Пятая пробирка

Книга: Пятая пробирка
Назад: ГЛАВА 16
Дальше: ГЛАВА 18

ГЛАВА 17

Ты помнишь слова больных — что они говорят, когда хворают? Нет ничего приятнее, чем быть здоровым. Но до болезни они не замечали, насколько это приятно.
Платон, «Государство>, кн. IX

 

—     Ну что же, Нат, пора! Газообмен в крови практически восстановился, уровень кислорода девяносто восемь процентов. Думаю, мы можем вытащить трубку. Ты готова?
Натали решительно кивнула доктору. Рэйчел Френч была заведующей пульмонологическим отделением в Уайт Мемориал. Долгие часы Натали провела в блоке интенсивной терапии на искусственной вентиляции, плавая по тонкой линии, разделяющей реальность и забытье, и почти всегда, когда приходила в себя, видела рядом доктора Френч.
Наверное, это зависело от препаратов, на которых ее держали, но для Натали эндотрахеальная дыхательная трубка оказалась не такой страшной, как она представляла. Она совершенно не помнила ту трубку, которая поддерживала в ней жизнь в больнице святой Терезы, и не думала, что сохранит в памяти и этот случай.
Боже, благослови фармакологов! После того как она потеряла сознание на полу горящей кухни, первым ощущением, что она жива, была сирена «скорой помощи», мчавшейся по скоростной юго-восточной к Уайт Мемориал. Похоже, что с кислородом у нее дела были плохи, потому что, как сказала Рэйчел, трубку ей ввели сразу же, в приемном покое. Но о том, что там происходило, Нат тоже ничего не помнила.
Судя по часам, висевшим на стене напротив кровати, успокоительные и обезболивающие прекратили давать часов двенадцать назад, и Натали могла сосредоточиться на своих мыслях уже больше пяти минут подряд. Всего же с момента пожара прошло почти двое суток.
Натали нужно было несколько раз услышать, прежде чем она смогла удержать в сознании новости. Ее мать и Дженни живы и поправляются — они в другой больнице. Пожарная служба и пресса признают, что именно благодаря ей удалось спасти две человеческие жизни. Говорили, что всего через несколько минут после того как пожарные вытащили ее и Дженни из кухни, потолок обвалился и дом в считаные минуты выгорел дотла. Для Натали невыясненным оставался вопрос, насколько серьезны травмы, которые она получила. Она стала заложницей ситуации, в которой часто оказываются врачи и студенты-медики, которые слишком хорошо знают о возможных последствиях несчастного случая...
Доктор Френч, мать близнецов и одна из самых молодых заведующих отделением в Уайт Мемориал, относилась к такому типу врачей, которым когда-нибудь надеялась стать и Натали, — уверенной в себе и решительной, но оставалась женственной и умеющей сочувствовать. Френч стала «своим» врачом для Натали в период ее короткого пребывания в больнице после возвращения из Рио. Они много часов провели, беседуя о философии, рассказывая друг другу разные истории и делясь планами на будущее.
— Немного хрипов в нижней доле, — сказала Френч, тщательно прослушав Натали, — но это неудивительно. Тут пришел доктор Хадави из анестезиологии, так что делай, как он скажет, и мы вытащим эту трубку в две секунды. Но если все пройдет не очень хорошо, мы не будем долго ждать и снова вставим ее обратно, понимаешь?
Натали кивнула. Потом, выполняя указания анестезиолога, она напряглась, прокашлялась, и все — трубку вынули. Несколько минут она лежала неподвижно, медленно и глубоко дыша через маску увлажненным кислородом. Привыкая к этой перемене, Натали напряженно и со страхом ожидала появления признаков ухудшения дыхания и необходимости снова вставлять дыхательную трубку. Френч несколько минут внимательно наблюдала, а потом поблагодарила анестезиолога и отпустила его. Натали лежала по-прежнему неподвижно, стараясь справиться с волнением и дышать нормально.
Что-то было не так.
Даже сейчас, через два дня, она ощущала запах дыма, засевший, очевидно, в носовых пазухах. Видела она все хорошо, но в глазах, несмотря на закладываемую за нижние веки каждые несколько часов мазь, было неприятное чувство — ощущение песка. Главной проблемой, осознавала Натали, являлось ее легкое. Благодаря интенсивным тренировкам она почти восстановила свои дыхательные функции, но сейчас, даже при глубоком вдохе, создавалось впечатление, что ей не хватает воздуха. Не так сильно, чтобы это можно было назвать одышкой или испугаться, но Натали знала свое тело так, как знают только спортсмены, и понимала — что-то не так. Заметив выражение лица Рэйчел, Натали догадалась, что врач того же мнения.
—Как ты? — спросила Френч.
—Даже не знаю. Вроде бы ничего.
—Выглядишь хорошо...
Натали заметила, как по лицу доктора пробежала тень.
—Выглядишь хорошо. Не это ли самое сказали Марии Антуанетте... перед тем как упал нож гильотины?
Пауза в середине предложения, которую сделала Натали, чтобы вдохнуть, была необычной.
—Поверь, ты выглядишь гораздо более румяной, чем она, — улыбнулась Френч, — поэтому я и решила, что трубку можно вынимать. Но у тебя еще немного понижена степень усвоения кислорода, и в легком присутствует остаточный отек. Отсюда и трудности с дыханием.
—Думаешь, это пройдет?
—По большей части уже прошло.
—Но у меня обожжены альвеолы... Поэтому появился отек и понижено усвоение кислорода?
—Нет, ты надышалась дымом и горячим воздухом...
Натали почувствовала страх.
—И что?
Френч подняла изголовье кровати так, чтобы Натали могла полусидеть, и сама устроилась рядом.
—Слизистая трахеи, бронхов, а также альвеолы у тебя повреждены, это без сомнения.
—Понимаю, повреждены. Значит, этот отек — не просто реакция на... на раздражение легочной ткани дымом?
—В некоторой степени. Но в основном причина заключается в термической травме. Ты же знаешь, что при пожаре можно получить ожоги первой, второй и третьей степени? Так вот, именно это и произошло.
—Первая и вторая степень обычно полностью вылечиваются, — сказала Натали.
—     Верно. Но ожог третьей степени поражает эпидермис и все остальные слои ткани. И ткань, получившая такой ожог, восстанавливается не в своем первоначальном виде, а рубцуется. Такая ткань, хотя и является некоторой защитой, теряет почти все свои функции, в твоем случае — способность осуществлять газообмен.
—     Значит, вопрос в том, сколько... какая часть моего легкого получила ожог третьей степени?
—     Пока что мы не знаем. Ты героиня, Нат, и с того момента как тебя сюда привезли, я молилась, чтобы поражение не было слишком обширным.
—     Но точно ты не знаешь, — пробормотала Натали, больше для себя, чем для Рэйчел.
—     Не знаю. Нат, то, что случилось в Бразилии, а теперь еще и это — слишком много для одного человека. Я не хочу, чтобы стало еще хуже.
—     А что, может?
Френч задумалась, подыскивая правильный ответ.
—     Мы не знаем точно объем поражения, поэтому можем сказать, какой процент ожогов второй степени может функционально оказаться ожогами третьей.
—     Боже! Что я могу сделать?
—     Подождем неделю, потом сделаем анализы, назначим новое лечение.
—     Не знаю... выдержу ли я это...
—     Если ты заползла в горящий дом, чтобы спасти племянницу, то выдержишь.
—     Не знаю, — повторила Натали и сделала глубокий вдох, который, как ей показалось, наполнил легкое лишь наполовину. — Что если все окажется совсем плохо? Если поражение такое обширное, что я вообще не смогу дышать нормально?
Рэйчел посмотрела Натали прямо в глаза.
—     Не нужно делать таких мрачных прогнозов. Ты можешь так погрузиться в то, что могло случиться, что потеряешь всю силу воли. 
—            А ты не хотела бы знать, что будет дальше? Не хотела бы ты знать, сможешь ли когда-нибудь снова бегать?.. Или просто ходить, не борясь за каждый глоток воздуха?
—Успокойся, Нат! Прошу тебя.
—Ведь можно же что-то сделать!
—Ладно, скажу, — наконец решилась Рэйчел. — Сделать можно. Я взяла на себя смелость отправить образец твоей крови на типирование.
—Пересадка?!
—Я не утверждаю, что она тебе понадобится, но, как ты понимаешь, процесс может быть сложным и длительным.
—Да, я понимаю. Нужно, чтобы меня внесли в список.
—У нас есть региональный список, но это не совсем то, что делается для пересадки почек. Лист ожидания на пересадку легких сопровождается еще и сложными математическими расчетами, которые называются показателями легочной совместимости. Но пока еще не время говорить об этом. Я всего лишь дала ход этому процессу, потому что он требует много времени. Тебе пересадка может понадобиться еще очень нескоро.
—Если я не буду в норме или почти в норме, — сказала Натали, — не думаю, что мне захочется жить.
Френч вздохнула.
—Нат, мне, наверное, стоило подождать с этой новостью... Извини!
—У меня первая группа крови. Я знаю, это самая неподходящая группа для подбора трансплантата.
—Нат, прошу тебя!
—Я не собираюсь глотать иммуносупрессоры... каждый день до конца жизни... А еще побочные эффекты — список длиной в два фута... Инфекции, остеопороз, диабет, почечная недостаточность...
—Слушай, милая, сделай глубокий вдох, соберись и выкинь все это из головы. Ты слишком забегаешь вперед. Я даже не знаю, будешь ли ты когда-нибудь...
—Буду ли я когда-нибудь в порядке, да? Ладно, пусть я не смогу снова бегать... Но учеба в ординатуре требует выносливости, не так ли? Стоять несколько часов у операционного стола... Значит, я не стану хирургом, если буду не в состоянии даже дойти до магазина за углом без одышки! Такое можно выдержать?
Доктор Френч не стала спорить или возражать. Вместо этого она просто обняла Натали и прошептала ей на ухо:
—     Успокойся. Успокойся, Нат!
Натали поняла, что через секунду расплачется. Но она собралась, глядя на стену перед собой, и не дала волю слезам.

 

                                                                                           * * *
Следующие сутки были для Натали малоприятными, хотя ее дыхание немного улучшилось. Она, конечно, радовалась тому, что ей удалось спасти мать и племянницу, но депрессия, вызванная новостью о состоянии ее легкого, продолжала усугубляться. Несколько раз приходила психотерапевт и наконец смогла убедить Натали попробовать принимать легкий антидепрессант. Но кроме лекарства она попросила принесли ее ноутбук и почти все время, что не спала, проводила теперь в сети, читая о трансплантации легких, типировании тканей, гистосовместимости и о недавно принятой формуле, определяющей, кто может получить этот весьма редкий орган, — показателе легочной совместимости.
Этот показатель, если упростить сложную терминологию, определял вероятность выживания на последующий год. В математических уравнениях мало значения придавалось возможной инвалидности — речь шла только о вероятности смерти. И без того тягостное настроение Натали стало еще мрачнее, когда она поняла, что даже вероятность того, что ее ждет смерть в ближайшем будущем, лишат ее призрачного шанса получить трансплантат. Она может годами еле волочить ноги, борясь за каждый вздох, но это не шло в расчет. Качество жизни отступало на второй план, а основным становились количественные показатели. 
Впрочем, какая разница? Натали все равно не хотела пересадки. Она не хотела готовиться и ждать, не хотела операции, не хотела пить эти чертовы препараты против отторжения и страдать от их побочных эффектов. Не хотела провести остаток жизни под дамокловым мечом экстренной госпитализации в случае отторжения чужого органа. Жить, имея силы не больше, чем у помидора, или жить, поглощая таблетки, которые позволят чужому легкому не дать ей умереть... Большой выбор...
В довершении всех бед Натали снова начали посещать видения ужасов Рио. Без всякого предупреждения, полностью захватывая ее сознание, — обычно по ночам, но иногда и днем. Сцены эти никогда не были воспоминаниями, они являлись ужасом на уровне инстинктов. Появление их спустя почти месяц после действительных событий доктор Фирстайн не могла объяснить иначе как рецидивом посттравматического шока.
Натали снова в своем полусне висела на заборе в темном переулке, когда звук шагов вернул ее к действительности. Она медленно открыла глаза в ожидании очередного репортера, хотя настоятельно просила охрану и сестер не пускать их к ней. Но вместо репортера Натали увидела свою мать, державшую в руках номер «Геральда» с большой, на две страницы, статьей про нее, отважную спасительницу. Позади матери стоял Беренджер, а рядом с ним, с каким-то пластиковым ящиком в руках, Терри Миллвуд, оба — самые частые посетители ее палаты.
—     Привет, мам! Тебя уже выписали? И Дженни тоже?
—     Да, еще вчера вечером. Мы живем у тебя, пока не решили, что делать дальше. Сейчас с Дженни осталась моя подруга Зуки.
—     Это хорошо. Думаю, меня не сегодня-завтра тоже выпишут, но нам хватит места и на троих.
—     Я так беспокоилась за тебя! Как ты?
—     Нормально, мама. Ты помнишь доктора Беренджера и... Терри?
—     Конечно! Мы только сейчас говорили о тебе в холле.
Натали не хотела давать волю злости, но новости о состоянии легкого и возможной пересадке были еще слишком болезненными.
—     Мама, они оба хирурги, — сказала она. — Думаю, они показали тебе все бумаги о несчастном случае... Дом сгорел полностью, сгорело все твое имущество... Ты и Дженни чуть не погибли. И из-за чего? Из-за твоего «Винстона»... Я знаю, как судьи относятся к табачным компаниям, помню, какое горе ты пережила, потеряв Элену, но я знаю и то, что ты палец о палец не ударила, чтобы бросить курить. Ты делала все, что могла, для Дженни, и ты же чуть не погубила бедную девочку...
Такой долгий монолог забрал у Натали столько сил, что она едва дышала.
Эрмина не ожидала такого словесного натиска.
—     Я... Прости меня, Нат! Мне очень жаль...
Натали не смягчилась.
—     «Очень жаль»... Слишком мало, мама!
Эрмина вытянула вперед правую руку и покрутила в воздухе кистью:
—     Ну хоть что-то хорошее есть, — сказала она с глуповато-застенчивым видом. — Я уже три дня не курю, и посмотри — никотиновые пятна исчезли!
Беренджер и Миллвуд пробормотали что-то одобрительное, но Натали была непреклонна.
—     Больше ты не будешь курить, мама! Ни одной сигареты, — выпалила она.
—     Обещаю! Я буду стараться.
—     Ни одной! — снова повторила Натали, представив себе поврежденные альвеолы в единственном легком. Наконец она вздохнула и добавила: — Ну хоть вы с Дженни живы и здоровы, а это главное...
Дуг Беренджер подошел к кровати, поцеловал Натали в лоб и положил рядом с ней коробку шоколадных конфет. Потом он повернулся к Эрмине.
—     Миссис Рейес, не могли бы мы, я и Терри, побеседовать с Натали несколько минут с глазу на глаз? 
Эрмина, смутившись, но стараясь не показать обиды, пробормотала:
—     Конечно! — и вышла из палаты.
—     О тебе тут только все и говорят, — начал Беренд- жер. — Я слышал, что мэр и Сэм Голденберг собираются устроить что-то вроде церемонии награждения.
—     Сделайте, что можно, чтобы поскорее избавить меня от этого.
—     И у меня еще не было возможности поздравить тебя с возвращением в колледж.
—     Спасибо. Хорошие новости я обычно праздную на искусственном дыхании. Это становится традицией.
Миллвуд поставил рядом с кроватью свой пластиковый ящик.
—     Это карточки с пожеланиями выздоровления, — сказал он. — Все любят такую замечательную героическую женщину, включая нас. Тут послания отовсюду, не только из Бостона.
Они встретились глазами лишь на мгновение, но Нат поняла, что друг почувствовал всю глубину ее меланхолии.
—     Поставь их куда-нибудь в угол. Прочитаю, когда вернусь домой.
—     Натали, — Беренджер дотронулся до ее руки, — у меня имеется одна идея, которую я хотел бы обсудить с тобой. У нас с друзьями небольшой бизнес — мы ремонтируем многоквартирные дома и делаем из них кондоминиумы, а потом продаем с небольшой выгодой. Получилось так, что в данный момент мы закончили здание в восточной части Бостона и продали все квартиры, кроме одной, предназначенной для демонстрации. Это неплохая меблированная квартирка с двумя спальнями. Я посчитал бы честью для себя, если твоя мать и племянница поживут там, пока не урегулируют вопросы со страховой компанией и не найдут новое постоянное жилье. Квартира на втором этаже, и проблем с креслом-каталкой не будет.
Натали подавила готовые сорваться с языка слова, что они нормально устроятся и в ее квартире.
—     Очень мило с вашей стороны, — пробормотала она вместо этого, — и было бы чудесно... Но только одно условие. Если моя мать закурит... то все, она окажется на улице. Никаких «последних разов". Она может отправляться куда угодно, снять комнату или квартиру, а я заберу Дженни. Мне бы следовало сделать это несколько лет назад...
—     Договорились, — сказал Беренджер. — Если закурит, окажется на улице. Надеюсь, что она поймет это. Если ты на этом настаиваешь, так тому и быть. Но никотиновая зависимость — штука серьезная. Вспомни Карла Калвера, моего пациента, которому твоя подруга Тоня Левицкая чуть не оторвала голову. Даже новое сердце не удержало его от того, чтобы снова закурить. Ты удивишься и когда узнаешь, сколько человек, которым пересаживали печень, употребляют алкоголь, причем некоторые в большем количестве, хотя доказано, что даже пара унций может вызвать жировое перерождение ткани.
Натали оставалась непреклонной.
—     Мы будем подавлять малейшее сопротивление! — воскликнула она.
Беренджер сложил ладони домиком и наклонился.
—     Как сказано, так и будет, — произнес он. — Надеюсь, твоя мать согласится на эту сделку.
—     Это ужасно. Я всегда подозревала, что у моей матери есть какие-то мистические способности... Не позволяйте ей убедить вас уступить ей по части сигарет!
—     Постараюсь, — ответил Беренджер, пятясь к выходу.
—     Я не шучу, Дуг! Я очень ее люблю, но ей на жизненном пути встречалась куча людей, которые думали, что смогут перехитрить ее.
—     По большей части мужчины, могу поспорить, — сказал Миллвуд, когда Беренджер вышел.
—     Ты выиграл, — ответила Нат.
—     Ты меня прости, конечно, но для героини ты выглядишь не слишком бодро.
—Знаю. Рэйчел Френч сказала, что у меня повреждено легкое, и пока нельзя точно определить, насколько серьезно. И еще она сказала, что на всякий случай внесла меня в список как возможного кандидата на трансплантацию.
—Я знаю, — кивнул Миллвуд. — Только что говорил с ней. Это действительно на всякий случай, потому что все эти анализы, сбор данных, определение совместимости — дело долгое и трудоемкое.
—Я не смогу, Терри!
—Это трудно, но нужно смотреть фактам в лицо и не расстраиваться раньше времени.
—Тебе легко рассуждать! Ведь это не твое легкое чахнет и погибает...
—Я говорю только о том, что нельзя отступать перед тем, чего не знаешь. Ты слишком далеко зашла, чтобы сдаться.
—А что я могу сделать? — спросила Натали кисло.
Миллвуд встал.
—Нат, поверь, мне очень жаль. Если тебе что-то нужно, я всегда рядом. Наша дружба для меня много значит.
—Это радует, — сказала Натали без особого энтузиазма.
Миллвуд, казалось, хотел добавить что-то еще, но только с сожалением покачал головой и вышел. В коридоре он свернул направо, в строну от лифтов, и подошел к посту медсестры. Рэйчел Френч, просматривая бумага, ждала его.
—Ну как? — спросила она.
Миллвуд в ответ вздохнул.
—Я никогда не видел Натали такой подавленной. Всего несколько дней назад она чуть не прыгала от радости, что ее восстановили в колледже, а теперь вот... это.
—Боюсь, я допустила ошибку. Надо было подождать, пока Нат выпишут, и только потом говорить про пересадку. А теперь она считает, что ее легкое навсегда испорчено, хотя я пытаюсь ее убедить, что пока еще ничего нельзя сказать наверняка.
—Натали сильная. Думаю, она возьмет себя в руки.
—     Хорошо, что она не знает всего.
—     Всего?
—     У меня есть друзья в лаборатории типирования, поэтому я попросила их об одолжении, чтобы они сделали анализы побыстрее.
—     И что?
—     У нее первая группа с положительным резусом, а это уже ограничивает возможность пересадки. Но есть еще кое- что. Я получила предварительные результаты анализов гистосовместимости по двенадцати антигенам. Многие из них редкого типа, а некоторые — очень редкого. Шансов найти донора мало, и даже если мы сумеем обойти самые острые углы в проблеме совместимости донор-реципиент, она будет вынуждена до конца жизни принимать большие дозы препаратов против отторжения. А ее опасения, что такие препараты могут вызвать значительные побочные эффекты и интоксикацию, не лишены основания.
Миллвуд нахмурился:
—     И что в результате?
—     В результате Натали оказалась между молотом и наковальней, — ответила Френч.

 

Назад: ГЛАВА 16
Дальше: ГЛАВА 18
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий