Ты создана для этого

Книга: Ты создана для этого
Назад: Фрэнк
Дальше: Мерри

Сэм

Я не знаю, как сдержаться. Это поглощает меня. Безжалостно. Я кусаю кулаки, стискивая зубы до тех пор, пока они не вонзаются в кожу. Все сильнее и сильнее сжимаю челюсти, до самой кости. Да, боль – единственное утешение. Когда боль становится непереносимой, я останавливаюсь.
Когда я был ребенком, Ида с дедом, посетив Идину родину, привезли мне в подарок книжки с картинками. Это были переводы на английский шведской детской классики. «Черничный дедка», «Дети в лесу», «100 шведских народных сказок». Там рассказывалось о волшебных приключениях среди заснеженных сосен. В книжках было множество красочных иллюстраций, с улыбающимися детьми и лесными обитателями. Изредка на их страницах обитали и пугающие персонажи – злобные тролли или коварные лесные девушки-хульдры. Но в основном сказки заканчивались оптимистично – «и жили они долго и счастливо». Черничные мальчики, черничный король, отзывчивый, веселый и добрый.
«О, ты полюбишь Швецию, – говорила Ида своим очаровательным певучим стаккато. – Там так красиво! Это прекрасное место».
«А я туда когда-нибудь поеду? – спросил я однажды, и она поцеловала меня и похлопала по руке.
«Конечно, мой мальчик, конечно».
Я любил Иду. Она была совсем не похожа на мою мать, такая мягкая, добрая и какая-то теплая. Она дарила свою любовь без всяких скрытых мотивов.
* * *
– Швеция, – сказал я Мерри. – Давай поедем в Швецию.
Мы только что узнали о ребенке. Там нас ждал дом, в совершенно незнакомой стране. Дивный новый мир; нам там будет лучше, мы там станем лучше!
Я вдруг остро осознал, какая она хрупкая и беззащитная, какие у нее тонкие косточки, слабые мышцы. Давай я, не поднимай это, оно слишком тяжелое. Перераспределение ролей и целей. Отношения муж-жена, будущие родители. Я покупал ей витамины и специальную литературу, распечатывал из Интернета списки вещей, которых стоило избегать: тунец, форель, токсичные моющие вещества.
Как в сказках Иды, я построил наш дом из дерева и камня, засадил участок цветами и виноградными лозами. Мы вы´носили и родили ниспосланное нам дитя, и впереди у нас была долгая жизнь. Все, что в нашей жизни или в нашем детстве шло не так, в его жизни будет сделано как следует.
Мать всегда говорила мне, что отец бил меня, – я этого не помню, но она настаивает на том, что так оно и было. «Вот почему я прогнала его прочь», – сказала она.
Она сдалась и сообщила мне его полное имя только в то утро, когда мне исполнился двадцать один год, когда моя рука прижала ее голову к подушке. Я встретил его в стейк-хаусе на Мичиган-авеню. Не нужно было спрашивать, были ли мы с ним отцом и сыном.
– Она обманула меня, – сказал он. – Забеременела, чтобы я ушел от Бет.
Он не оставил ни Бет, ни их троих сыновей. И он не хотел обо мне знать.
– Ничего личного, – сказал он.
Мы пожали друг другу руки, а потом разошлись по разные стороны моста Мичиган-авеню.
Отец для меня не существовал, но для своего сына я буду существовать всегда. И именно так мне удалось бы стать лучше.
* * *
Мне хотелось верить, что шведам просто не к чему придраться в нашей жизни. Мы порядочные, здравомыслящие. Все у нас достойно, все красиво и цивилизованно. Все в меру.
Lagom, как у них говорят, «умеренно». Даже глядя в аэропорту на семью шведов средних лет, уже ранним утром переливающих алкоголь в свои фляжки, или слушая неонацистские речовки, которые скандируют прямо под стенами шведского парламента, или читая в местных газетах об отцах, которые приковывали своих дочерей цепями в подвалах, – даже тогда я отказывался верить в плохое. Я привез нас сюда, чтобы мы могли стать теми людьми, какими я нас представлял, чтобы мы жили вдали от больших городов и их соблазнов, от воспоминаний, которые так и норовили нас поглотить.
Она могла стать такой женой, которая мне нужна. Матерью, которую заслуживал мой сын. Начать с чистого листа. Вот чего я хотел.
Нет, еще кое-что. Способ сдерживать ее. Заставить сосредоточиться только на том, что имело значение.
Совсем одна. Никаких друзей. Никакой работы. Только я.
Только мы. Так будет лучше.
Я бродил по дому, входил и выходил из комнат, как хомяк в лабиринте. Я останавливался у двери в комнату Конора, не в силах зайти туда. Вместо этого запирался в студии и часами снова и снова просматривал свои старые неотредактированные записи. Файлы, помеченные только датами, на некоторых просто было написано «Конор», некоторые относились к тому времени, когда он еще не пришел в наш мир.
Конор, которому всего один день от роду. Улыбающийся Конор, плачущий, спящий Конор. А вот он постарше, хлопает в ладоши, лежит во дворе, на газоне, он и Мерри, бок о бок, ребенок, прижимающийся к изгибам ее мягкого тела. На одном из видео она щекотала его под подбородком, чтобы он засмеялся на камеру. «Молодец, – приговаривала она, – ты мой молодец!»
На другом видео я кормлю его с ложки – он первый раз пробует твердую пищу, целое событие. А потом – мой день рождения, Конор у меня на коленях, перед нами – шоколадный торт, который испекла Мерри, в него воткнуты свечи, и мы вот-вот загадаем желание. Я задул свечи – и Конор расплакался, потому что пламя погасло.
У нас куча записей. Конор взрослеет передо мной на экране, жизнь стремительно развивается. Он почти всегда выглядит счастливым, самый обычный мальчик, еще не испорченный этим миром. Мы тоже выглядим счастливыми. Она заставила меня поверить в это.
Последняя запись, которую я просматривал, была обозначена как «Озеро». Она была сделана в начале весны. Мерри в цветастом сплошном купальнике. Конору около четырех месяцев, он улыбается, лежа у нее на руках, на голове панама, голенький животик, малыш сучит ножками и ручками.
«Вот это – настоящая жизнь!» – слышу я собственный голос за кадром.
Мерри не шелохнулась в ответ. Она улыбается какой-то неестественной, словно нарисованной улыбкой, шея напряженно застыла. «Вот оно что», – теперь я замечаю. Камера такое не пропускает. Руки напряжены, пальцы жестко сжимают толстенькие белые детские ножки. Ребенок кричит, сердито и обиженно, и камера гаснет.
Я прокрутил запись снова. Потом в третий раз. Увеличил. Смотрел, как пальцы впиваются, сжимают тело, сдавливая, причиняя боль.
Выключив экран, я долго сидел в темноте.
Она выставила меня дураком. Растоптала все, что я для нас построил. Растоптала мои мечты.
Она все время только и делала, что лгала, обманывала.
Предательница.
Все это время она меня предавала. Я вспомнил упаковку противозачаточных таблеток. Но зачем, если она знала, что…
А может, она не знала. Может, только догадывалась.
Поэтому она так поступала? Застывшее лицо Конора улыбалось мне с экрана. Было невыносимо смотреть на него. Его лицо перестало быть родным. Оно стало каким-то чужим.
И мне больше не жаль, что его не стало.
Назад: Фрэнк
Дальше: Мерри
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий