Маленькие люди

Эпилог
Дивный новый мир

И над этим всем новый день встает…
В этот день я ушел с работы пораньше, и на то у меня имелись свои причины.
Для начала я забежал в магазин «Селфриджес»… Нет, мы не уехали в Лондон, это скорее Лондон в его самой парадной ипостаси перебрался в Хоулленд. Вокруг города, там, где некогда мирно паслись овцы и зеленели грядки картофеля, теперь высились высотки фешенебельных отелей, торговых и офисных центров, ресторанов, сверкали витрины магазинов. Это действительно напоминало Дубай в миниатюре, только на новом качественном уровне.
В «Селфриджесе» я купил букет тигровых орхидей, небольшое колечко с нашим, хоуллендским бриллиантом, фрукты и сладости. Дэн, мой шофер, бывший таксист, которого я отыскал в Дублине и переманил в Хоулленд, помог мне донести все это до машины, того самого «Роллс-Ройса», который ровно год назад довез меня до вокзала Конолли. Ровно год назад – не так уж и много, но словно целая вечность прошла с той поры.
В потоке машин мы выглядели этаким старым броненосцем, неторопливо плывущим среди модных яхт. Я знал, что над моим «гробом на колесиках» подшучивают, но совершенно на это не реагировал. Лично меня раздражало обилие «Феррари», «Ламборгини» и «Бугатти», ползущих в хоуллендских пробках. Зачем вообще покупать дорогую полуспортивную машину, если плетешься, как черепаха?
Дэн то и дело сигналил и матерился, а я смотрел в окно и чувствовал себя так, как, должно быть, чувствует себя волк в зоопарке. В этом Хоулленде мне было душно, но я был по-прежнему его канцлером и по-прежнему готов был шагнуть под пулю за его народ. Но не все, что нас не убивает, делает нас сильнее. И есть металлы куда более опасные для здоровья, чем оружейный свинец. В числе прочих это золото.
Больница располагалась в новом высотном здании, на том же месте, где была еще до всех глобальных перемен, а родовспомогательное отделение, по моим подсчетам, находилось аккурат в том же месте, где когда-то стоял флигелек Игги. Старина Игги удостоился, с моей подачи, памятника в сквере оного лечебного заведения. Кстати, больше он мне не снился.
Я также добился, чтобы у здания городской библиотеки был установлен бюст русского гения Эдуарда Циолковского, попытавшегося впервые сформулировать научную теорию миниатюризации. Сначала все недоумевали, интересовались, кто это, а потом привыкли и стали считать его чуть ли не нашим земляком, знаменитым ученым-лепреконом далекого прошлого.
Мы спокойно въехали на территорию городской больницы. Впрочем, называть данный медицинский центр больницей как-то не совсем правильно. Здесь было абсолютно все, что могло предложить человеку современное здравоохранение: от стволовых клеток до киберпротезирования. Медики этого центра буквально творили чудеса, но главные чудеса, конечно, происходили не здесь, а в моей собственной лаборатории, по-прежнему расположенной прямо под цирком.
Именно там, совсем рядом с шахтой, а теперь и с реактором, я превращаю людей в лепреконов. Это моя вторая обязанность в Хоулленде.
Похоже, никого, кроме меня, это не удивляет. Но я-то прекрасно помню, как полтора года назад весь ученый мир оглушительно прокатил, чуть ли не освистал, мой отчаянный доклад о пользе миниатюризации. Тогда я не имел ни малейшего представления о том, что же со мной произошло. Вероятно, я просто испугался того, что мое уменьшение приведет к изоляции, и, раз уж сам не мог вернуться в норму, попробовал с почти детской наивностью навязать эту норму миру.
Тогда меня подняли на смех, но не прошло и года, как те, кто ёрничал над моей теорией, с пеной у рта принялись ее отстаивать. «Уличная магия» генерала Херна в виде свежеотпечатанных неоновых долларов нового образца действовала, как дудочка гаммельнского крысолова. Трансурановая группа, близкая к ариэлию, стала именоваться лепреконоидами. В нее вошли, кроме ариэлия, гипотетические элементы близкой атомной массы, среди которых были фоксий, блейкий и бенджений, сципионий (в честь Бельмондо-Пьера) и барбарий, бартий и мерисьюзий, одеттий и одилий, байроний и даже кэмероний. Как видите, безалаберный псина бородатого женщины удостоился собственного трансуранового элемента.
Но это, вероятно, на фоне всего остального казалось важным разве что только мне. Изменения, произошедшие в мире, оказались куда более обширны и поразительны, хотя ничто не предвещало такого развития событий. Но маленький камушек с вершины горы может вызвать лавину или оползень, сносящий на своем пути города. Так что каждое наше действие, даже каждое слово способно перевернуть абсолютно все и изменить привычный ход вещей.
Началось все с того, что на всеобщем собрании хоуллендцев было принято окончательное решение закрыть город для людей нормального роста. Все высокорослые хоуллендцы добровольно прошли трансформацию. Я активно протестовал против этого: процесс был еще не до конца изучен, и я всерьез опасался негативных последствий.
Но решение было принято, и мне пришлось смириться.
А затем, когда первые партии ариэлия (счет велся на унции, и наших партнеров устраивало) отправились за океан, а нашими алмазами стали торговать в престижных ювелирных салонах, когда внезапно казна государства наполнилась шальными деньгами, Хоулленд вновь попал во внимание мировых средств массовой информации. Но уже совсем в другом – сугубо положительном ключе. Когда план генерала Херна заработал в полную силу, внезапно быть маленьким стало модно.
А мода – это штука не слабее цунами.
Меня стали буквально осаждать требованиями об уменьшении, предлагая за это хорошие и даже очень хорошие деньги. Я не очень долго упирался – трудно противостоять лавине, во-первых, а во-вторых… теперь мне было все равно. Хотят быть маленькими – ради бога! Я лишь сделал довольно высокую входную таксу и специально оговорил с Херном то, что никто, кроме меня, этим заниматься не будет. До этого в контракте мы прописали неиспользование ариэлия в военных целях, и пока мои партнеры выполняли все параграфы нашего договора.
Повальная миниатюризация была похожа на массовое сумасшествие, на бушующую стихию, и мне пришлось покорно отойти в сторону, уступая ей дорогу. Привычный нам евроатлантический мир стремительно менялся. Я и не представлял, что у моды может быть такая сокрушающая, неодолимая сила. Теперь путь к успеху выглядел так: быть или стать маленьким, затем получить визу и гражданство Хоулленда, приобрести здесь недвижимость и найти спутника или спутницу жизни столь же небольших размеров.
Что меня по-настоящему поражало, так это колоссальная скорость подобных изменений. Казалось, достаточно одного взмаха невидимой волшебной палочки, одной ноты дудочки гаммельнского крысолова – и вот уже на подиумах фотомодели вместо 90–60–90 имеют параметры 45–30–45, глянец выходит в формате А8, а в клатч от Луи Виттона или Биркин не может войти пачка сигарет старого образца. Впрочем, сигареты тоже уменьшились, и теперь в моде тридцатимиллиметровый формат. Ну, хоть курить стали меньше. И то хорошо!
Изменения коснулись буквально всего, и этого не мог не заметить даже я со своей перманентной занятостью. Когда на Тринити-лейн открылись первые лепреконские бутики, я удивился, но не более того. Однако, оказывается, в нашем мире не модную одежду подгоняют по фигуре, а фигуру перекраивают под модную одежду. И не только одежду – миниатюрным стало все: драгоценности и телефоны, компьютеры и часы, парфюмерные флаконы и рюмки для алкоголя – все постепенно приобрело новый, уменьшенный на коэффициент Фибоначчи размер.
– Вы, кстати, оказались правы, сэр, – сказал мне в телефонном разговоре генерал Херн. – Это оказалось чертовски выгодно экономически. Даже сейчас, когда мода захватила только верхний, элитный сегмент рынка.
Звонил он мне для того, чтобы попросить не препятствовать трансформациям и, если можно, увеличить число установок для этого.
– Предупреждаю, к вам идет цунами, – весело рокотал он в трубку. – Ведущие банки открывают ипотечные программы для оплаты «райанизации». Скоро уменьшение станет доступно и среднему классу. – Он помолчал, затем спросил: – Вы никогда не задумывались о посте генерального секретаря ООН?
– Задайте этот вопрос Блейку, – посоветовал я.

 

С Блейком у нас сложились странные отношения. Мы не то чтобы находились в ссоре, но между нами словно черная кошка пробежала. Я не могу точно сказать, по какой причине. Иногда причина не важна. Но теперь, увы, мы стали в нашем общении напоминать старых Харконена и Кохэгена. В делах, касающихся Хоулленда, мы всегда выступаем единым фронтом, но вот наше личное общение с некоторых пор ползет на несмазанных полозьях.
Впрочем, у меня есть надежда, что скоро все переменится. И для такой надежды есть весьма веские основания.
Я зашел в палату к Ариэль. Моя жена читала книгу из запасов мадам Штайнер. На этот раз это был роман Франсуазы Саган. По моему настоянию в ее палате даже поставили небольшой книжный шкафчик. Я вообще постарался сделать пребывание Ариэль в больнице максимально комфортным. Мне бы хотелось, конечно, чтобы она наблюдалась дома, но я прекрасно понимал, что это невозможно.
Причин было две. Это звучит как каламбур, и сейчас объясню, почему. Во-первых, Ариэль была беременна двойней, что для женщины ее размеров само по себе довольно сложно. Наверно, ни один человек на Земле не подвергался столь пристальному вниманию еще до рождения, как мои дети, и в этом крылась вторая причина. Перед моим внутренним взором стояли Джилл и Долли, и я с самого начала настоял на максимально полных обследованиях. Собственно, при том оснащении, какое имела хоуллендская больница, я не мог разве что взять интервью у своих детей. К счастью, все было строго в норме, даже те немногие проблемы, которые традиционно бывают у эмбрионов. Впрочем, несмотря на прекрасные физические показатели, рожать мы все-таки запланировали с помощью кесарева сечения, хотя бы потому, что дети, как это часто случается в случае двойни, лежали не совсем правильно.
Я поставил цветы в вазу, из которой кто-то уже убрал мой вчерашний букет. На тумбочке лежал кусок чизкейка, принесенный кем-то другим. Вообще, Ариэль навещали еще Барбара, Мэри-Сью, девушки из цирка, в том числе Одетт с Одиль. Надо сказать, что сестры отказались от операции по полному разделению, но все-таки перенесли небольшое оперативное вмешательство, которое значительно облегчило их жизнь. Они теперь разъезжали по городу в специально сконструированном для них «Бугатти». Причем водили его быстро и ладно, словно бог их для этого и создал. Порой к Ариэль заглядывал и Блейк, но только в то время, когда не рисковал столкнуться в палате со мной.
Ариэль отложила книгу и ласково улыбнулась:
– Ты каждый день приносишь мне по букету, – с ласковой укоризной сказала она. – «Гринписа» на тебя нет.
– «Гринпис» дал мне специальную медаль, – напомнил я. – «За реальные действия по снижению антропогенного фактора нагрузки на окружающую среду». Образно говоря, я получил индульгенцию на ежедневный отстрел нескольких краснокнижных животных. А эти орхидеи специально выращиваются для букетов и элементом экологической системы не являются.
Я присел на табуретку рядом с кроватью. Ариэль села, опираясь на подушки, и взъерошила мне волосы. В моей жене живет какая-то естественная, совершенно рефлекторная нежность. Кажется, для нее быть ласковой столь же нормально, как для птицы – петь.
Я запустил руку в карман пиджака и достал небольшую коробочку с колечком. Открыла коробочку она самостоятельно и не могла не залюбоваться ее содержимым – недаром лучшие ювелиры мира перебрались со всем своим скарбом и со всеми инструментами в наш город.
– Но, Фокс Райан, – она подняла глаза. – Зачем?
– Потому, что у меня самая лучшая в мире жена, – сказал я. – А еще потому, что сегодня, как раз в это самое время, но год назад…
Я не стал даже продолжать, она и так поняла. И вспомнила поезд, Чипа и Дейла, непредвиденную остановку и бобби с унылым хромым доберманом на поводке.
– А я даже забыла, – сказала она тихо. – Как же я могла?
Я погладил ее по щеке ладонью, к которой она сразу же прильнула.
– Просто сейчас у тебя такое состояние, – ответил я. – Это нормально, по-другому и быть не может. Ты будешь прекрасной мамой, Ариэль.
Она положила головку мне на плечо, вызвав в душе буквально прилив нежности. Я гладил ее по волосам, называя своим огоньком, счастливой звездочкой, маленьким белым кроликом…
Мы пробыли вместе полтора часа, а затем мне пришлось уйти. В нашей больнице, как ни странно, за порядком следили очень строго и сильных эмоциональных нагрузок на рожениц тоже старались не допускать. Что, в общем-то, и правильно, хотя для меня могли бы сделать исключение. Но не тут-то было! Выйдя из палаты, я почувствовал себя совершенно опустошенным. А затем вздрогнул – в коридоре больницы я увидел Игги! Я даже отшатнулся, но затем взял себя в руки – конечно же, это был не мертвый герр Штайнер, мужчина был лепреконом. А потом я его узнал.
– Какой-то вы бледный, Фокс, – сказал Пьер, пожимая мне руку. Солнцезащитные очки от Картье, придавшие ему сходство с моим не то кошмаром, не то персональным оракулом, он снял и положил в нагрудный карман пиджака. На лацкане пиджака красовался белый пятиконечный крест ордена Почетного Легиона. Генерал Херн оказался точен даже в деталях, и теперь я точно знал, где пройдет следующая зимняя Олимпиада. – Словно увидели призрак. Что-то, не дай бог, с Ариэль?
– Слава богу нет, тьфу-тьфу-тьфу, – я постучал по оконной раме, сделанной из натурального махагона. – А вы здесь какими судьбами?
– Да практически теми же, что и вы, – Пьер расплылся в довольной улыбке. – Можете меня поздравить, Фокс, есть еще порох в пороховницах.
Я обнял его, на миг вспомнив, что Пьер был киллером и наемником Бельмондо, что он легко лишал жизни людей… Какая разница? Я помнил ту роль, которую он сыграл при обороне Хоулленда, и даже если бы весь мир начал на него охоту, в Хоулленде он все равно оставался бы героем.
Оставив Пьера дожидаться свою Барби, я поспешил на выход. Тоска, немного разжавшая свои тиски, накатила на меня с новой силой. По вечерам мне бывало чертовски одиноко. Иногда мы, в нарушение режима, болтали с Ариэль по скайпу, но в последнее время жена стала сильно уставать и рано ложилась. Странно? Нет, ничуть: наши дети, как я уже сказал, развиваются нормально, и для Ариэль это довольно большая нагрузка, поэтому она сильно устает, даже просто бодрствуя, лежа в кровати.
Но мне было одиноко без нее. Я отпустил Дэна еще раньше, потому что изначально планировал вернуться домой пешком. Город все еще сохранял толику своего прежнего обаяния. В основном потому, что мы не давали разрешения на застройку его исторической части и ограничивали высотность зданий в окрестностях. Но все равно новостройки теснились и высились вокруг старого города, как великаны вокруг деревушки лилипутов, а за ними на дальних холмах вырастали фешенебельные виллы тех, кто мог себе позволить иметь виллу в Хоулленде.
Но и старый город все же изменился. Дома массово выкупались – иметь офис, а тем более жилплощадь в исторической части города было сродни тому, чтобы выпить на брудершафт с Юпитером. Первые этажи повсеместно заняли ультрамодные бутики, фирменные магазины, косметические салоны, дорогие рестораны… Город рос не только вширь, но и ввысь, и вглубь – под Тринити-лейн расположился, например, девятиуровневый «Тринити-плаза». Отчасти такое решение позволило сохранить хоть какую-то аутентичность улицы, по которой я некогда провожал домой тогда еще даже не невесту. И на этой улице мне за это в первый и последний раз в моей жизни заехали по физиономии. Но те прекрасные винтажные восьмигранные фонари зачем-то заменили новомодными неоновыми скелетами даже на второстепенных улицах.
Поэтому старина Олдос Хаксли, создатель антиутопии «О дивный новый мир», должно быть, ехидно посмеивался над хоуллендцами, глядя на их новый мир со своего персонального облачка.

 

И все равно прогулка по Тринити-лейн навевала на меня ностальгию. И это даже невзирая на обилие витрин, дорогущих авто и совершенно незнакомых лиц… Точнее, не совершенно незнакомых. Во-первых, все они были у меня в гостях в подземелье, прежде чем стать лепреконами, а во-вторых, многие из них мелькали в журнальном глянце и на экранах. Наверно, другой бы возгордился от того, что с ним то и дело здороваются кумиры и «иконы», я же чувствовал что-то вроде изжоги. Порой мне хотелось бежать из Хоулленда куда глаза глядят, но… Но, но, но…
Я уже бежал один раз и прибежал сюда, и в том, что эта страна стала именно такой, немалая моя заслуга. Или вина, трудно сказать.
Задумавшись, я прошел дальше, чем планировал, и оказался возле своей аптеки. Этот участок улицы практически не изменился. Сохранился почти в первозданном виде паб «У Лепрекона», в зале которого теперь стоял бронзовый столик, а вокруг него расселись бронзовые карбонарии. Не изменились ни моя аптека, ни секс-шоп Барби (ставший вообще культовым местом), и даже кафешка напротив не поменялась ни внешне, ни по ассортименту предлагаемой продукции.
Как раз с террасы этого кафе мне кто-то помахал, и я решил зайти поприветствовать знакомца. Это оказался Барт. Я его сразу не узнал – покинув Кабинет министров, он тут же отпустил окладистую бороду. Барт ушел по состоянию здоровья – его все-таки сильно зацепило в схватке с «Дельтой», а если быть совсем уж точным – от усталости. Теперь он нянчился с внуками и жил в свое удовольствие. Иногда я даже ему завидовал.
Барт пил пиво из новомодных четвертьпинтовых баночек. Перед ним их уже стояло с полдюжины.
– Нормальных банок днем с огнем не сыскать, – пожаловался он мне. – Мало того, что пиво дрянь, так еще и расфасовано по глотку на порцию.
Я заказал себе тоже пива и сосисок с жареной картошкой. В конце концов, раз уж я в кафе, почему бы не перекусить? За два столика от нас трое рабочих, матерясь по-польски, колдовали вокруг деревянной риштовки, в которую аккуратно вцементировали какие-то металлические детали.
– Они монтируют скульптурную композицию «Разговор Фокса Райана и Барбары Твардовски о судьбах Хоулленда», – посмеиваясь, сказал Барт, заметив мой интерес к этой компании. – Я уже сторговал себе разрешение подсаживаться с пивом за ваш столик, когда все будет готово.
– Что за черт… – удивился я. – Кто это вообще придумал?
– Не нравится быть объектом культа личности, а, док? – Барт толкнул меня плечом. Несмотря на ворчание о мизерных объемах новых пивных банок, он, похоже, был уже изрядно навеселе. – Привыкайте, как говорят в России, тяжела шапка Мономаха.
– Бред какой-то… – протянул я. – Кто выдал разрешение на такую чушь?
– Ваш тесть, вестимо. Скульптурная композиция представляет собой часть мемориального маршрута «Путь Победы», отображающего этапы становления… Чего-то там, честное слово, не помню. Я предложил Блейку включить в маршрут скульптуру меня, справляющего нужду у «Лепрекона». Он почему-то обиделся. Но зато Кэмерона уже увековечили.
– Справляющим нужду? – уточнил я.
Барт заржал, а я принялся поглощать сосиски с картошкой. Они были по-прежнему восхитительны.

 

Настоящий друг – это человек, рядом с которым тебе не надо быть кем-то, можно просто оставаться самим собой. Можно жевать сосиску, запивая ее вполне, кстати, приличным пивом, и не заботиться о том, как ты выглядишь в глазах сидящего рядом с тобой человека. Потому что дружба, как и любовь, возникает не почему-то, она, как мифический Большой взрыв, не имеет ясно видимых причин, а только последствия.
Хоулленд открыл для меня доселе неизвестные миры: мир любви, мир дружбы, мир патриотизма и даже веры. Потому, наверно, я и не мог относиться с особой приязнью к «новым лепреконам». Они казались мне ненастоящими, поддельными. Они уменьшились, но при этом так и не стали такими, как мы. Как я, как Ариэль, как Барт и Бенджен.
Как ни странно, именно об этом и заговорил Барт; впрочем, он просто продолжил тему с увековечиванием наших «героических образов».
– Нет, Блейка я понять еще могу, – сказал он, отхлебывая из банки. – Для него все, что произошло, – это самое важное событие в жизни. Он хочет, чтобы его воспоминания остались материальными в виде всех этих памятников. А вот кого я не понимаю, так это их, – Барт небрежно махнул рукой в сторону заполненной «новыми лепреконами» террасы, едва не смахнув со стола пару пустых баночек.
– И что же в них непонятного? – спросил я.
– Мне совсем непонятен их энтузиазм, – с недоумением ответил он. – Они воздвигают нам памятники. Да-да, средства на мемориальный маршрут собрала Новая Лейбористская партия Фредди Кохэгена, и люди охотно жертвовали деньги на все это скульптурное непотребство… – Он еще отхлебнул пива. – Они ставят нам памятники, но почему-то мне кажется, что мы для них – пустое место. Знаешь, возле дома Блейка стоите вы с Ариэль, и на эту статую деньги пожертвовал Эрих Шнайдер из своего личного кармана.
Я изумленно присвистнул.
– Наверно, он жалеет, что это не памятник у нас на могиле, – сказал я злорадно.
Барт энергично затряс головой:
– Нет, дело не в этом. Эрих и его парни тебя боготворят. Еще бы, они же превратились в «отважных участников смелого эксперимента доктора Райана», со всеми вытекающими отсюда последствиями, в том числе и финансовыми. Среди них, кстати, есть приличные ребята, многие уже служат у Коннингтона… – Он опять замолчал, собираясь с мыслями: – Да бог с ними. У «дельт» просто не было выбора. А вот у этих был. И они выбрали стать такими, как мы. Почему? Да потому, что им сказали, не прямо, намеками, что это круто, это модно, это элитарно…
– Ты как будто сказку про Голого Короля не читал, – улыбнулся я.
– Читал, – ответил он. – Но вижу впервые. Мое уважение к человеческому роду, кажется, вошло в штопор.
– А зря, – ответил я. Но мысли Барта во многом были созвучны моим собственным. И ответил я ему так, как обычно отвечаю самому себе: – Просто вспоминай почаще тот самый Самайн, древний праздник кельтов. Вспомни, как лепреконы защищали свою страну.
– И не только лепреконы, – ответил Барт. – Те же зизитопы, да и просто рослые хоуллендцы. И Пьер, и Барби. И ты, док.
– И ты, Барт, – добавил я. – Твое здоровье!

 

Небо Хоулленда прекрасно всегда. Днем и ночью, на заре и в час заката, затянутое тучами и совершенно безоблачное. Оно было таким тогда, когда метеорит упал на доисторическое плато, покрытое каменноугольным болотом.
И будет таким, наверно, до скончания веков.
Было уже темно, когда я подошел к нашему с Ариэль дому. Но я не стал заходить внутрь, просто присел на скамеечке, сколоченной для нас в минуты досуга Пьером. Мистер Бельмондо, оказывается, талантливо и с удовольствием работал по дереву. Я закурил и стал провожать взглядом уносящиеся к звездам кольца дыма.
Мир изменился. Ни к лучшему, ни к худшему, а в обоих направлениях понемногу, как всегда бывает. Люди изменились, и тоже нельзя сказать, что они стали лучше или хуже. Может быть, теперь внешне они больше соответствовали тому, какими были внутри?
Но порой на меня накатывало ощущение того, что я совершил тяжелейшую, непоправимую ошибку. Ощущение это было связано с тем, что эти изменения, как выпущенного из бутылки джинна, я уже не мог контролировать. Порожденные мной, они теперь существовали помимо моей воли, жили своей жизнью, но за все последствия отвечал только я один. Хотя, возможно, у меня обыкновенная мания величия…
Наверно, старина Игги оказался умней меня. Скорее всего, он понял, что тому, кто заперт в колодце под брохом, не стоит давать дорогу в наш мир? И неважно, что вместо демонической сущности это оказался природный эквивалент суперэлектростанции, чудодейственный химический элемент имени моей жены. А я открыл ему путь в нашу реальность, сломал печать Соломона, который тезоименит мудрости, раскрыл ящик Пандоры.
Не слишком ли тяжел для человечества дар лепреконов?
Но я взял себя в руки. Нет. Потому, что ни одна печать не удержит джинна в вечном заточении. Приходит время, и печать снимается, и неважно, чья рука это сделает… Хотя нет, это-то как раз важно. Думаю, если бы на моем месте был кто-то другой, все было бы только хуже.
У меня есть вот этот дом, уже ставший мне родным. Есть этот город, который я успел полюбить; есть друзья, за которых не жалко отдать жизнь, и есть любовь.
Sapienti sat. Умный поймет!
Ради всего этого стоило снимать печать и менять мир. Ради всего этого стоит продолжать в том же духе. Завтра я принесу своей жене еще один букет, на сей раз это будет что-то простое и нежное. Завтра я уменьшу еще троих кандидатов в лепреконы. Возможно, завтра я инициирую какое-то изменение в законодательстве Хоулленда или открою что-нибудь новое в свойствах лепреконидов.
Как бы там ни было, завтра будет новый день.
Я достал из кармана последнюю полупинтовую банку пива, вскрыл ее, отсалютовал молодому лунному серпику и пошел к своему пока еще темному и пустому коттеджу.

notes

Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий