Ты создана для этого

Книга: Ты создана для этого
Назад: Сэм
Дальше: Сэм

Мерри

Я наблюдаю за ребенком через решетку его кроватки. Этакая маленькая тюремная камера, чтобы он наверняка не выбрался наружу. Он наблюдает за мной. И не улыбается. Я не доставляю ему радости.
Что ж, это чувство взаимно.
Я смотрю на его лицо. Внимательно ищу перемен. Говорят, дети все время меняются. Сначала они должны походить на своего отца, потом на мать, потом снова на отца. Но он похож только на меня. Все время только на меня. Слишком похож.
Его глаза смотрят на меня с немым упреком. Обвиняюще. «Помни, – говорят они, – помни, что ты со мной сделала». «Мне очень жаль», – шепчу я и отвожу взгляд.
Моя личная тюремная камера – не из деревянных перекладин. Она из стекла и деревьев. Стеклянная клетка – это наш дом, с огромными стеклянными окнами по всему периметру, которые отец Иды вставил, чтобы в доме было как можно больше света и пространства. Но высоченные столетние сосны застят солнечный свет. Заточение на острове, и все пути отступления отрезаны, вся внешняя жизнь под запретом. Только мы.
Сэм, я и ребенок.
– Все, что нам нужно, – говорит Сэм.
– Неужели? – удивляюсь я. – Разве нет ощущения, что мы – последние трое выживших?
– Ой, – Сэм смеется над моей глупостью.
Он сегодня отправился в Стокгольм или Уппсалу – я забыла, куда именно, – будет показывать свой видеоролик рекламному руководству и продюсерам. Он очень старается выполнить работу как можно лучше. Действительно делает все возможное. Он всегда выкладывается по полной. Ничто не может быть важнее семьи, как говорит он. Именно поэтому мы сюда и переехали, это – лучшее место, чтобы растить детей. Как он любит этого ребенка! Умиляется каждой складочке и ямочке, каждому жесту. Когда-то он смотрел так на меня, словно я – чудо природы, божество, которое нужно боготворить и обожать.
– Ба-ба. Ма-ма. Па-па.
Все, что мы говорим, разбивается на слоги: птич-ка, до-мик, ки-ся.
Малыш иногда ест, но не всегда. Часто я готовлю ему еду – и ем ее сама, а он только наблюдает, как я отправляю себе в рот ложку за ложкой.
– Видишь? И все чисто. – Я предлагаю и ему полную ложку, но он качает головой.
Ребенок часто плачет, но еще не произносит ни слова. Он раскачивается на животе, еще не может ползать. Есть какие-то вехи в его развитии, которые я наверняка должна отслеживать и контролировать, но я этого не делаю. Справочник «Развитие ребенка в первый год жизни» лежит рядом с кроватью нетронутый, под тюбиком органического крема для рук с натуральным розовым маслом, производители которого отчисляют пять процентов прибыли от его продаж на сохранение тропических лесов.
– Ты ведь читаешь его, верно?
– Конечно, – вру я. – Очень информативно.
Малыш. Мой ребенок. У него есть имя, но почему-то я не могу заставить себя произнести его вслух. Конор Джейкоб Херли. Конечно, это имя выбирал Сэм.
«Конор Джейкоб», – сказал он.
Джейкоб – в честь его лучшего друга из старшей школы, который пропал без вести в море во время кругосветного путешествия. А Конор – дань уважения ирландским корням Сэма. Конор Джейкоб. Конор Джейкоб Херли. Так и было решено, и так написали на бирке его тоненького запястья. Я прочла ее. Произнесла имя своего сына. Конор Джейкоб Херли.
Шарики рядом с больничной койкой были голубого цвета. Один уже лопнул, его сморщенные останки одиноко висели где-то среди целых собратьев.
– Хотите подержать своего сына? – предложила медсестра.
Если бы Сэма в палате не было, я бы покачала головой.
Он считает меня хорошей матерью, самой лучшей. Беззаветно преданной и заботливой. До самоотречения. Возможно, он прав относительно последнего пункта. Иногда я сама себя спрашиваю: а где я? И было ли когда-нибудь это «я»?
В те дни, когда Сэма нет дома, я чувствую себя как в отпуске. У меня и ребенка нет зрителей, не нужно ни на кого производить впечатление. Обычно я не принимаю душ. И даже не переодеваюсь. Сижу в ночной сорочке на диване, смотрю реалити-шоу по телевизору – есть у меня такая гадкая привычка (одна из многих, должна признать). Мне никогда не надоедает смотреть, как пластмассовые, неестественные дамочки буквально пожирают друг друга, все эти домохозяйки и матери-подростки. Как они изображают искренность, когда на самом деле это лишь игра на камеру. Тем не менее все делают вид, что ничего не знают. Притворство – путь к успеху.
В обычные дни я позволяю себе совсем чуть-чуть масла, пытаюсь обуздать свою тягу к сладкому и контролировать вес. Но когда Сэма нет дома, я достаю из своего тайника в барабане стиральной машины пакеты с чипсами и пачки печенья, которые тайком приношу домой из магазина, спрятав под пачками подгузников и органических моющих средств. Я – гнусная обманщица. Это так недостойно приличной женщины. Я руками ковыряю грязь из-под ногтей на ногах и выдавливаю вросшие волосы на голенях. Сэм содрогнулся бы, если бы увидел, как я это делаю. Меня саму иной раз передергивает от отвращения к себе вот такой. Что ж, когда Фрэнк приедет, эту сторону своей натуры придется спрятать. Некоторое время я не смогу так расслабляться.
Иногда я думаю, было бы неплохо съездить куда-нибудь, оставить наш уединенный островок. Конечно, у Сэма есть машина. Отсюда за час можно добраться куда угодно. А в сорока минутах ходьбы от нашего дома есть автобусная остановка. Сэм купил себе горный велосипед, чтобы гонять по лесным тропам, но для меня это исключено. Слишком опасно, сказал он, ездить на нем с ребенком.
Тут мы и зашли в тупик. Только мы вдвоем. Мать и дитя, и ничего другого не остается, лишь погрузиться с головой в домашнее хозяйство. Подозреваю, Сэму это нравится. Нет, я точно это знаю. Нравится, что меня ничто не отвлекает, что все мое внимание сосредоточено только на этом. Меня искренне удивило, что он с жаром поддержал идею приезда Фрэнк. В Нью-Йорке я всегда выслушивала его жалобы о том, что у меня находятся интересы вне дома, что меня что-то отвлекает. Его не устраивало, что часть моего «я» остается незанятой им, Сэмом. Любимая музыка Сэма, книги Сэма, которые он сейчас читает, учебные материалы Сэма, его новые привычки в еде или его последняя тренировка. Его все. А теперь еще и ребенок Сэма.
Ребенок. Тот ребенок, которого мы зачали. Зачали – и впустили в этот мир. Я помню, что я чувствовала в тот день, стоя в тесной бежевой ванной комнате нашей маленькой квартирки, в которой всегда пахло прогорклым маслом из индийского ресторанчика на первом этаже. Я стояла и смотрела на эти две полоски, две жизнеутверждающие полоски, неоспоримые и необратимые. Это был уже второй тест. Але-оп! И готов ребенок!
Дверь распахнулась, Сэм неожиданно вернулся домой рано.
– Это правда? – спросил он, поймав меня с поличным.
Я не подала вида, что расстроилась.
– Да, Сэм, – воскликнула я. – Это замечательно, правда?
Страдания созданы для того, чтобы их переносить. Ты не можешь их преодолеть. Только нести и терпеть. Кто-нибудь может сказать: «Ты свободно можешь уйти». Вот только вопрос как. И с чем и куда. Я так и не смогла найти ответы на эти вопросы. И пожалуй, никогда не смогу принять такого решения. У меня в целом мире есть только Сэм. Он это знает. И отчасти именно это его и привлекает во мне. Это, а также то, что в одиночку мне не выжить. Я просто не буду знать, с чего начать.
Бывают бессонные ночи и ночи, которые, кажется, тянутся бесконечно. Я просыпаюсь иногда с ребенком на руках, но не помню, как и когда взяла его на руки. Он просыпается и кричит. Я подхожу к его кроватке, смотрю, как он багровеет от крика, слезы ручьями текут по лицу, он заходится до спазмов в горле. Этакий свирепый, неистовый подменыш из дикой природы. Я не хочу брать его на руки. Мне противно утешать и успокаивать его, хотя только это ему от меня и нужно, только об этом он и просит.
Я не могу этого сделать. Могу только стоять и смотреть, молча и неподвижно, пока он не накричится до полного изнеможения.
«Приучаю его засыпать самостоятельно», – объясняю я Сэму, если он жалуется на крики. Я цитирую какого-то уважаемого светила педиатрии, чтобы продемонстрировать, что очень серьезно отношусь к развитию ребенка. Но Сэм все равно находит к чему придраться и постоянно указывает мне на ошибки. Он предлагает какие-то мудрые советы – незначительные улучшения, как он их называет, им всегда найдется место. Да, он любит просвещать и воспитывать меня. И ему это неплохо удается. Восполнение пробелов. Думаю, он считает меня таким пробелом и постепенно меня «восполняет». Делай это. Надень вот это. Теперь тебе следует уволиться с работы. Теперь нам нужно пожениться. А теперь будем размножаться.
За эти годы он втолковал мне, что ценить, а от чего – отказаться. Итальянская опера, классические русские пианисты. Экспериментальный джаз. Корейская еда. Французские вина.
Это Дворжак? Я спрашиваю его, как будто сама не знаю. Как будто это не я выросла в доме на берегу океана в Санта-Монике, где моим образованием занимались частные учителя, пичкая меня знаниями больше, чем мне хотелось, – и больше, чем я того заслуживала.
Муж. Хозяин дома.
Полагаю, он говорит мне только то, чего я сама не знаю. Что мне нужно. Чего я хочу. Кто я есть. И в обмен на это я отдаю ему всю себя. Я даю ему именно такую женщину, какой он хочет меня видеть. Безупречное исполнение. На меньшее он не согласен.
Мужчины, которые были у меня до Сэма, хотели меня спасти, прогнать прочь все мои страхи. Сэм же хотел создать меня с нуля. И мне не хотелось его разочаровывать, потому что не оправдать надежд Сэма – самое худшее, что может произойти. Это конец света, возвращение к безнадежной, неумолимой, грызущей пустоте внутри.
– Ты будешь потрясающей матерью, Мерри, – повторял он мне в течение всей беременности, всего токсикоза, тяжести и постоянного чувства враждебного, неудержимого вторжения. Он не мог отвести от меня взгляд – и руки от моего раздутого живота. Его завораживало его личное, как он считал, исключительное достижение.
– Ты только посмотри, – удивлялся он, – мы создали новую жизнь! Мы зачали это живое существо внутри тебя! Это просто чудо, – твердил он.
До появления ребенка было еще далеко. Но Сэм в своих мечтах уже разработал целый план: Швеция, совершенно новая жизнь. Сбросить старую кожу – и скользнуть в новую. Было что-то заманчивое в этой идее – покинуть Нью-Йорк, оставив в нем наши многочисленные секреты, неприятности и грехи. Некоторые из них были на совести Сэма, но самое темное пятно – на моей.
Ребенок, ребенок, ребенок. Сэм любит его так неистово, что иногда мне трудно дышать. А теперь нужно будет думать еще и о Фрэнк. Фрэнк в моем доме. Фрэнк в моей жизни. Так близко. Возможно, слишком близко. Мы – подруги детства, самый опасный тип дружбы. Повязаны общими воспоминаниями, совместными ночевками, секретами, прошли через ревность, зависть и предательства, крупные и мелкие. Она всегда присутствовала в моей жизни – так или иначе. Уже очень долго. Даже когда мы далеко друг от друга, разделенные городами или континентами, чаще всего я думаю и вспоминаю о ней. Именно по ней я тоскую больше всего. Я представляю себе, как она отреагировала бы на то, что я говорю или делаю, на то, как я живу, кого люблю. Я представляю себе, как Фрэнк все это воспримет, как будет сравнивать мою жизнь со своей. Мы нужны друг другу – всегда были нужны.
Я помню, когда она впервые переехала в Нью-Йорк, – после того как получила степень магистра бизнеса, – ею заинтересовалась одна из ведущих консалтинговых компаний. И подруга вдруг стала совсем другой Фрэнк. Моталась по городам, встречалась с менеджерами фонда комплексного рискового инвестирования, снимала пентхаус пополам с русской галеристкой. Спустя несколько месяцев я упаковала свои вещи и тоже переехала в Нью-Йорк. Отец оплатил мое проживание.
– А что ты здесь делаешь? – спросила Фрэнк, когда однажды субботним утром я появилась у нее на пороге с двумя бейглами, начиненными сливочным сыром.
– Я же говорила тебе, что всегда планировала жить здесь, – ответила я.
– Да. Мы нужны друг другу. Куда ж мы друг без друга?

 

Было девять часов, когда Сэм вернулся домой, – гораздо раньше, чем обещал. Ребенок был в своей кроватке, только недавно заснул после одной-двух ложек сиропа от кашля. Я иногда так делаю, когда случаются трудные дни. Это не должно ему навредить. Эти сиропы – тайные мамины помощники.
И еще кое-что. Вроде того что я кладу подушки слишком близко к голове ребенка. Или укладываю его слишком близко к краю кроватки. Не знаю, зачем я это делаю. Не знаю, что на меня находит. Знаю только, что ничего не могу с собой поделать. Я часто лью слезы. Порой все немеет, части тела становятся нечувствительными и темнеют, словно пораженная гангреной конечность. Такая вот невосприимчивость к жизни.
Когда до меня донесся шелест гравия под колесами машины Сэма, я испугалась. Я сидела на диване и смотрела шоу о женщинах, которые соревновались со своими ближайшими подругами, кто из них устроит лучшую свадьбу. И еще не привела себя в порядок. Я быстро захлопнула ноутбук и открыла книгу по развитию детей дошкольного возраста.
– Здравствуй, жена, – сказал Сэм, целуя меня в губы и обдавая несвежим дыханием – пахло гнилым мясом, и у меня сразу свело живот.
– Как все прошло сегодня? – поинтересовалась я.
Он проигнорировал вопрос, сел рядом со мной и обхватил мои налившиеся груди, взвешивая их в ладонях, как какой-нибудь средневековый купец.
– Кажется, наша Мерри пахнет мускусом? – смеясь, проговорил он. – Я знаю, чего ты хочешь, – он запустил палец мне в джинсы.
Я с утра не принимала душ и сама чувствовала свой интимный запах на его пальцах.
– Ты измеряешь температуру? – спросил он. – Ты должна делать это каждый день, чтобы мы не ошиблись с датами.
Пару недель назад он купил мне базальный термометр. Я должна была измерять температуру каждое утро и отслеживать каждую стадию своей овуляции. Фолликулярная фаза, лютеиновая фаза, период цикла – все это записывалось и вносилось в таблицу, которая была в приложении у меня в телефоне. Все по науке. Когда у меня наилучший момент для зачатия, телефон начинает отчаянно пищать и на экране появляется красный кружок. «Красный день календаря!» – словно объявляет он. Напоминание. Предупреждение.
– Я пользуюсь им, – сказала я. – Но нужно время, чтобы высчитать свой цикл.
Ему не терпится. Он хочет, чтобы я снова забеременела. Настаивал, чтобы мы начали пробовать, когда ребенку было всего два месяца.
– Слишком рано, – умоляла я. – Там все еще болит.
– Глупости, – сказал он. – Доктор сказал – шесть недель.
А потом у меня снова были кровяные выделения – светло-розовые пятна на простынях, а на следующий день – на моем нижнем белье. Несколько пар трусов я сразу выбросила в мусорное ведро – кровь засохла бурыми, дурно пахнущими пятнами.
– Пойдем, – сказал Сэм.
Он привел меня в спальню и нежно уложил на кровать с вполне определенной целью. Я лежала и притворялась, что горю энтузиазмом. О да! Еще! Пожалуйста! Ему нравится, когда я упрашиваю его. И когда я благодарю его после каждого акта, словно он сделал мне подарок.
В иные дни мне бывает особенно сложно выражать эту свою благодарность. Признавать, как сильно мне повезло. В такие дни Сэм двигался медленнее, замирал, заглядывал мне в глаза. Иногда он вызывает у меня отвращение – физическую реакцию на его запах и прикосновения; на то, как он дышит открытым ртом, приподнимая язык, на эти черные жесткие волосы, которые беспорядочными пучками покрывают его плечи.
Я внутренне содрогаюсь оттого, что он так близко.
Наверно, это нормально.
– Я люблю тебя, Мерри, – сказал он, и в этот момент я почувствовала ее – благодарность. Я почувствовала себя любимой – по крайней мере мне показалось, что почувствовала. Иногда нельзя сказать наверняка.
Сэм лег сверху и вошел в меня. Он вцепился в меня обеими руками – и дышал мне прямо в ухо.
– Давай родим ребенка, – сказал он, подходя к самому пику.
Назад: Сэм
Дальше: Сэм
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий