, испугалась за внука и лопаткой ее по башке…
– Все с ним будет хорошо, обещаю тебе. А теперь иди.
– Иду.
И потопала к двери.
Когда баба Зоя покинула избу, Стася спросила:
– Это вы, Николай Гаврилович?
– Я. Стою тут под окном. В пышных кустах шиповника.
– Пришли зачем?
– Не спалось. Решил проведать.
– Спасибо, выручили.
– Думаю, вы бы и без меня справились. В вас и смекалка, и артистизм… Аве цезарь, надо же!
Повезло, что по ее душу явилась бабка неграмотная, а не Сонечка. Та бы, как и Панкратов, распознала фразу.
– Как думаете, отстанет от меня Зоя? Не хотелось бы на нее заявление писать.
– Уверен, что отстанет. Но все же я за ней присмотрю. И за вами. А вы все же дверь на ночь запирайте.
Она встала, чтобы сделать это, и услышала оклик Панкратова:
– Не хотите ко мне завтра на чай прийти?
Надо же, дождалась!
– Из самовара… С вареньем из крыжовника.
– У меня лучше предложение: давайте устроим чаепитие для всей деревни, как раньше, во времена нашего детства. Столы поставим на улице. Ваш самовар. И посидим по-соседски.
– Меня кое-кто тут не любит, – с сомнением произнес Панкратов. – Да и вас.
– Они просто нас не знают.
– Хорошо, уговорили! Спокойной ночи…
Стася пожелала ему того же и, заперев дверь, отправилась на кухню, чтобы поставить тесто для пирогов к завтрашнему чаепитию. Головную боль как рукой сняло.
Эпилог
Садово-огородный сезон прошел на отлично. Чаепития стали традицией. Каждую субботу и аборигены, и дачники собирались за общим столом. Алена помирилась со Станиславой, Афиногения с Панкратовым, а Сонечка встретила-таки своего суженого. Он оказался совсем не таким, какого ей напророчила гадалка: молодым, шумным кровельщиком с загорелой лысиной.
Маша бабушкин дом не продала. Сначала не могла покупателей найти, потом расхотела от него избавляться. К тому же она помирилась с мужем и осенью приезжала в Жмуринку с ним на машине.
Николай Гаврилович некоторое время продолжал ее смущать своими томными взглядами, но потом она к ним привыкла и перестала обращать внимание. В конце августа он съехал с дачи, оставив свой самовар на Станиславу.
Баба Зоя некоторое время косилась на нее. И крестилась всякий раз, когда та повышала голос или делала резкие движения. Но как-то после наливочки Афиногении бабы толпой отправились к проклятому месту, и каждая на нем вокруг своей оси крутанулась. Все остались живы. Никто не изменился. Только с головы Станиславы опять кепка с париком съехала, обнажив седую челку.
Перед началом осени она съездила в город, сняла все свои сбережения и купила старый милицейский «УАЗ». На нем она намеревалась в дождливые дни или морозы, когда не ходит автобус, возить Васятку и деток из соседних деревень в школу, а бабенок продуктами снабжать и свежей прессой. По Панкратову она сохнуть перестала. Впрочем, как и остальные. В Жмуринке купил дом отставной военный, красивый, здоровенный. В него влюбились все, даже баба Зоя.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий