Стояние в Вере

Всяка душа властям предержащим да повинуется
(Иосифлянский раскол)

1. Камень преткновения

ОДНОЙ ИЗ ГЛАВНЫХ ПРИЧИН, породивших иосифлянский и другие расколы, является исторически и психологически сложившийся ошибочный взгляд на политику митр. Сергия в области церковно-государственных отношений.
Многие лица как духовного, так и светского звания, воспитанные в монархическом духе, считали, что Православие может сохраняться только в условиях монархии. Ярко выраженная антирелигиозная направленность советской власти настолько пугала их, что они опасались всякого сближения с ней и не желали получать от государства даже формальных прав для своего существования, полагая, что, приняв однажды эти права, Церковь тем самым окажется в полной зависимости от богоборческих властей.
Подобные настроения были широко распространены в послереволюционной России, и их ясно выразил архиеп. Угличский Серафим (Самойлович). “Мы, — писал он митр. Сергию, — лояльные граждане СССР, покорно исполняем все веления советской власти, никогда не собирались и не собираемся бунтовать против нее, но хотим быть честными и правдивыми членами Церкви Христовой на земле и не “перекрашиваться в советские цвета”, потому что знаем, что это бесполезно и этому люди серьезные и правдивые не поверят”.
Понятно, что такой взгляд на новый государственный строй порождал озлобление богоборцев и объективно ухудшал положение
Церкви в СССР.
Не подлежит сомнению, что самодержавие — наилучший государственный строй из всех известных человечеству, строй, в котором Церковь находится под непосредственным покровительством государства. Только в православном царстве возможна та “симфония властей”, о которой писали и церковные подвижники, и видные государственные деятели России. Но такая власть — это дар Божий, ее нужно вымолить, надо заслужить: верой и, главное, верностью Заповедям Господним. Все же другие формы земного правления посылаются нам за грехи, и надобно иметь много терпения и мужества, чтобы нести на себе этот крест, искупая покаянием и смирением отступление народа от пути спасения.
История христианской Церкви знает множество темных периодов ее существования. Начиная с первых дней христианства Церковь гнали — и власти, и иные враги. И вот теперь, в начале XX века, сию горькую чашу предстояло испить России. Нужно было смириться перед карой Господней. Прежде всего архипастыри должны были озаботиться тем, чтобы уберечь Церковь от уничтожения. Это означало — добиться от властей признания права на ее законное существование. Без этого Церковь, как нелегальная в государстве организация, рано или поздно заблудилась бы в катакомбах, распавшись на множество обществ и сект, и погубила бы всю свою многомиллионную паству. Поэтому митр. Сергий и взял на себя смелость вступить на путь легализации, объявив об этом в специальной декларации от 16(29) июля 1927 года.
Но этот его решительный шаг был воспринят в церковной среде очень неоднозначно. Многие архиереи, пастыри и миряне усмотрели в нем если и не прямую измену Православию, то как минимум посягательство на свободу Церкви. Декларация вызвала возмущение в умах и сердцах верующих, породив множество протестов и разделений. И тем не менее, как показало время, в той ситуации это был единственно спасительный, хотя и очень болезненный и прискорбный шаг.
Проследим тревожные события того времени по порядку.
Как известно, обновленческий “Синод” (ВЦУ), легализованный советским правительством, имел все возможности осуществлять управление и свободно разъезжать по епархиям. Патриаршая же Православная Церковь такого права не имела. Разобщенность между высшей церковной властью, епархиями и приходами затрудняла деятельность Церкви и предоставляла широкий простор действий обновленческому расколу, вносящему в жизнь прихожан губительную смуту. Это печальное состояние отразил в послании от 18(31) декабря 1927 г. митр. Сергий:
“Господь возложил на нас великое и чрезвычайно ответственное дело править кораблем нашей Церкви в такое время, когда расстройство церковных дел дошло, казалось, до последнего предела и церковный корабль почти не имел управления. Центр был мало осведомлен о жизни епархий, а епархии часто лишь по слухам знали о центре. Были епархии и даже приходы, которые, блуждая как ощупью, среди неосведомленности, жили отдельной жизнью и часто не знали, за кем идти, чтобы сохранить православие. Какая благоприятная почва для распространения всяких басен, намеренных обманов и всяких пагубных заблуждений. Какое обширное поле для всякого самочиния”!
Эти небезопасные обстоятельства и побудили митр. Сергия утвердить Церковь на прочном основании гражданской законности. Для этой цели он пригласил в свою резиденцию нескольких православных архиереев: митр. Тверского Серафима (Александрова), архиеп. Вологодского Сильвестра (Братановского), архиеп. Хутынского Алексия (Симанского), архиеп. Костромского Севастиана (Вести), архиеп. Звенигородского Филиппа (Гумилевского) и еп. Сумского Константина (Дьякова), — и 18 мая 1927 года приступил с ними к предварительному совещанию.
Митр. Сергий предложил учредить вспомогательный орган в виде Священного Синода, полномочия которого вытекали бы из полномочий Заместителя Патриаршего Местоблюстителя и утрачивались бы вместе с его отстранением от дел. Это предложение не встретило возражений, и было постановлено создать Священный Синод, в состав которого вошли все присутствовавшие на совещании иерархи плюс Новгородский митрополит Арсений (Стадницкий).
Список членов Синода митр. Сергий передал на утверждение гражданским властям, и 20 мая 1927 года им была получена справка за № 22 — 4503 — 62, которая предоставляла членам Синода возможность беспрепятственно приступить к своей деятельности.
Итак, первая цель была достигнута: Заместитель Патриаршего Местоблюстителя и Временный Патриарший Синод получили формальное признание богоборческих властей.
Но не ограничиваясь легализацией только Синода, митр. Сергий в циркуляре от 12(25) мая предложил всем епархиальным и викарным архиереям и состоящим при них епархиальным советам также получить свидетельства о регистрации и уже на законных правах включиться в общий организм управления Русской Православной Церковью.
Вслед за этим он вместе с членами Патриаршего Синода приступил к написанию декларации всем верным чадам Русской Церкви, предназначенной для публикации в прессе. Правда, подобная декларация была подготовлена митрополитом еще весной 1926 года, но какие-то непредвиденные обстоятельства воспрепятствовали тогда ее проведению в жизнь, а в новой обстановке требовался и новый текст. Окончательная редакция декларации была подписана митр. Сергием и членами Синода 16(29) июля 1927 года. Настоящим посланием высшая церковная власть не только выражала лояльность к советскому правительству, но и включала Церковь в общественно-политический организм СССР, так что — согласно тексту декларации — его “радости и неудачи” становились как бы “радостями и неудачами” самой Церкви. Это был если не совсем новый, то во всяком случае очень неожиданный для многих курс церковной политики.
Примечательно, что вступая на этот нелегкий путь. Заместитель Патриаршего Местоблюстителя молил о том, чтобы те, кто не может изменить своего настроения в пользу новой политики сразу, отошли бы на время от церковных дел, пока лично не убедились бы в правоте предпринятого курса.
Послание было отпечатано в 5000 экземплярах и разослано по епархиями приходам. Помимо этого текст его был опубликован 19 августа в “Известиях ЦИК”.
Как мы уже говорили, декларация вызвала глубокие волнения в православной среде. Но прежде, чем ознакомиться с реакцией тех или иных иерархов, посмотрим прежде, как отнесся к ней Патриарший Местоблюститель, находившийся в те дни в ссылке под Тобольском.
Прочитав в газете послание своего Заместителя, он поручил находившемуся вместе с ним Спасо-Клепиковскому епископу, викарию Рязанской епархии Василию (Беляеву) передать свой взгляд на декларацию. Вот что тот писал:
“С 1 августа по 23 сентября я прожил в поселке Хэ Обдорского района Тобольского округа вместе с митр. Петром Местоблюстителем, и, по его поручению, должен Вам сообщить нижеследующее: Владыка получил возможность прочитать декларацию нынешнего Православного Синода и вынес от нее вполне удовлетворительное впечатление, добавив, что она является необходимым явлением настоящего момента, совершенно не касаясь ее некоторых абзацев. Владыка митрополит просил передать его сердечный привет митрополиту Сергию и всем знающим его.
Смиренный послушник Вашего Святейшества епископ Василий, викарий Рязанский”.
Таким образом, митр. Петр воспринял декларацию как необходимое явление того времени, а, следовательно, и новая церковная политика митр. Сергия была им признана как явление, не противное Христовой истине.
Немного иначе отнеслись к посланию “соловецкие” епископы.
“1. Мы, — писали они, — одобряем самый факт обращения Высшего Церковного Учреждения к Правительству с заверением о лояльности Церкви в отношении Советской власти во всем, что касается гражданского законодательства и управления.
Подобные заверения, неоднократно высказанные Церковью в лице почившего Патриарха Тихона, не рассеяли подозрительного отношения к ней правительства; поэтому повторение таких заверений нам представляется целесообразным.
2. Мы вполне искренно принимаем чисто политическую часть послания, а именно:
а) Мы полагаем, что клир и прочие церковные деятели обязаны подчиняться всем законам и правительственным распоряжениям, касающимся гражданского благоустройства государства;
б) Мы полагаем, что тем более они не должны принимать никакого ни прямого, ни косвенного, ни тайного, ни явного участия в заговорах и организациях, имеющих целью ниспровержение существующего порядка и формы правления.
в) Мы считаем совершенно недопустимым обращение Церкви к иноземным правительствам с целью подвигнуть их вооруженному вмешательству во внутренние дела Союза для политического переворота в нашей стране.
г) Вполне искренне принимая закон, устраняющий служителей культа от политической деятельности, мы полагаем, что священнослужитель, как в своей открытой церковно-общественной деятельности, так и в интимной области пастырского воздействия на совесть верующих не должен ни одобрять, ни порицать действий Правительства.
3. Но мы не можем принять и одобрить послания в его целом, по следующим соображениям:
а) В абзаце 7-м мысль о подчинении Церкви гражданским установлениям выражена в такой категорической и безоговорочной форме, которая легко может быть понята в смысле полного сплетения Церкви и Государства.,
б) Послание приносит правительству “всенародную благодарность за внимание к духовным нуждам православного населения”. Такого рода выражение благодарности в устах главы Русской Православной Церкви не может быть искренним и потому не отвечает достоинству Церкви…
в) Послание Патриархии без всяких оговорок принимает официальную версию и всю вину в прискорбных столкновениях между Церковью и Государством возлагает на Церковь…
г) Послание угрожает исключением из клира Московской Патриархии священнослужителям, ушедшим с эмигрантами, за их политическую деятельность, т. е. налагает церковное наказание за политические выступления, что противоречит постановлению Всероссийского Собора 1917–1918 гг. от 3/16 августа 1918 года, разъяснившему всю каноническую недопустимость подобных кар и реабилитировавшему всех лиц, лишенных сана за политические преступления в прошедшем (Арсений Мациевич, свящ. Григорий Петров).
4. Наконец, мы находим послание Патр. Синода неполным, недоговоренным, а потому недостаточным…
Соловки. 1927 г. 14/27 сентября”.
Итак, отвергнув отдельные положения декларации, в принципе “соловецкий епископат” согласился с его общей политикой. Это подтверждает и прот. Иоанн Шастов, находившийся в то время на Соловках:
“По прочтении означенной декларации и суждению о ней было вынесено определенное заключение: декларацию считать необходимым актом, свидетельствующим лояльное отношение к государственной власти и не нарушающим ни догматического, ни канонического учения. А потому приемлемой “для нас”.”
Миротворческий дух среди “соловецких” епископов поддерживал архиеп. Иларион (Троицкий). Он умел мудро выделить в политике митр. Сергия самое существенное и сделать из этого правильные выводы. К его мнению прислушивались не только товарищи по заключению, но и другие архиереи. Забегая вперед, скажем, что когда иосифлянство начало набирать размах и среди соловецкого епископата возникли колебания относительно политики Заместителя Патриаршего Местоблюстителя, только мудрость и авторитет архиеп. Илариона сумели развеять эти сомнения, грозившие породить еще большую смуту. В те дни, созвав 15 (или около того) епископов в келье архим. Феофана, он убедил их поддерживать политику митр. Сергия ради сохранения церковного мира. “Никакого раскола, — возгласил он, — будем хранить верность Православной Церкви в лице митр. Сергия”. “Что бы ни стали нам говорить и кто бы ни был, мы должны на это смотреть как на провокацию, желающую нас разделить с митр. Сергием и его Синодом, а потому мы должны держаться единства”.
Следует отметить, что среди “соловецкого епископата” были иерархи, которые несочувственно отнеслись к новой церковной политике, намеченной декларацией. Однако до времени и они были удерживаемы архиеп. Иларионом в единодушии со всеми.
Что же касается остального церковного общества, то оно сильно разделилось во мнениях. Одна часть полностью признала декларацию, другая — лишь частично (но, блюдя церковное единство, не принимала никаких раскольнических действий) и, наконец, третья часть совершенно отвергла это послание, встав в непримиримое противодействие митр. Сергию и гражданской власти, считая, что сближением с государством Русская Церковь может изменить истине Христовой.
Внутренний протест этих людей усугубился тем обстоятельством, что именно на заявлениях о лояльности к государству укрепляла свои позиции обновленческая ересь. Вследствие этого многие клирики и миряне стали отождествлять сближение с гражданской властью с изменой Православию.
Большинство из тех, кто впоследствии ушел в иосифлянский раскол, определяли “православность” верующих по такому принципу: тот, кто не идет на компромиссы с властью, тот православный, а тот, кто делает ей уступки или заявляет о своей лояльности, — тот изменник. Характерно, что и самая борьба с обновленчеством многими предпринималась не столько из-за попрания ими церковных догматов и канонов, сколько потому, что обновленцы признали советскую власть.
“Нет ничего неожиданного в том, — писал митр. Сергий, — что среди оппозиции стоят люди…, прояви вшие много усердия по борьбе с обновленчеством. Это говорит только о том, что многие восставали и против обновленчества больше потому, что оно “признавало советскую власть”. Недаром и теперь кое-кто спрашивает, какая же разница у нас с обновленцами, если и мы “за соввласть”?”
Вот где кроются корни заблуждения оппозиции. Всякая попытка высшей церковной иерархии узаконить свое положение в государстве чисто психологически воспринималась как нарушение чистоты Православия. И такое смешение понятий было настолько распространено, что когда в епархиях получили текст декларации, то почти 90 процентов решили за лучшее не задерживать у себя этот документ, а возвратить его авторам. Вслед за этим целые потоки протестующих писем посыпались на митр. Сергия. И если одни были написаны в мирно-увещевательном тоне, то другие, напротив, кипели гневом и негодованием.
Поскольку послание митр. Сергия носило политический характер, то и протест непринявших его был направлен прежде всего против намеченной в нем церковной политики. Одобряя основной принцип лояльности к советской власти, многие верующие выступали против того, чтобы Церковь включалась в тесный союз с государством, на что, как им казалось, толкает их Заместитель Патриаршего Местоблюстителя.
“Когда Церковь, — говорили они, — не была отделена от государства, она часто, помимо ее желания, втягивалась в политику. В советском государстве (отделившем от себя Церковь) последняя имеет громадные преимущества в том отношении, что она может быть в стороне от всякой политики, делая свое только церковное дело, и быть совершенно свободной от всяких влияний на ее внутренний уклад и порядки со стороны гражданской антирелигиозно настроенной власти. Послание митр. Сергия и его Синода вновь толкает Церковь на путь союза с государством, ибо самое послание есть уже политическое выступление, как и смотрят на него и его составители и правительство”.
Противники декларации считали, что митр. Сергий допустил грубую каноническую ошибку, выдавая свою частную политику за политику общецерковную. Они проводили резкую границу между частной и общецерковной политикой, и в зависимости от того, какая линия проводилась в определенный момент церковной жизни отдельными иерархами, считали ее либо общеобязательной, либо нет.
“Бывает частная политика отдельных членов Церкви, — писали они, — которую ведет лично от себя тот или иной член Церкви за своей личной ответственностью. Это еще не есть церковная политика, хотя бы так занимался политикой и сам Патриарх, это только его личная политика. Когда же политику ведет та или иная Поместная Церковь, как целостное религиозное учреждение, как организованное религиозное общество, через свою церковную высшую власть, такая политика суть церковная политика, т. е. политика всей этой Церкви, а не отдельных только ее членов. Если Патриарх или другой член Церкви ведет свою личную политику, то за эту политику перед Богом и перед людьми отвечает только он сам, а не вся Церковь; кроме того, для других членов нет еще обязанности присоединиться к его политике. А за церковную политику отвечает перед Богом и людьми вся Церковь”.
От самого момента Крещения Руси вплоть до октябрьской революции, доказывали противники декларации, церковная политика в Русской Церкви оставалась одной и той же. Когда же к управлению пришла власть советов, отделившая Церковь от государства, тогда Поместный Собор постановлением от 2(15) августа 1918 года упразднил общеобязательную церковную политику и предоставил на волю каждого — заниматься ему церковной политикой или нет, но с обязательством, чтобы никто не занимался ей от имени Церкви, не переносил на нее ответственности за свою или чужую политическую деятельность и не стремился нанести таковой деятельностью вред.
Исходя из этого, они утверждали, что митр. Сергий и его Синод проводят частную, хотя и групповую политику и, якобы вопреки постановлению Поместного Собора, стремятся силой заставить всех следовать их взглядам и отлучить от Церкви тех, кто им не последует.
Беспокойство клириков и мирян было вызвано и еще одним соблазном: в православной среде распространились слухи, что послание направлено на уничтожение Патриаршества.
“Неужели и митр. Сергий, более других обязанный своей присягой блюсти в целости Патриаршество Всероссийской Церкви, как оплот ее в наши бурные дни, тоже решается торговать Патриаршеством и продать его за разные обещания, — спрашивали себя встревоженные люди. — Неужели митр. Сергий будет такой же клятвопреступник и предатель, как и ВВЦС?”
Волнения на этот счет были столь велики, что побудили некоторых епископов обратиться непосредственно к митр. Сергию.
“Мы просим, — писал неизвестный архиерей, — ради блага Церкви, ради сохранения доверия к митр. Сергию и его Синоду, просим митр. Сергия и его Временный Священный Синод безотлагательно издать и опубликовать яснее не допускающее никаких двойных пониманий и толкований разъяснение, что они в своем послании от 16/29 июля 1927 года разумели не что иное, а именно свои старания о сохранении Патриаршества, этого нашего оплота, что, в частности, арзамасец митр. Сергий Страгородский не собирается походить в оберегании Патриаршества на современного Петру Первому Патриаршего Местоблюстителя украинца Стефана Яворского, трусливо продавшего Патриаршество за спокойное богатое житие и севшего президентом в петровский Синод. Необходимость разъяснения для блага и мира Православной нашей Церкви крайняя”.
Но если одни архипастыри ждали от митр. Сергия необходимых разъяснений, успокаивавших совесть смущенных, то другие, не желая более ничего слушать, подготавливали почву к отходу. И задавая вопрос:
“Может ли Церковь, которая есть “столп и утверждение истины”… и ее иерархия при каких угодно случаях, для каких угодно целей становиться на путь лжи и человеко-угодничества?” — ответили: “Нет, ибо это воспрещается Словом Божиим (Деян. 4:19; Иез. 3:18)”, — отождествляя путь лжи с именем митр. Сергия. “Все, что говорят от лица Церкви, — проповедывали они, — должно дышать истиной Христовой, исходить из нее, быть собразно ей, и всякое отклонение от истины, какими бы соображениями оно ни оправдывалось, является оплеванием Пречистого Лика Христова и для Церкви, в конечном счете, оказывается всегда позорным и вредным”.
Не соглашаясь с декларационным утверждением митр. Сергия, что напряженные отношения между Церковью и государством вызывались исключительно контрреволюционным настроением церковной иерархии, они настаивали на том, что причина таких отношений кроется в разности философских систем: материалистической и идеалистической, — и потому таковое противостояние неизбежно даже при отсутствии каких-либо политических выпадов со стороны отдельных церковных представителей.
Позиция крайнего направления противников митр. Сергия наиболее полно была выражена в “Киевском воззвании”. Его авторы ставили перед Заместителем Патриаршего Местоблюстителя вопрос:
“Мог ли бы он пред Крестом и Евангелием присягнуть, что то, что он пишет в декларации, включительно до “благодарности”, есть действительно голос его убеждений, свидетельство его неустрашимой и чистой пастырской совести?” И отвечали: “Мы убеждены и утверждаем, что митр. Сергий и его собратия не могли бы сделать этого без клятвопреступления. А может ли кто-нибудь от лица Церкви с высоты церковного амвона возвещать то, в чем он не мог бы присягнуть, как в совершенной истине?” 
Мало-помалу среди противников митр. Сергия поднимался вопрос об отделении. И если бы не боязнь ответственности за произведенный раскол — разрыв произошел бы тогда же. Но те из жаждущих отделения, кто руководствовался не только чувствами, но и разумом, советовали другим не торопиться, ожидая момента, когда отрицательные, по их мнению, плоды деятельности митр. Сергия дадут им полное основание к отделению. А в появлении таких плодов они не сомневались и со дня на день ожидали, что станут свидетелями: 1) прекращения поминания Патриаршего Местоблюстителя митр. Петра; 2) созыва Собора без участия митр. Петра, митр. Кирилла и прочих исповедников; 3) отмены Патриаршества и т. п. Ожидание “созревания” этих плодов и отодвинуло на время возникновение раскола.
Но вернемся к деятельности Заместителя Патриаршего Местоблюстителя. Издавая послание, он имел в виду единственную цель — открыто засвидетельствовать правительству о полной аполитичности Церкви и через готовность повиновения гражданским властям получить право на легализацию. Митр. Сергий предполагал установить такие взаимоотношения между Церковью и государством, при которых государство получало бы от Церкви признание и подчинение законам, а Церковь от государства — признание и свободу. При этом подразумевалось, что ни Церковь, ни государство не станут вмешиваться в дела друг друга.
То, что сделал Заместитель, вполне согласуется с Евангелием и церковной историей. Сам Господь Иисус Христос Своим примером освятил союз верующих с государством, когда повелел Петру уплатить пошлину за него и за Себя (Мф.1:24–27). И на вопрос искусителей, подавать ли подать кесарю, Он ответил повелением: “Воздайте кесарево кесареви” (Мф. 22:16–22). При этом власть, которой повелел повиноваться Христос, была языческой, богоборческой, ненавистной для благочестивых почитателей Бога Истинного.
Апостол Павел, испытавший гонения языческой власти, писал: “Всяка душа властям предержащим да повинуется” (Рим. 13:1). Его последователи, христиане Древней Церкви времен мучеников, тяготясь бесправным положением, стремились к тому, чтобы убедить нехристианские власти прекратить гонения на Церковь и даровать ей свободу, свидетельствуя о своем лояльном отношении к иноверческим правительствам.
Да и во все времена, неизменно сохраняя верность Христу, Церковь всегда покорялась тому государству, в котором она находилась. Когда, например, Византией овладели турки, греческая Церковь сразу же постаралась войти в соглашение с турецким правительством и до сего дня получает от него свои права.
В сущности декларация митр. Сергия являла собой лишь новую апологию Церкви в защиту ее прав на устроение канонической жизни под покровом гражданской законности. Христова Церковь не может существовать на земле иначе, как только во взаимодействии с государством. Бесправное положение неминуемо ведет к утере канонического преемства, утрате чистоты вероисповедания, расколам, смутам и исчезновению единого церковного организма. Оказавшись в атеистическом государстве, Церковь должна либо страдать от бесправия и подвергаться вечным гонениям, либо добиться от властей юридического признания своего права на существование. Что же лучше? Несомненно, второе. И вот это меньшее среди двух зол и избрал митр. Сергий, издав декларацию.
Необходимо также отметить, что митр. Сергий фактически завершил дело, начатое еще Патриархом Тихоном, который всеми силами стремился достигнуть мирного устроения церковной жизни в атеистическом государстве.
Читателю будет небесполезно ознакомиться с письмом одного православного епископа, который писал Заместителю Патриаршего Местоблюстителя:
“Ваше Высокопреосвященство, Всемилостивый архипастырь и отец.
Вчера от духовного Вашего сына, моего господина и отца благостнейшего архипастыря архиепископа Аверкия получил я письмо, с содержанием которого в некоторой части считаю своим нравственным долгом познакомить и Ваше Высокопреосвященство. В Холжении на собрании епископата 24 сентября ст. ст. (трое мне близко известных — Аверкий Кедрову Валериан Рудич, Герман Ряшенцев и двоих не знаю) постановлено: легализацию-регистрацию — приветствуем. Послание митр. Сергия принимаем. Если для легализации потребовалось бы кому-либо вообще и кому-нибудь из нас в частности уйти на покоит согласиться и на это, лишь бы легализация все же прошла. Про себя архиеп. Аверкий в письме пишет, что у него лично таковое отношение было с самого начала, Я всегда был готов сказать с Григорием Богословом: “Если я Иона — бросьте меня в море”. И теперь владыка Аверкий радуется, что достигнуто соглашение, что его собратия приняли его формулу отношения. Отрадно и приятно было читать эти слова владыки Аверкия, в них чувствовалось что-то свое, родное. Мой господин и я верили в честность и мудрость Вашего Высокопреосвященства. Верим, что Вы лучше других можете вывести церковный корабль на свежую воду в открытое море для плавания.
Утешает нас и отзыв обители “Божидара” б. “Волоколамского”: было много мук и головоломок, печение митр. Сергия, по сравнению с прежними изделиями, вышло чище, вкусней и долговечней. Конечно, немало есть людей, которые стараются дискредитировать и личность, и дело Вашего Высокопреосвященства из-за сведения личных счетов или для устроения своих партийных дел, а также и заграница пытается удержать за собою автокефалию, а те говорят, делай как знаешь — но мы по всему тому, что нам известно, заключаем о мудрых ходах Вашей работы. И вот в то время, когда другие посевают большую разруху церковную… осуждением Ваших деяний (потому что, живя в стороне, легко и безответственно можно сие проделывать), мы желаем Вас и просим Господа Бога согреть сердца всех недовольных, неудовлетворенных посланием и преисполнить их тревогой не за себя лично, но за благо и судьбу нашей дорогой Церкви… Помоги Вам, Господи. В таком деле как Ваше — установить повсеместно добрые нормальные отношения Православной Церкви со Властию при условиях переживаемого времени — не обойдешься без терния, хулы и клеветы. От души желаю полного успеха предпринятому Вашим Высокопреосвященством делу, испрашивая Божией помощи на Ваш труд, пребываю к Вам сыновнею почтительностию и любовию. Вашего Высокопреосвященство недостойный послушник и богомолец Максим, Епископ Полонский.
13/26 октября 1927 г.”
Как видим, еп. Максим и другие епископы, упомянутые в письме, правильно оценили действия Заместителя, считая их мудрыми и направленными ко благу Церкви. Легализация была достигнута им не ценой унижения и человекоугодничества, как утверждали обвинители, а исключительно правыми путями, поскольку союз с атеистической властью утверждался не на внутренней солидарности с ее материалистическими, христоненавистническими взглядами, а только на формальных, юридических основаниях. При таком положении всякий верующий человек, повинуясь гражданской власти и выполняя ее требования, мог по совести отправлять свои религиозные потребности.
Но вернемся к причинам раскола. Помимо декларации, ставшей камнем преткновения, о который споткнулись многие соблазненные, сыграл свою злую роль и ошибочный взгляд на канонические полномочия митр. Сергия. Многие из его противников не признавали его новую церковную политику не только по существу, но и потому, что находили ее антиканоничной, то есть проводимой без благословения Патриаршего Местоблюстителя. Иными словами, они считали, что деятельность митр. Сергия превышает его полномочия.
Неизвестный нам корреспондент писал в те дни:
“Делая то, что он (Заместитель) делает, митр. Сергий, во всяком случае, обязан был выполнить то, чего он сам требовал от митр. Агафангела, от бывш. архиепископа Екатеринбургского Григория и прочих претендентов на создания новых ориентаций, испросить благословения своего иерархического начальства. Ведь митрополит Сергий только и. д. Местоблюстителя, т. е. лицо не самостоятельное, долженствующее действовать во всяком случае не вопреки указаниям того, чье имя он сам возносит на Божественной Литургии, как имя своего “господина”. Поэтому он должен был запросить митр. Петра о его отношении к предпринимаемому им весьма важному и ответственному шагу и только с благословения того действовать. Между тем, ни в протоколах синодских заседаний, ни в самом “Воззвании” нет и следа указаний на то, что это было сделано, и что благословение получено. Наоборот, обоснование на покойном Патриархе Тихоне дает всякое основание заключить, что санкция от митр. Петра не получена. А если так, то это уже крупное самочиние. Насколько важно было для митр. Сергия получить благословение митр. Петра, показывает то соображение, что в случае несогласия его с деятельностью своего заместителя (митр. Сергия) этот последний сразу же становится таким же “похитителем” власти, как и те лица, о которых он упоминает в своем воззвании”. “Митр. Сергий, — вторит этому автору “Киевское воззвание”, — Заместитель Местоблюстителя Патриарха, который хотя и отделен от нас тысячами верст…, однако, благодарение Богу, — еще жив, является ответственным за Русскую Церковь перед Богом святителем и вспоминается во всех храмах Русской Церкви… Раз Местоблюститель жив, то, естественно, его Заместитель не может без согласия с ним предпринимать никаких существенных решений, а должен только охранять и поддерживать церковный порядок от всяких опасных опытов и уклонений от твердо намеченного пути. Митр. Сергий, “сторож” Русской Церкви, не имеет права без санкции митр. Петра и сонма русских иерархов… декларировать и предпринимать ответственнейшие решения, которые должны определить жизнь церковного организма в каждой клеточке его.
Наличие при митр. Сергии так называемого “Временного Синода” не изменяет положения: “Синод” митр. Сергия организован совершенно не так, как предполагает постановление Московского Собора 1918 года, он не избран соборне, не уполномочен епископатом; потому он и не может считаться представительством епископата при митр. Сергии. Он поставлен самим митр. Сергием и потому является, собственно говоря, как бы его личной канцелярией, частным совещанием при нем.
Все это говорит за то, что, поскольку Заместитель Местоблюстителя декларирует от лица всей Церкви и предпринимает ответственнейшие решения без согласия Местоблюстителя и сонма епископов, он явно выходит из предела своих полномочий.” 
А вот как писал по этому поводу митр. Сергию еп. Полонский Максим (Руборовский):
“Весь корень зла, вся злостная инсинуация лежит в том, что Вы действуете будто бы без благословения митр. Петра, что митр. Петр будто бы дал право заниматься текущими неважными делами. Рассейте нелепое обвинение, отец родной…” 
Попробуем же вместе с митр. Сергием рассеять сомнения.
Как мы уже говорили, 6 декабря 1925 года, за несколько дней до ареста, митр. Петр составил акт, согласно которому на время его отсутствия обязанности Местоблюстителя должен был воспринять один из трех указанных им кандидатов. Причем, эти обязанности переходили безо всякого ограничения, в полном объеме тех полномочий, которые принадлежали митр. Петру. За ним самим оставался только титул и право возношения его имени за богослужением. Следовательно, митр. Сергий воспринял права Патриаршего Местоблюстителя в полном объеме.
Но каков же был объем прав самого Местоблюстителя?
Как нам известно, митр. Петр носил титул не “Местоблюститель Патриаршего Престола”, а “Патриарший Местоблюститель”.
И в виду этой, казалось бы, незначительной разницы в терминологии объем полномочий обладателей этих должностей тоже рознился.
При нормальном течении церковной жизни обычный Местоблюститель избирается (в случае смерти Патриарха или его ухода с поста) Священным Синодом и Высшим Церковным Советом — учреждением, которому фактически переходит вся полнота канонической власти и при котором Местоблюститель выступает как временный Предстоятель данной поместной Церкви, как первый ее епископ. Он не пользуется ни авторитетом Патриарха (потому что избирается на время, до избрания нового первосвятителя), ни полнотой патриаршей власти (так как остается членом Синода и может действовать только по полномочию Синода и нераздельно с ним).
“Эту ограниченность полномочий Местоблюстителя, — писал митр. Сергий, — подчеркнул и Российский Собор 1917–1918 гг., определив, что Местоблюститель не имеет Патриаршего права возношения его имени по всем церквам Патриархата, а также права общения от своего имени с посланиями ко всероссийской пастве. И то и другое Местоблюстителю предоставляется только совместно со Священным Синодом. Само собою понятно, что у такого Местоблюстителя не может быть заместителей. Источник его полномочий — Синод, который, в случае нужды, всегда может перенести эти полномочия на другое лицо с тем же титулом”.
Совершенно иными полномочиями обладал Патриарший Местоблюститель митр. Петр, который получил их не от Синода и не совместно с Синодом, а непосредственно от Патриарха.
“Знаменательно, — рассуждает по этому поводу митр. Сергий, — что ко дню смерти Патриарха из всего столь широко на Соборе задуманного аппарата остался один Патриарх. Он один сохранил свои полученные от Собора полномочия на управление Российской Церковью. Срок полномочий членов Синода и Высшего Церковного Совета уже давно истек, и они не могли более принимать участия в управлении. Существовавший при Патриархе Синод из трех архиепископов, а потом митрополитов, полномочий от Собора не имел, был собран по личному приглашению почившего и с его смертью терял полномочия. Таким образом, рядом с Патриархом не оказывалось Собором уполномоченного учреждения, которое бы, участвуя в высшем управлении Церковью, могло автоматически принять от Патриарха всю полноту порученной ему Собором Патриаршей власти и соблюсти ее до избрания нового Патриарха, избрав Местоблюстителя. Оставался единственный путь к сохранению этой власти: личним Патриаршим распоряжением указать лицо, которое бы по смерти Патриарха восприняло всю полноту Патриаршей власти для передачи будущему Патриарху. Это почивший сделал своим завещанием. Так как вопрос шел именно о том, чтобы сохранить для Русской Церкви не в теории, но и на практике, в действии, учрежденную Собором Патриаршую власть во всей ее полноте, то в завещании и говорится определенно о переходе к одному из указанных кандидатов всех прав и обязанностей Патриарха без каких-либо ограничений. Завещание не усваивает будущему носителю Патриаршей власти титула Местоблюститель, что давало бы повод приравнивать к обыкновенному Местоблюстителю и тем ограничивать его права. Уже сам Владыка митр. Петр при вступлении в должность избрал для себя такой титул, может быть, желая этим показать, что он совсем не намерен при сваивать Патриаршей власти пожизненно, а смотрит на себя только как на временного носителя этой власти для передачи будущему Патриарху. По прямому же смыслу завещания он бы должен был именоваться “Исправляющий должность Патриарха” со всеми правами, этой должности присвоенными, в том числе и с правом обращения ко Всероссийской пастве лично от себя с посланиями и правом возношения его имени во всех Церквах Патриархата”.
Правда, некоторые архиереи выражали сомнение относительно канонической правомочности единоличной передачи патриаршей власти, но они не учитывали тот момент, что именно Собор 1917–1918 гг. предоставил Патриарху Тихону право передавать таким образом свою власть временному ее носителю, в случае, если не окажется в наличии уполномоченного Собором учреждения. Кроме того, Патриаршее завещание было единогласно утверждено соборным мнением — 37 архипастырями, присутствовавшими на погребении Святейшего, о чем ими был составлен специальный акт:
“Убедившись в подлинности документа и учитывая 1) то обстоятельство, что почивший Патриарх при данных условиях не имел иного пути для сохранения в Русской Церкви преемства власти, и 2) что ни митр. Кирилл, ни митр. Агафангел, не находящиеся теперь в Москве, не могут принять на себя возлагаемых на них вышеприведенным документом обязанностей, мы, архипастыри, признаем, что Высокопреосвященнейший митрополит Петр не может уклониться от данного ему послушания и во исполнение воли почившего Патриарха должен вступить в обязанности Патриаршего Местоблюстителя”.
(Далее следуют 37 подписей).
Примечательно указание архиереев на то, что почивший Патриарх не имел иного пути сохранить в Церкви законное преемство власти и что от этой власти митр. Петр уклониться не может.
Таким образом, Патриарший Местоблюститель митр. Петр являлся законным носителем патриаршей власти во всей ее полноте. А учитывая, что свои обязанности он передавал кандидатам также во всей полноте, мы можем утверждать, что вся полнота патриаршей власти таким образом перешла к митр. Сергию.
“Как известно, — писал последний, — “Заместителем” Патриарха начал себя именовать в 1922 г. покойный митр. Ярославский Агафангел, которого Святейший Патриарх, “вследствие крайней затруднительности в церковном управлении, возникшей от привлечения Патриарха к гражданскому суду”, счел полезным для блага Церкви поставить во главе церковного управления. Титул “Заместителя” опять-таки в грамоте Патриарха не был указан, а был избран самим митрополитом Агафангелом. Одна ко, определяя свои полномочия не по техническому значению слова “Заместитель”, а по существу дела, митр. Агафангел “посчитал своим долгом… созыв Всероссийского Поместного Собора”, который должен был дать решение всех принципиальных вопросов. Таким образом, Заместитель Патриарха, еще здравствующего, но устранившегося от управления из-за предания его гражданскому суду, признает себя облеченным всею полнотою Патриаршей власти, до созыва Поместного Собора включительно. Даже на этот созыв он не считает необходимым во что бы то ни стало добиваться каких-либо указаний Патриарха, а между тем Собор полномочен поставить вопрос и о суде над самим Патриархом.
Настоящее положение нашего церковного управления — во главе с Заместителем здравствующего, но устранившегося от дел Местоблюстителя — до тождества аналогично положению управления в 1922 году при устранившемся Патриархе и фактически управлявшем Заместителе. Нет поэтому никаких оснований утверждать, будто теперешний Заместитель, в отличие от тогдашнего, должен почитаться ограниченным в правах, хотя бы в документе, передающем власть, и не было никаких оговорок об ограничении (как не было их в 1922 году).
Таким образом, по документальным нашим данным. Заместитель облечен Патриаршей властью в том же объеме, как и заменяемый им Местоблюститель. Да и существом дела это требуется, иначе не было бы ответственности кормчего у Церковного корабля, и тогда не было бы и цели вообще кому бы то ни было передавать власть. Различие между Местоблюстите лем и его Заместителем не в объеме Патриаршей власти, а только в том, что Заместитель является как бы спутником Местоблюстителя; сохраняет свои полномочия до тех пор, пока Местоблюститель остается в своей должности. Ушел Местоблюститель от должности (за смертью, отказом и под.) — в тот же момент прекращаются полномочия Заместителя. Само собою понятно, что с возвращением Местоблюстителя к управлению Заместитель перестает управлять.
За распоряжения своего Заместителя Местоблюститель ни в какой мере не может быть ответственным, и потому нельзя ожидать или требовать, чтобы Местоблюститель вме шивался в управление и своими распоряжениями исправлял ошибки Заместителя. Такое вмешательство повлекло бы только к еще большему расстройству церковных дел и к анархии, как и всякое двоевластие. Как самостоятельный правитель, Заместитель сам и отвечает за свое правление перед Поместным Собором”.
Итак, с точки зрения исторического и канонического освещения, Заместитель Патриаршего Местоблюстителя обладал полнотой патриаршей власти, что давало ему полное основание делать те или иные распоряжения, относящиеся к церковному управлению, самостоятельно.
Однако в глазах большинства российских епископов объем полномочий митр. Сергия был ограничен, а самого его считали поставленным в зависимость от митр. Петра. Ошибка состояла в том, что архиереи исходили не из смысла завещания, а аппелировали к термину “Заместитель”, которым обычно обозначалась должность с правами, ограниченными сравнительно с тем, кого замещают. Вследствие этого и возникло ложное убеждение, что митр. Сергий уполномочен вершить только текущие дела и не может брать на себя решение вопросов принципиальных и общецерковных. Эти взгляды как бы подтверждало и решение митр. Петра оставить за собой титул Местолюстителя. При таком положении не только епископат, но и сам митр. Сергий считал себя поставленным в каноническую зависимость от митр. Петра.
Сложившееся в епископате убеждение в несамостоятельности полномочий митр. Сергия вело к тому, что всякий шаг Заместителя многие иерархи расценивали как превышение им канонических полномочий. А это, в свою очередь, подготавливало почву для возникновения расколов. Так мало-помалу ростки иосифлянства невидимо набухали в организме церковно-общественной жизни, и как только наступил подходящий момент, они пробились на поверхность и во всеуслышание заявили о своем существовании.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий