Пятая пробирка

Книга: Пятая пробирка
Назад: ГЛАВА 1
Дальше: ГЛАВА 3

ГЛАВА 2

Пока в государствах не будут царствовать философы, государствам не избавиться от зол, да и не станет [это) возможным для рода человеческого.
Платон, «Государство», кн. V

 

Послеполуденные часы были без сомнения лучшим временем для покупок в «Натуральных продуктах». До сегодняшнего дня Натали об этом даже не догадывалась. Со списком необходимых покупок для матери в одной руке и для себя в другой она неторопливо бродила между рядами прилавков, наслаждаясь отсутствием толчеи. Прошло три часа, как Клифф Ренфро выставил ее из приемного покоя больницы Метрополитен, и на данный момент времени у нее было больше, чем дел, которые надо сделать.
На завтра она планировала встречу со своим куратором и, если получится, с Дугом Беренджером, чтобы совместно обсудить сложившуюся ситуацию. Главное, что никто не пострадал. Если сравнить происшедшее с кровоостанавливающим зажимом, забытым в брюшной полости при операции, или неправильно назначенным лекарством, что привело к летальному исходу, или ампутацией по ошибке левой ноги вместо правой, то событие в приемном покое виделись сущим пустяком. Если она и оказалась в чем-то виновата (сама Натали в это не верила), то это было «преступление без жертвы». А как сказала Бев, Ренфро хотя и работал уже давно, все еще был молодым. Но, как бы там ни было, пока Натали и Клифф являлись врагами, и так будет до тех пор, пока у нее не появится шанс доказать ему, какой она преданный делу и заботливый врач. В худшем случае ей придется заканчивать свою стажировку в приемном покое какой-нибудь другой больницы. В идеальном же варианте через день-два, когда страсти утихнут, они с Клиффом смогут встретиться и все уладить, а пообещав не повторять таких действий впредь, она снова придет на работу в свою смену.
Продукты для себя Натали выбирала самые свежие и полезные. Сеть «Натуральных продуктов» славилась своими качественными товарами, и Натали предпочитала делать покупки именно в этих магазинах. От долгих и порой утомительных занятий медициной деться было некуда, но в душе она оставалась спортсменкой. Она тренировалась так часто и регулярно, как только могла, и иногда это случалось в совсем ранние или слишком поздние часы. Восстановленное ахиллово сухожилие держало ее достаточно далеко от некогда привычных результатов мирового уровня, но время шло, и Натали понимала, что недалек тот день, когда ее секунды — в своей возрастной группе — будут очень приличными, если не лучшими. Цель — вот что двигало ею. Всегда ставить перед собой цель и добиваться ее, и еще уделять внимание своему организму — таков был секрет успехов Натали Рейес в учебе и спорте.
Просматривая список, который мать продиктовала ей вчера по телефону, Натали поморщилась. Стейк, замороженные овощи для жарки, ореховый рулет, мороженое с вишневым вареньем, походная смесь, сосиски с булочками, цельное молоко, взбитые сливки, чипсы... Половину этих товаров в «Натуральных продуктах» вообще считали недостойными для употребления. Да, Эрмина Рейес настолько же пренебрежительно относилась к себе и к своему организму, насколько ревностно следила за собой ее дочь Натали. А еще ей нужно было контролировать то, что и как ест ее племянница Дженни, и поскольку готовила для нее Эрмина, к списку было добавлено немного брокколи, ямса, сыра и салата.
Последней строчкой Натали с неохотой записала: «Винстон — один блок», добавив про себя: «Если будет возможность». Часто она отказывалась покупать для матери сигареты, но дела это не меняло. У Эрмины была машина, и она, не колеблясь, оставляла Дженни на некоторое время дома одну. К тому же у Эрмины имелось множество знакомых, кому она могла позвонить и кто не отказал бы ей в маленькой услуге. Все знали, что Эрмина и сигареты неотделимы друг от друга. Эрмина ни за что не рассталась бы со своим любимым «Винстоном» до самой смерти, да и умерла бы, наверное, с сигаретой в руке.
С полчаса Натали неторопливо выбирала овощи и фрукты для себя. Летом всего было в изобилии, и она радовалась, что может доставить себе удовольствие, особенно сейчас, когда у нее неожиданно появилось несколько свободных часов.
«Да, мне нужно стараться быть более терпимой к людям типа Ренфро, — думала она, применяя пальпацию и перкуссию для выбора самой спелой дыни. — Первым делом с утра надо будет предпринять все возможные шаги, чтобы урегулировать конфликт с Клиффом».
В «Натуральных продуктах» сигареты, разумеется, не продавали, поэтому, загрузив восемь бумажных пакетов в багажник своей «субару», Натали пересекла улицу и зашла в супермаркет. Объяснить свое появление в доме у матери несколько ранее, чем ее там ждали, не представляло для Натали трудности. Времена, когда Эрмина знала распорядок ее дня и все мельчайшие подробности жизни, давно миновали, так что ничего серьезнее заданного вскользь вопроса: «Почему ты не в своем приемном покое?» — ждать не следовало. Впрочем, имелось немного шансов не застать Эрмину дома. Необходимость ухаживать за Дженни не давала той возможности надолго покидать дом, когда девочка была не в школе.
Дорчестер, быстро растущий на песчаной равнине поселок к югу от города, находился всего в нескольких милях по трассе № 203 от уютной квартиры Натали в Бруклине. Элегантные, тщательно ухоженные дома и участки в Дорчестере все еще встречались, но они уже стали островками в море бедности, иммигрантов, наркотиков и — слишком часто — насилия. Натали подъехала к тротуару, у которого стоял дом на две семьи, обшитый досками, с облупившейся серой краской, небольшим неопрятным газоном и покосившимся крыльцом. Этот дом Натали покинула вскоре после того, как мать переехала в него, но ее младшая сестра Элена, которой тогда было всего восемь, жила здесь до самого своего трагического конца.
Натали сомневалась, был ли в Дорчестере хоть кто-нибудь, кто не знал бы, что Эрмина Рейес держит ключ от дома под горшком с каким-то полузасохшим растением у самой двери. «Есть некоторая выгода в том, что у тебя нечего украсть», — любила повторять она.
Как всегда, как только Натали открыла дверь, ей в нос ударил стойкий запах табака.
—Санитарная инспекция, прячьте окурки! — крикнула она, затаскивая в холл сразу пять пакетов.
Квартира была, тоже как всегда, чистой и опрятной, включая старинную пепельницу, которую Эрмина после каждых двух-трех сигарет мыла, соблюдая некий ритуал.
—Мам?
Эрмина обычно сидела за кухонным столом с недопитой чашкой кофе, коробкой ванильных вафель, «Винстоном», пепельницей и книжкой кроссвордов — приложением к воскресной «Нью-Йорк тайме». Но сейчас все элементы картины были на месте, кроме хозяйки. Натали поставила пакеты с продуктами на пол и поспешила в комнату матери.
—Мам? — она снова позвала.
—Бабушка прилегла вздремнуть, — раздался голос Дженни.
Натали пошла в комнату племянницы — чистую, аккуратную и очень «девичью» — с кружевными занавесками и выкрашенными в розовый цвет стенами. Дженни, в шортах и спортивной майке, сидела в своем кресле-каталке с книжкой, установленной на специальной подставке, чтобы легче было переворачивать страницы. На полу, около кровати, лежали скрепы для голеностопных суставов, с которыми девочка могла ходить на костылях. Официальный диагноз Дженни гласил: «церебральный паралич средней тяжести». Элена, мать девочки, пила, курила и употребляла наркотики в течение всей беременности, и сейчас, когда Натали узнала, что такое синдром врожденного алкоголизма, этот диагноз занимал верхнюю строчку в списке возможных причин инвалидности Дженни.
—     Привет, малышка! — сказала Натали, целуя племянницу в лоб. — Что случилось?
—     Сегодня у учителей какое-то собрание, поэтому занятия в школе отменили, — обворожительной улыбкой и кожей цвета кофе со сливками Дженни очень напоминала свою мать. — Бабушка сидела, решала свои кроссворды, а потом решила прилечь.
—     Если я тебя когда-нибудь увижу с сигаретой...
—     Постой, постой! Я сама догадаюсь. Ты мне все губы пообрываешь!
—     Что ж, ты правильно догадалась. Что читаешь?
—     «Грозовой перевал» Эмили Бронте. Ты читала эту книжку?
—     Давно. По-моему, она мне нравилась, но вот подробностей уже не помню. А тебе не сложно следить, как время и место действия постоянно скачут?
—     Совсем нет. Это же интересно! Я так хотела бы когда-нибудь съездить посмотреть на мавров, если они там еще живут.
—     Конечно, живут! Мы обязательно съездим, я тебе обещаю, — Натали отвернулась, чтобы бедная девочка не увидела печаль в ее глазах. — Дженни, ты всех вокруг делаешь немножко лучше, даже меня.
—     И что это должно означать?
—     Так, ничего особенного... Ты не хочешь помочь мне разбудить бабушку?
—     Нет, спасибо! Я лучше еще немного почитаю. Мне не нравится, как Хитклиф обращается с людьми.
—     Ну, если я правильно помню, когда он был молодым, люди с ним тоже не очень хорошо обошлись.
—     Это как порочный круг?
—     Точно. Ты уверена, что тебе всего десять лет?
—     Уже почти одиннадцать!
Эрмина в своем цветастом домашнем платье дремала на кровати. Рядом на столике в блюдце еще дымилась дотлевшая до фильтра сигарета. Хотя любимым местом Эрмины была кухня, в последние месяцы Натали все чаще находила ее либо в спальне, либо на диване в гостиной. Сигареты делали свое дело: мать быстро утомлялась, и ей не хватало воздуха. «Скоро придется везде возить с собой тележку с кислородным баллоном...»
—     Эй! — сказала Натали, осторожно тряся мать за плечо.
Эрмина потерла глаза и приподнялась на локте.
—     Я ждала тебя позже, — пробормотала она сонным голосом.
Неестественно глубокий сон матери обеспокоил Натали, особенно когда та попыталась зажечь еще дымившуюся сигарету. В пятьдесят четыре года эта женщина, еще недавно полная жизни и очарования, быстро старела, ее кожа становилась суше и тоньше чуть ли не с каждой выкуренной сигаретой. Мать была гораздо темнее, чем старшая дочь, поскольку отец Натали все-таки был белым. Но, в отличие от увядающей кожи, большие карие глаза Эр- мины оставались такими же веселыми, умными и притягательными. И очень похожими на глаза самой Натали.
—     Мам, ты бы не курила здесь, — сказала Натали, помогая матери встать и пройти в кухню.
—     Так я почти и не курю!
—     Я вижу.
—     Ты становишься некрасивой, когда ехидничаешь!
Эрмина была уроженкой Островов Зеленого Мыса.
Родители привезли ее в Штаты, когда ей было столько же лет, сколько сейчас Дженни. Но до сих пор у нее сохранился явный португальский акцент. В девятнадцать она окончила среднюю школу, получила диплом помощницы медсестры и собиралась учиться медицине дальше. Именно в это время она в первый раз стала матерью-одиночкой.
—     Дженни выглядит неплохо.
—     Да, с ней все в порядке.
—     Я рада!
Последовала короткая стесненная пауза. Для Эрмины Дженни продолжала быть Эленой. Неважно, сколько раз дочь номер два проходила безуспешную реабилитацию, неважно, что говорила полиция про скорость, с какой она врезалась в дорожное ограждение, — Эрмина всегда считала ее жертвой внешних обстоятельств. Дочь номер один, сбежавшая из дома в пятнадцать лет, являла собой совсем другую историю. Эрмина Рейес, кроме всего прочего, обладала хорошей памятью, и потому в этом доме любимым ребенком была и навсегда осталась Элена. Ни пакеты с продуктами, ни ежемесячные чеки, ни кубки и медали, ни гарвардский диплом, ни грядущий медицинский — ничто не могло перевесить боль, однажды причиненную Натали своей матери.
—     Ладно, помоги-ка мне с этим, — сказала Эрмина, беря в руки карандаш и книжку с кроссвордами. — Очень нервный, семь букв?
—     Понятия не имею. Я никогда не нервничаю. Мам, это очень хорошо, что ты так заботишься о Дженни, но постарайся хотя бы не курить, когда она дома. Пассивное курение так же опасно, как и активное, когда речь идет...
—     Что с тобой происходит? Ты очень напряжена.
Многие, включая Натали и ее младшую сестру, считали
необыкновенную проницательность и интуицию Эрмины колдовством.
—     Со мной все в порядке, — ответила Натали, перекладывая пакеты с покупками. — Просто устала и все.
—     А тот доктор, с которым ты встречалась? У вас ничего не получилось?
—     Мы с Риком остались друзьями.
—     Дай сообразить. Он хотел серьезных отношений, но ты не любила его?
Колдовство.
—     Я же собираюсь в ординатуру, на личную жизнь совсем не остается времени.
—     А Терри, с которым ты приходила на обед? Он был очень милым и симпатичным.
—     К тому же он веселый и поэтому очень мне нравится. Кроме дружбы он от меня ничего не требует. Да у нас никогда и речи не заходило о каких-то обязательствах или... э... другом уровне отношений. Мам, поверь: почти все мои подруги, кто замужем, большую часть времени сожалеют об этом! Девяносто процентов своей энергии они тратят на выяснение отношений. В наши дни любовь — штука временная, а брак неестествен; все это — работа рекламщиков с Мэдисон-авеню и телевизионных продюсеров.
—     Я знаю, что ты давно перестала меня слушать, но вот что я тебе скажу. Тебе нужно приоткрыть эту свою раковину и впустить любовь, иначе ты станешь очень несчастной женщиной.
Впустить любовь. Натали удержалась от того, чтобы ответить сразу или, того хуже, рассмеяться. С двумя детьми, рожденными от разных отцов, давно пропавших, Эрмину Рейес вряд ли можно было считать олицетворением верности. В ее случае, по мнению Натали, физическая красота обернулась смертельным врагом. Но ее стойкие романтические чувства, вера в мужчин и неослабевающая любовь к жизни были такими же необъяснимыми, как неспособность отказаться от «Винстона».
—     Сейчас у меня нет времени быть несчастной.
—     Ты уверена, что все в порядке?
—     Абсолютно. Почему ты об этом спрашиваешь?
—     Не знаю. Однажды, когда я смотрела твои забеги, я заметила, что если перед стартом ты выглядишь как-то не так, то бежишь плохо и проигрываешь. Сейчас с тобой происходит нечто похожее.
—     Да нет же, мам! Поверь, все в порядке.
В этот момент зазвонил мобильник. Натали посмотрела на дисплей — номер высветился незнакомый.
—     Алло!
—     Натали Рейес?
-Да.
—     Это декан Голденберг.
Натали сжала в руке трубку и вышла в холл, чтобы мать не слышала разговор.
—     Слушаю вас.
—     Натали, у вас найдется время подъехать в мой офис, чтобы обсудить утренний инцидент в больнице Метрополитен?
—     Я смогу быть у вас через двадцать-двадцать пять минут.
—     Отлично. Позвоните моей секретарше за десять минут до того, как появитесь.
—     Хорошо!
Голденберг подождал, пока Натали возьмет карандаш, и продиктовал номер телефона. Во время их короткого разговора Натали безуспешно пыталась уловить что-нибудь в голосе декана и сейчас с трудом подавила желание выведать у него хоть какие-нибудь подробности столь срочного вызова. За годы их знакомства доктор Сэм Голденберг не раз говорил Натали о том, что болел за нее на соревнованиях и доволен ее успехами в учебе. Как бы ни сложилась ситуация, они смогут разобраться, Натали была уверена в этом.
—     Неприятности? — спросила мать, когда Натали вернулась на кухню.
—     Ничего серьезного, просто проблема с расписанием занятий. Мне надо бежать. Извини, мам.
—     Да ладно уж.
—     Я скоро приеду навестить вас.
—     Будем ждать. Береги себя!
—     И ты, мам, тоже. Дженни, я скоро приеду!
—     Я люблю тебя, тетя Нат!
—     И я тебя люблю, малышка!
—     Паникер! — воскликнула вдруг Эрмина.
—     Что?!
—     Очень нервный, семь букв. Паникер!
Молодые годы Натали Рейес были описаны во многих печатных изданиях. Ее бурные похождения на улицах Бостона продолжались почти год, пока сотрудникам агентства с символическим названием «Мост через бурные воды» не удалось убедить ее и женский колледж в Ньюхаузе, что вместе они, возможно, составят неплохой альянс. Потребовалось несколько месяцев, чтобы шаткое перемирие с учителями и администрацией позволило Натали обнаружить у себя способности к бегу и к учебе. Через три с половиной года она поступила в Гарвард.
После окончания колледжа, кроме тренировок и соревнований, Натали работала в лаборатории доктора Дуга Беренджера — ее персонального болельщика и патриота беговых дорожек Гарварда. К моменту той злосчастной травмы на предолимпийских стартах Натали уже была соавтором полудюжины исследовательских работ, выполненных кардиохирургом и его группой. Она закончила курсы, необходимые для поступления в медицинский колледж. Рано или поздно, она все равно нашла бы свое место в медицине, но случайная травма ахиллова сухожилия, нанесенная бежавшей сзади соперницей, значительно ускорила ход событий.
Во время учебы Натали деканом в колледже был доктор Сэм Голденберг. Человек мягкий, увлеченный своим делом, блестящий эндокринолог, он считал, что поступить в медицинское учебное заведение — дело более серьезное и ответственное, чем самообучение в нем.
Как просил Голденберг, Натали позвонила ему в офис за десять минут до своего прихода. Сейчас она сидела в приемной и пыталась сформулировать фразы, из которых бы следовало, что в результате ее самовольных действий никто не пострадал, но она понимает, что вопрос можно было решить другим, более правильным путем. И теперь она хочет одного: урегулировать конфликт с доктором Ренфро и снова взяться за работу.
Через пару минут в приемную вышел Голденберг, без обычной теплоты пожал Натали руку, поблагодарил за то, что она так быстро откликнулась на его приглашение, и сопроводил в свой кабинет. Вокруг стола для совещаний стояли с мрачными и встревоженными лицами ее ближайшие коллеги: Дуг Беренджер, Терри Миллвуд, а также Вероника Келли, которая зачастую проявляла в отношении важных, самоуверенных профессоров большую нетерпимость, чем сама Натали.
Внезапный холодок, пробежавший по спине Натали, не имел никакого отношения к температуре в кабинете. Оба хирурга официально поздоровались с ней за руку. Вероника, с которой Натали довелось путешествовать на Гавайи и один раз даже в Европу, напряженно улыбнулась и кивнула. В свое время они вдвоем часто гуляли по Бостону — настолько часто, насколько могли себе позволить занятые студентки медицинского колледжа, а приятелю Вероники, биржевому брокеру, приходилось иногда даже поднимать настроение Натали, когда оно опускалось ниже уровня «нет-нет, у меня все в порядке».
Голденберг пригласил всех сесть и занял место во главе стола. Надежды Натали очаровать декана и восстановить отношения с Клиффом Ренфро начали таять.
—     Мисс Рейес, — начал Голденберг, — я хотел бы, чтобы вы прочитали докладные, написанные доктором Клиффом Ренфро и миссис Беверли Ричардсон, медсестрой, присутствующей при инциденте сегодня утром. Затем я хотел бы узнать, есть ли у вас существенные возражения по поводу изложенного.
Удивленная таким быстрым развитием событий, Натали прочитала обе докладные. Не считая двух-трех незначительных расхождений, содержание документов совпадало, и факты были изложены точно. Бев Ричардсон постаралась объяснить душевное состояние Натали в описываемый момент, однако ее разговор с Клиффом передала почти дословно. На бумаге все выглядело сухо и недвусмысленно. Натали ощутила прилив страха, и в голове вдруг всплыло семибуквенное слово из книжки с кроссвордами матери.
—Факты изложены подробно и весьма точно, — с трудом произнесла Натали. — Но я думаю, что здесь не указан мотив моих действий.
—Нат, — сказал Беренджер, — уверяю вас: мы понимаем, что в ваших мотивах не было злого умысла.
Сидевший рядом с Беренджером Миллвуд кивнул в знак согласия.
—Я буду рада признать ошибочность своих действий и извиниться перед доктором Ренфро.
—Боюсь, все не так просто, мисс Рейес, — сказал Голденберг. — Доктор Шмидт, который, как вы знаете, является заведующим хирургическим отделением, настаивает на вашем исключении из медицинского колледжа.
Слова, словно кинжал, вонзились в грудь Натали.
—Не может быть! У меня всегда были хорошие оценки, и, насколько я знаю, практику в клинике я прошла успешно.
—Видите ли, — ответил Голденберг, — к вашей работе с пациентами действительно не было никаких замечаний, однако имелись жалобы, что вы неуважительно относитесь к руководству, проявляете нетерпимость в отношениях с ординаторами и даже однокурсниками, а ваша самоуверенность, как предположил один из преподавателей, может стать источником серьезных проблем в будущем.
—Этого просто не может быть! — снова повторила Натали. — Единственный инцидент с однокурсником, насколько я помню, заключался в том, что я отказалась работать с ним в паре, потому что он имел обыкновение разбрасывать части трупов по анатомичке!
—Простите, декан, что вмешиваюсь, — подала голос Вероника, — но я считаю, что должна поддержать в данном вопросе Натали. Когда доктор Миллвуд позвонил мне и объяснил, что случилось, я попросила его узнать, можно ли мне присутствовать. Я благодарна вам за разрешение. Студент, о котором говорит Натали, вел себя абсолютно недопустимо и заслужил такое отношение. Натали и я были подругами с первых дней учебы, и я хочу, чтобы вы знали, как любят и уважают ее все студенты и студентки, а также то, как иногда сложно бывает общаться с доктором Ренфро. У меня самой произошло с ним несколько стычек во время практики в хирургии.
—     Но на вас мне не поступало докладных, — возразил Голденберг.
—     Да, — смущенно ответила Вероника, — не поступало.
—     Благодарю вас, мисс Келли.
—     Нат, — сказал Миллвуд, — ты не задумалась о том, какие неприятности могут произойти из-за того, что ты вернула пациента, которого уже выписал старший ординатор, не посоветовавшись с ним?
Натали покачала головой.
—     Да, сейчас я понимаю, что действовала неправильно, но в тот момент думала только о пациенте, бедном пьянице, которого, как я полагала, вышвырнули из больницы, не обследовав.
Миллвуд повернулся к Голденбергу, взглянул на декана и Беренджер. Натали смотрела, как решается ее судьба, и едва сдерживалась, чтобы не вскочить и не сказать: «Черт с вами, я ухожу!» Вероника, похоже, почувствовала ее состояние и успокаивающе подняла руку. Наконец Голденберг кивнул, приняв решение, и повернулся к Нагали.
—     Мисс Рейес, многие преподаватели, включая двух присутствующих здесь, дали письменное заверение, что у вас отличные перспективы стать хорошим врачом. Я ценю также усилия, предпринятые вашей подругой мисс Келли, для того чтобы присутствовать здесь сегодня, равно как и то, что она сказала. Я знаю и о том, что ваша кандидатура серьезно рассматривалась для приема в почетное медицинское общество «Альфа Омега Альфа», но могу вас разочаровать: этого не произойдет. Вы — человек необычный, у вас много хороших качеств, однако в вашем характере есть черта — можете назвать ее твердостью или самонадеянностью, — которая совершенно не способствует тому, чтобы стать таким врачом, которого мы хотели бы выпустить из своего заведения. Учитывая мнение ваших сторонников, находящихся здесь, я решил, что исключение из колледжа было бы более серьезным наказанием, чем ваш проступок, но не намного. С сегодняшнего дня вы отстраняетесь от учебы на четыре месяца. Если дальнейших инцидентов не последует, вы выпуститесь со следующим после вас курсом. Для пересмотра данного решения нет других возможностей, кроме обращения в суд в установленном законом порядке. У вас есть вопросы?
— Что с моей ординатурой?
— Нат, мы поговорим об этом позже, — сказал Беренджер. — Но могу сказать, что твое место в хирургической программе Уайт мемориал будет отдано другому.
— Господи! А как с моей работой в вашей лаборатории?
Прежде чем ответить, Беренджер взглянул на Голденберга и, получив молчаливое согласие, ответил:
— Ты можешь продолжать работать у меня и даже присутствовать на заседаниях и конференциях по своему выбору.
— Это решение никого из нас не обрадовало, — добавил Голденберг.
— Мне оно кажется слишком суровым, — спокойно ответила Натали. В этот момент она, скорее, ощущала гнев, нежели была расстроена.
— Возможно, возможно. Но вы сами дали повод, мисс Рейес.
— Скажите, декан Голденберг, сидели бы мы здесь, если бы после результатов сканирования, которое я велела сделать тому бедняге, обнаружился тромб, сдавливающий его мозг?
Сидевший напротив Терри округлил глаза и вздохнул.
Сэм Голденберг был, похоже, готов к такому вопросу. Он переложил несколько бумаг на столе перед собой, потом поднял голову и посмотрел на Натали.
—     Поскольку частью рассмотренного нами инцидента являлось ваше несогласие с клиническим заключением доктора Ренфро, считаю необходимым напомнить, что никакого тромба не оказалось. Результат компьютерной томографии, на которую вы поставили свою медицинскую карьеру, оказался нормальным, мисс Рейес. Совершенно нормальным.

 

* * *
Десять долгих секунд, пока финальный пассаж скрипичной сонаты Бетховена плыл по концертному залу «Королева Элизабет», стояла абсолютная тишина. Потом аудитория взорвалась, потопив эхо последней ноты в криках восторга и аплодисментах.
—     Браво!
—     Брависсимо!
—     Wunderbar!
Семнадцатилетняя красавица, прижимая скрипку Страдивари, как новорожденного, улыбаясь, смотрела на зрителей. Она выглядела совсем крошечной на громадной сцене, но те, кто разбирался в музыке, а таких в зале было большинство, знали: перед ними великий музыкант. Аккомпаниатор скрипачки поклонился и ушел за кулисы, чтобы не мешать ей купаться в лучах заслуженного успеха. Все чувствовали: такие моменты в жизни бывают нечасто.
Стоящий в середине десятого ряда мужчина, немного похожий на индейца, в великолепном смокинге, продолжая аплодировать, повернулся к своему спутиику.
—     Ну как?
—     Я очень горд за нее и за нас, — ответил высокий мужчина, одетый столь же элегантно — Ведь шрам на ее груди едва зарубцевался, а она уже вон что творит...
—     Великолепно, просто великолепно! Не думаю, что мне когда-либо доводилось слышать «Весеннюю» сонату, исполненную с таким чувством и так виртуозно. 
У Хранителей было принято на публике никогда не обращаться друг к другу по имени, и даже на своих собраниях они использовали лишь греческие псевдонимы.
Овация продолжалась, и юное дарование, которому, возможно, суждено было покорить в будущем весь мир, снова и снова выходило на поклон.
—Эти розы, которые она держит в руках, — от нас, — сказал Индеец.
—Очень мило.
—Согласен, благодарю вас. Знаете ли, просто удивительно, как важно правильно выбрать тело, которому требуются новое сердце и легкие!

 

Назад: ГЛАВА 1
Дальше: ГЛАВА 3
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий