Астронавт. Необычайное путешествие в поисках тайн Вселенной

7. Признан негодным

16 марта 1993 г. в 10 часов утра на свет появилась наша чудесная девочка Габби. Мы привезли ее домой, и мне показалось, что свет осветил всю мою жизнь. Все вокруг преобразилось. Даже воздух пах вкуснее. Деревья стали красивее. Иногда люди думают, что ребенок — это препятствие на пути к мечте. Я считаю, все наоборот. То, что у меня появилась дочь, заставило меня стремиться к исполнению моей мечты еще сильнее, потому что я хотел, чтобы и она могла сделать то же самое. Я хотел не рассказывать ей о том, как надо жить, а показать на собственном примере.
Габби родилась в Хьюстоне. За восемь месяцев до ее рождения, закончив докторантуру, я пошел на риск и переехал в Техас, чтобы работать на компанию McDonnell Douglas. Шанс на то, что я стану астронавтом, все еще был очень мал. Летом 1991 г. я подал еще одно заявление о приеме в программу, однако мою кандидатуру снова отклонили. Но я считал, что, если стану частью аэрокосмического сообщества в Хьюстоне, где буду ближе к космической программе и узнаю работающих в ней людей, это даст мне больше шансов, чем что-либо еще. Я снова связался с Бобом Овермейером из McDonnell Douglas, и компания приняла меня на работу. Мне предложили возглавить независимое исследование и команду, занимающуюся разработкой робототехники. При получении больших правительственных контрактов часть средств часто выделяется на исследования. Их цель — появление новых идей, проведение экспериментов, публикация в научных журналах. Моей задачей было находить новые способы использования роботов в космосе. 19 августа 1992 г. — в день, когда мне исполнилось 30 лет, — мы с моей, как выяснилось, недавно забеременевшей женой выехали из своей квартиры в Бостоне и начали новую жизнь. В Техасе.
Я не очень хорошо справляюсь с резкими переменами, а начать работать на новом месте в новом штате в день, когда тебе исполнилось 30, а твоя жена в положении, — от этого может снести крышу. Я оставил позади все волнения последипломного образования и вступал в реальный мир. Настоящая работа. Настоящая семья. Вот оно. И отступить уже не получится. Тем не менее меня не покидали обычные сомнения, которые бывают у тех, кто только что сменил место жительства, и я никак не мог избавиться от них. Я думал, что собираюсь стать астронавтом? Ну и кого я обманываю? В то время эти перемены казались ужасной ошибкой. Потом родилась Габби, и ее появление заставило меня сосредоточиться на жизни и напомнило, зачем я делал то, что делал.
Мы купили дом в Клир-Лейк, пригороде на юго-западе от Хьюстона, где находится Космический центр имени Линдона Джонсона. После того как мы всю жизнь прожили на северо-востоке страны, нам было трудно привыкать к новым условиям, но мы попали в прекрасное окружение и постепенно адаптировались. Клир-Лейк — это город, где практически все жители тем или иным образом связаны с НАСА или аэрокосмической промышленностью. Мы жили недалеко от Space Center Boulevard, буквально в пяти минутах ходьбы от входа в Космический центр имени Джонсона. Мы словно жили в городе астронавтов. Всю мою жизнь эти ребята были моими героями. Теперь они стали соседями. Стив Смит попал в набор астронавтов 1992 г. и был на пути к тому, чтобы стать одним из лучших специалистов по выходу в открытый космос в истории НАСА. Стив принадлежал к тем людям, которые постоянно пребывают в хорошем настроении, на лице его всегда была широкая улыбка, и ко всем он относился дружелюбно. Стив был так великодушен, что иногда мне казалось, что он вообще не человек. Еще Стив был высокого роста и имел потрясающую физическую форму. Как насчет всех этих гантелей на полках, всегда покрытых пылью, потому что никто в зале ими не пользуется? Стив начинал прямо с них. Когда Стив учился в Стэнфорде, он состоял в сборной США по водному поло и был капитаном команды во время соревнований Национальной ассоциации студенческого спорта в 1980 г. Он был из тех ребят, которые достигают потрясающих результатов во всем, за что ни возьмутся, но за это его невозможно было ненавидеть, потому что он был самым милым человеком, какого я когда-либо встречал. Стив жил прямо за углом, и у него была дочь, практически ровесница Габби. Для меня он стал близким другом, наставником и доверенным лицом.
Я начал встречать астронавтов везде, куда бы ни пошел, даже в нашей церкви — новом католическом храме Святой Клары Ассизской, у которого пока не было своего помещения.
Пока церковь строилась, мессу служили на первом этаже торгового центра, около хозяйственного магазина. Я даже называл ее «храмом Святой Клары в торговом центре». Кевин Крегель и его семья ходили в церковь вместе с нами. Он был пилотом-истребителем, закончил академию ВВС США и в рамках обмена с пилотами ВМС посещал Военно-морскую Школу летчиков-испытателей. Более того, Кевин был с Лонг-Айленда! Когда мы встретились в первый раз, он услышал, как я говорю, и подошел ко мне, подняв одну бровь:
— Ты когда-нибудь бывал у «Соломона Гранди»?
У меня даже глаза засверкали. В 1980-е гг. так назывался рок-клуб на Лонг-Айленде, и я очень любил это место.
— Да, — ответил я. — А ты из тех краев?
— Ага, — сказал он. — Я тебя точно вычислил по твоему акценту.
Кевин был немного старше меня, и у него уже было четверо детей, но он легко мог быть одним из тех мальчишек, с которыми я играл в бейсбол в Полицейском клубе мальчиков. То, что я знал, что кто-то вырос в нескольких минутах езды от моего родного дома и стал астронавтом, очень меня вдохновляло.
Работая в McDonnell Douglas, я вернулся в офисный мир и снова носил белую рубашку. Это было именно то, от чего я стонал в Sperry и IBM, только теперь я находился в другом мире. Я был прямо на дороге между Космическим центром имени Джонсона и летным полем «Эллингтон». До сих пор помню мою первую субботу в Клир-Лейк. Самолеты F-16 Национальной гвардии Техаса вылетели с «Эллингтона», и один из них проревел прямо у меня над головой. Большинство соседей не обратили на него никакого внимания, но для меня это стало выдающимся событием. Я оказался так близко к тому месту, где хотел быть, что все становилось значительным.
Что касается работы, вначале я не был уверен, что она мне нравится, но в конце концов оказалось, что это великолепный трамплин для достижения моей цели. Для исследовательской и конструкторской лаборатории мне нужна была одна основная идея, что-то большое, во что бы я мог вгрызться и что дало бы мне возможность публиковать работы в научных журналах. Также я хотел разработать и внедрить что-то, нужное для НАСА, что-нибудь, что внесло бы реальный вклад в исследование космоса. Я убеждал начальников из Космического центра имени Джонсона дать мне возможность пройти тренинг по взаимодействию с роботами и поработать с летавшими астронавтами, которые могли мне помочь понять, как можно улучшить робототехнические средства шаттла. В один прекрасный день весной 1993 г., примерно в то самое время, когда родилась Габби, я стоял на платформе симулятора, где несколько астронавтов отрабатывали «полет» руки-манипулятора шаттла. Официальное название этого приспособления — дистанционный манипулятор. Поскольку сделали эту штуку в Канаде, мы ее называли «канадской рукой». Она представляла собой огромный кран, который использовался для перемещения объектов вокруг шаттла, например спутников или модулей космической станции. Также он использовался для того, чтобы разместить астронавтов во время выполнения работ в открытом космосе — они прикрепляли ножные захваты к передней части манипулятора. В условиях невесомости такая «рука» может перемещать предметы размером и массой с большой автобус.
Манипулятором управляют астронавты, которые находятся внутри шаттла. В грузовой отсек орбитального аппарата они могут заглянуть через иллюминаторы заднего отсека кабины. Астронавты управляют манипулятором с помощью двух рукоятей: левая служит для перемещения (по осям XYZ), а правая — для вращения, наклона и сгибания. Управление этим приспособлением требует долгой тренировки и твердых навыков. Работа с манипулятором была одним из основных видов работ, который астронавты выполняли на космическом «челноке».
Наблюдая занятия на симуляторе, я заметил, что астронавты используют камеры, чтобы отслеживать движения «руки», но камеры не всегда дают четкое изображение, поэтому тем, кто сидит за рукоятями, приходится смотреть на цифровые индикаторы, чтобы узнать координаты манипулятора по осям XYZ или момент вращения, наклона или сгибания. Затем они по этой информации высчитывали, что им нужно сделать. Это был невообразимо сложный и запутанный способ управления манипулятором. Он был похож на проблему с тактильной обратной связью, которой я занимался в МТИ. В системе управления роботизированной «рукой» нужно было уделить больше внимания человеческому фактору.
Я понял, что решением этой проблемы — тем, что очень помогло бы астронавтам, мог стать экран дисплея, на котором в режиме реального времени, как в видеоигре, графически отрисовывались бы данные о положении манипулятора. В то время в McDonnell Douglas работал инженер Джек Браззел, который нашел способ облегчить шаттлам встречу на орбите, отобразив данные графически на экране ноутбука. В те времена, если тебе хотелось сделать что-то новое для команды шаттла, это должно было оказаться на ноутбуке. Что касается изменения или добавления нового программного обеспечения в бортовые компьютеры самого шаттла, тут НАСА вело себя очень консервативно. Все эти системы были так тонко настроены, что в них не хотели вмешиваться, пока в этом не возникнет крайняя необходимость, а такое случалось очень редко. Ноутбуки изменили все. Они дали астронавтам нововведение, опережающее время, потому что теперь можно было свободно экспериментировать и пробовать новое. Я начал работать с Джеком, копируя некоторые части его работы по визуальному выводу информации о сближении шаттлов на экран ноутбука и слушая его советы о том, как протолкнуть мой проект на борт шаттла. Я нашел двух великолепных программистов — Альберта Родригеса и Майка Мехлера — и взял их в свою команду, чтобы они помогли создать интерфейс для ноутбука, облегчающий управление роботизированным манипулятором.
За несколько месяцев мы создали действующую демоверсию, а потом, к своему огромному удивлению, я обнаружил, что мне пригодился опыт продаж, полученный в IBM. Ведь теперь мне предстояло продать свою идею. Я должен был продемонстрировать преимущества новой системы астронавтам и другим людям в НАСА. Если вы хотите, чтобы НАСА взяло на вооружение что-то из того, что вы сделали, и использовало это в своей программе, вам нужно, чтобы люди — в особенности астронавты — были на вашей стороне и сказали тем, кто принимает все решения: «Эй, мы хотим эту штуку! Она нам нужна!»
У компании McDonnell Douglas, конечно, были тесные взаимоотношения с Отделом астронавтов НАСА, и я использовал их, чтобы стучаться во все двери. Я показывал свою систему отображения данных любому, кто соглашался меня слушать. От нескольких человек, которые не хотели ее брать, я получил вежливые отказы, но, наконец, связался со швейцарским астронавтом Клодом Николье, начальником отделения роботизированных систем шаттла в Отделе астронавтов НАСА. Клод был бывшим пилотом-истребителем, высоким и худым мужчиной с налетом европейской изысканности. В то же время он был очень сердечным, любезным и с хорошим чувством юмора. По-английски Клод говорил с легким, но очень утонченным акцентом. Когда мы встретились впервые, я как раз пристраивал свою систему отображения данных к симулятору. Клод вошел в лабораторию с рожком ванильного мороженого в руке. Он тихо стоял, элегантно, по-европейски ел свое мороженое и наблюдал, как я пробую свою систему. «Мне нравится то, что у вас есть, — сказал он. — Мы должны это обсудить». Говорил он, как швейцарский Джеймс Бонд.
Клод начал продвигать мою идею, и люди ее заметили. Яну Дэвису и Эллен Очоа, которые вместе с Клодом работали в отделении роботизированных систем, очень понравилась моя разработка, и они принялись помогать мне ее совершенствовать. Ян родился в Хантсвилле, он был доброжелательным, дружелюбным и трезвомыслящим парнем. Эллен выросла «в тени» Космического центра имени Маршалла и, как и я, сколько себя помнила, мечтала отправиться в космос. Она была на старте «Аполлона-11» и оставила там свой автограф: «Берегись, Луна, Хантсвилл идет к тебе!»
Экипаж экспедиции STS-96 прозвал Эллен Очоа «Э. Ф. Эллен», вспомнив о старом рекламном ролике брокерской компании E. F. Hutton: «Когда Э. Ф. Хаттон говорит, люди слушают». На самом деле Эллен говорила достаточно тихо, но она была такой яркой и одаренной, что могла управлять всеми присутствующими, потому что они знали: ее идеи дорогого стоят. Никто и не удивился, когда Эллен в конце концов возглавила Космический центр имени Джонсона.
Ян, Эллен и Клод начали продвигать мою систему отображения данных с роботизированной «руки», чтобы она полетела в космос и была проверена в следующем полете шаттла. Вместе они смогли это сделать. В конце концов НАСА решило, что моя система полетит в космос и будет проверена в миссии STS-69 в июне 1995 г. На тот момент это был самый большой повод для моей гордости: даже если я сам никогда не попаду на орбиту, то нечто, что я сделал, туда попадет.
Эта работа с людьми из отделения роботизированных систем еще раз напомнила мне о собственной слепой удаче. Если бы в Колумбийском университете я не занимался тем, чем занимался, то, скорее всего, стал бы обыкновенным «космическим» парнем, специализировался бы на чем-то типа ракетных двигателей и целые дни просиживал в какой-нибудь лаборатории, работая с грудой железок. Но я не специализировался в ракетных двигателях. Я был специалистом по человеческому фактору, что означало работу с людьми, то есть с астронавтами. Оглядываясь назад, я уверен, что это был самый лучший выбор, какой я только мог сделать. Потому что, когда приходит время нового набора астронавтов, по большей части новичков отбирают сами астронавты. Ни один политик в Вашингтоне не имеет права решать, кому лететь в космос. Большинством голосов обладают астронавты из комиссии по отбору, а благодаря моей работе у меня были обширные возможности с ними познакомиться.
И они мне нравились. Точно так же мне нравились и те астронавты, с которыми мы подружились в нерабочей обстановке, такие как Кевин Крегель и Стив Смит. Чем больше астронавтов я встречал, тем сильнее чувствовал, что это для меня самые лучшие люди во все времена. Они были хорошими ребятами: умными, целеустремленными, щедрыми, скромными. Они всегда приходили на работу в хорошем настроении. Я придумал себе образ астронавтов, когда смотрел «Парней что надо», — их всех объединяет чувство товарищества и общей цели. Со временем выяснилось, что этот образ полностью соответствует реальности. Если уж на то пошло, реальность оказалась даже лучше, чем мои ожидания, и каждый раз, когда я ехал в Космический центр имени Джонсона, я слышал, как голос внутри меня говорит: «Вот оно, то самое! Я хочу быть его частью. Я хочу этого больше всего на свете».
Отбор в астронавты занимает почти год. Летом 1993 г. НАСА начало принимать заявления от кандидатов в набор 1994 г. Я подал заявление. Потом возникли проблемы с финансированием, и набор 1994 г. был отменен. Чиновники собрали все заявления и сказали нам, что через год примут их в набор 1995 г. Год прошел, и на следующее лето я обновил свое резюме и свои рекомендации, отослал их и ждал телефонного звонка.
К тому времени я уже был стреляным воробьем и мне не приходилось действовать вслепую. Я знал людей, с которыми мог поговорить на эту тему и которые рассказали мне, как все происходит. Один из них сказал: «Хочешь узнать, как ты можешь увидеть свое дело? По Закону о свободном доступе к информации ты можешь послать запрос и увидеть, что они на тебя имеют сейчас и что говорили о тебе раньше».
Прекрасная идея! Я запросил свое дело и, конечно же, увидел ошибку, из-за которой мое заявление отклонили во второй раз. Когда летом 1987 г. я работал в штаб-квартире НАСА, у меня был довольно-таки равнодушный руководитель. Мы не были близки, но я внес его в список людей, которые могли дать рекомендацию, потому что у него было известное имя.
Так я часто поступал: выбирал людей, которых считал важными персонами, а не людей, которые меня знали. Это было ошибкой. С тем начальником мы взаимодействовали очень мало, и он выбрал ответы «средний уровень» или «не знаю» почти на все вопросы. На одной странице все ответы состояли из этих «не знаю». Последний вопрос был открытым: «Что еще вы можете сказать об этом человеке?» Он написал: «Черт побери, я не знаю!»
Поэтому все так плохо и вышло. Я больше не собирался повторять эту ошибку и попросил Эллен Очоа написать мне рекомендательное письмо. Она это сделала. В McDonnell Douglas у меня был Боб Овермейер. Он хорошо меня знал и написал прекрасные рекомендации. У меня была докторская степень, я опубликовал несколько статей, я сделал систему отображения данных для шаттла. На все это мне потребовалось десять лет. Мне понадобилось ровно десятилетие с того похода в кино на «Парней что надо» в кинотеатр «Флорал парк», чтобы составить такое хорошее заявление на прием в астронавты, какое я только мог написать.
4 августа мне позвонили. Был четверг. Я сидел за столом у себя на работе, и тут раздался телефонный звонок. Я услышал женский голос:
— Здравствуйте, я Тереза Гомес из офиса по отбору астронавтов. Мы хотели бы уточнить, заинтересованы ли вы в том, чтобы приехать на собеседование как кандидат в астронавты.
— Да, — ответил я.
Я даже подпрыгнул на месте от нетерпения.
— Хорошо, — сказала она, — возможно, я немного поздно об этом вам сообщаю, но у нас есть один кандидат, который не сможет приехать на следующей неделе, и мы пытаемся найти кого-то, живущего прямо в городе, чтобы нам не пришлось организовывать поездку. Но если на следующей неделе вы не сможете, то мы назначим вам встречу недель через пять-шесть.
— Я приеду на следующей неделе, — ответил я. — Не хочу ждать и дать вам шанс передумать.
— Вы не хотите узнать, сможете ли отпроситься с работы?
— Я буду у вас. Я брошу работу, меня это не волнует.
— Возможно, это не самый мудрый поступок.
— Хорошо, я узнаю и перезвоню вам.
Я поговорил с Бобом Овермейером и Майком Кирни, и, конечно, они меня поддержали. Они за меня болели. В таких местах, как McDonnell Douglas, начальники на самом деле хотят, чтобы вы ушли от них и стали астронавтом. Это для них предмет гордости. Я перезвонил Терезе, сказал, что приеду, и она попросила меня приехать в Космический центр имени Джонсона и взять информационный пакет. Вернувшись домой, я просмотрел документы, включенные в него. Сведения там были самые основные: куда приехать, как одеться и так далее. Затем я перешел к части, где описывалась проверка зрения. Там говорилось: «Вы будете подвергнуты ряду интенсивных проверок зрения. Мы просим тех, кто носит контактные линзы, не надевать их в течение двух недель до проверки». Прочитав это, я понял, что у меня проблемы.
Они настаивали на этом, потому что во время проверки хотели увидеть глаза в самом естественном состоянии, какое только возможно. От контактных линз может возникнуть отек или опухоль, а они не хотели, чтобы у кандидата возникли такие проблемы. Но меня уведомили о собеседовании слишком поздно. У меня не было двух недель, чтобы дать глазам отдохнуть. И я все еще пользовался ортокератологическими линзами, чтобы сделать глазное яблоко более плоским. На тот момент я носил их уже четыре года. Я знал, что если сниму их, то через пару дней уже ничего не смогу разглядеть. Я позвонил своему офтальмологу, и он сказал: «Ваши линзы не вызывают отеков. Об этом я не беспокоюсь». Тогда я подумал и решил, что со мной все будет в порядке, если я продолжу носить контактные линзы.
В то время НАСА в каждый набор принимало от 3000 до 5000 заявлений о приеме в астронавты. Они рассматривали квалификацию и рекомендации этих кандидатов и отбирали из них 120 полуфиналистов. В течение шести недель отобранных кандидатов группами по 20 человек приглашали в Хьюстон для собеседований и медицинского осмотра. Из них выбирали короткий список, где-то от 10 до 20–25 человек, в зависимости от того, какой в конкретном году был набор. Затем, если вы зашли так далеко, то проходили через всестороннюю проверку биографических данных. Комиссия делала окончательный выбор среди тех, кто ее прошел.
Для начала вы приезжаете в воскресенье утром, и начинается неделя, заполненная тестами, собеседованиями и осмотрами. Вместе с вами находятся еще 19 кандидатов из вашей группы. Это как пробы в Голливуде, где все претендуют на одну и ту же роль. Вы все профессионалы и ведете себя как друзья, но каждый потихоньку пытается оценить, как идет соревнование. Вначале вы выполняете множество письменных тестов: тесты на определение коэффициента умственного развития, личностные тесты. Среди них есть тест на этичность, состоящий из странных вопросов типа «Вполне нормально убить другого человека, если…». Затем вы проходите через ряд медицинских осмотров. Врачи обследуют вас сверху донизу. Вы чувствуете себя лабораторной крысой. Они заглядывают вам в уши и горло. Проводят сканирование головного мозга. Компьютерную томографию. Анализы крови. Анализы мочи. Анализы кала. Ультразвук внутренних органов, чтобы выяснить, нет ли опухолей или аневризм. Вам в зад засовывают камеру и проверяют, что там, — это было для меня новостью. На сутки вам надевают кардиомонитор, чтобы отследить любые сбои в работе сердца. Они повсюду ищут что-нибудь, из-за чего вас можно было бы забраковать. К тому времени, когда медицинское обследование подходит к концу, вы будете истыканы, исколоты и вывернуты наизнанку такими способами, о которых даже не подозревали.
Во время психиатрического обследования вы должны несколько часов просидеть с двумя мозгоправами и рассказывать им о маме и папе, чтобы все удостоверились: психически и эмоционально вы сможете вынести все что угодно. Также вас подвергают разным стресс-тестам. Например, чтобы узнать, как вы справляетесь с клаустрофобией, вас закрывают на молнию в темном брезентовом мешке, личном спасательном средстве. Вас оставляют и не говорят, сколько вы там будете находиться. Я даже заснул. Это было просто. Но затем наступило время той части обследований, которой я боялся. Утром 11 августа, в четверг, мне назначили проверку зрения. Я не снимал ортокератологические линзы до самой проверки, перед ней снял их, прочел молитву и пошел навстречу своей судьбе.
В НАСА было два офтальмолога — Боб Гибсон и Кит Мануэль. Они проводили проверку зрения и передавали результаты летным врачам, которые уже составляли окончательные рекомендации о годности по состоянию здоровья комиссии по отбору. В нашей группе кандидатов летным врачом был Райнер Эффенхаузер, но я знал еще одного летного врача, Смита Джонстона, который помогал мне, рассказывая о том, как проходит отбор. В тот день проверку зрения проводил Кит Мануэль. Однажды он стал моим соседом; он был отличным парнем, но в тот день я начал его ненавидеть. Я знал, что для меня проверка зрения — самое большое препятствие на пути к чистому медицинскому свидетельству, и стал воспринимать Кита как своего главного противника.
Первое, что Кит заставил меня сделать, — это читать стандартные таблицы для проверки зрения, чтобы проверить остроту зрения невооруженным глазом и посмотреть, сможет ли он откорректировать мое зрение до 20/20. Он прогнал меня по всем этапам: «Прочтите первую строку, прочтите вторую строку». Потом Кит с помощью различных линз попытался откорректировать мне зрение до 20/20 и начал злиться от бессилия. Он не мог этого сделать. Он сказал: «Не знаю, в чем тут дело. Ваше зрение не становится 20/20, что бы я ни делал». Затем, чтобы еще раз проверить остроту зрения невооруженным глазом, Кит посадил меня к аппарату колец Ландольта. Раньше я ничего не слышал об этой машине, но такой способ проверки зрения куда более замысловат, чем обычные таблицы. Это аппарат, который снова и снова высвечивает на экране перед вами букву С. Она случайным образом появляется в разных местах в быстрой последовательности, имеет разный размер и может быть направлена в разные стороны. Все происходит быстро. А вы не должны сидеть около аппарата и приятно проводить время. В руке у вас джойстик, который вы двигаете вверх, вниз, вправо и влево в зависимости от того, куда направлена буква С.
Говорят, что кольца Ландольта — это самая точная проверка остроты зрения, какую только придумали. Не нужно говорить о том, что ее я не прошел. Это была просто катастрофа. Не могу сказать, сколько знаков я пропустил, вполне возможно, что все. В конце концов Кит сказал: «Хорошо, теперь последнее, что мне нужно сделать, — это картировать ваше глазное яблоко». Картировать мое глазное яблоко? Я и понятия не имел, о чем врач говорит. Несмотря на все сумасшедшие вещи, которые я делал со своими глазами, никто никогда и речи не заводил о такой процедуре. По существу, при ней делается именно то, о чем сказал Кит. С помощью специальной машины составляется трехмерная рельефная карта зрачка; это способ определить его форму и состояние роговицы. Кит посадил меня к некому приспособлению и несколько минут возился с ним. Потом он сказал:
— У вас плоский зрачок.
— Это из-за ортокератологии, — ответил я. — Один из ваших летных врачей рекомендовал мне ее как средство, которое поможет улучшить зрение.
— Да, но с ортокератологическими линзами отдельная история. Вы должны были прекратить пользоваться ими за шесть месяцев до обследования, чтобы дать зрачку вернуться к своей нормальной форме.
Я об этом не знал. Официальные результаты медицинского обследования я должен был получить только следующим утром, но я понял, что дела плохи. А еще хуже было то, что впереди оставалась самая важная часть недельного марафона — собеседование. Я должен был сидеть за столом перед всей комиссией по отбору астронавтов. В нем были очень известные в НАСА люди. Глава комиссии Джон Янг, астронавт с «Аполлона», прогулявшийся по Луне, командир первого полета шаттла, всегда был одним из моих героев. Янг не походил ни на кого другого, был настоящим оригиналом. Он говорил с ярко выраженной манерной южной медлительностью и всегда именно то, что было у него на уме. У Джона были небольшие проблемы, когда в 1965 г. он контрабандой протащил сэндвич с солониной на борт «Джемини-3» (это первый и единственный в мире сэндвич с солониной, слетавший в космос). Янг сидел во главе стола. Вокруг него расположились Хут Гибсон, глава Отдела астронавтов, Эллен Бейкер, астронавт из Нью-Йорка, Стив Холи, Брайан Даффи, Том Эйкерс, Дуайн Росс и еще несколько человек. Я должен был сидеть напротив этих людей и прилагать все усилия к тому, чтобы получше разрекламировать себя, отлично зная, что, возможно, уже потерпел поражение.
В конце концов я, как ни странно, понял, что эта мысль сработала в мою пользу. Я зашел в комнату, где проходили собеседования, и мне нечего было терять. Я не мог продуть собеседование, потому что уже провалил проверку зрения. Я решил пойти и сделать все что смогу, и пусть эти зерна упадут в благодатную почву. В МТИ я знал профессора, одного из самых умных людей в мире, знатока в своей области, и я запомнил, что первое, о чем он написал в своем резюме, — это «финалист отбора кандидатов в астронавты». Астронавтом он так и не стал, но считал тот факт, что прошел в конкурсе так далеко, самым важным достижением в своей карьере. Я тоже прошел так же далеко. Что бы ни случилось дальше, я знал, что эти люди считают меня достаточно хорошим претендентом, чтобы я мог сидеть с ними за одним столом.
Я спрашивал своих друзей-астронавтов о том, как вести себя на собеседовании, и все давали мне один и тот же совет: «Просто будь собой». На этом этапе ты не должен ничего доказывать. Комиссия хочет узнать тебя получше и увидеть, какой ты есть. В прошлое воскресенье я встретил около церкви Кевина Крегеля и спросил его о собеседовании. Он сказал: «Не пытайся никого обдурить. Ничего не выдумывай. Если тебе спросят о чем-то, чего не знаешь, так и скажи: «Я и понятия не имею, о чем вы говорите». Потому что это и есть правильный ответ».
Собеседование прошло хорошо. Мы поболтали по-дружески, и это было здорово. Они спрашивали меня о том, каково это — вырасти на Лонг-Айленде, о том, как я играл на трубе в школьном оркестре, о работе отца пожарным инспектором — то есть о разных случайных вещах. Несколько раз спрашивали о моей работе и исследованиях, но в основном задавали обычные вопросы, какие задают, когда хотят получше узнать другого человека. Я рассказал несколько забавных историй, и в ответ собравшиеся рассмеялись. Мы были так поглощены разговором, что час пролетел незаметно. В конце концов Стив Холи сказал:
— Наше время подходит к концу. Не хотите ли вы что-нибудь добавить?
— Ничего особенного, я только хотел бы сказать, как рад предоставившейся мне возможности, — ответил я. — Только что произошло самое важное событие в моей жизни, а уж дальше будь что будет».
Мы встали, и каждый пожал мне руку. Все выглядели радостными и улыбались. Я был очень доволен. Я чувствовал, что мое место — в этой комнате. Это были мои люди. Это была команда, частью которой я хотел быть. Но я знал, что, когда проснусь на следующее утро, начнется худший день в моей жизни.
В пятницу 12 августа 1994 г., еще до того, как я получил свои результаты из НАСА, Главная бейсбольная лига вышла на забастовку. В предыдущий вечер они сыграли последнюю игру сезона, а утром игроки все до одного вышли на марш протеста против снижения заработной платы. Остаток сезона был под угрозой срыва, и игры Мировой серии не состоялись впервые с 1904 г. Забастовка была ужасной и отвратительной, и все будущее спорта выглядело мрачным, совсем как мои шансы стать астронавтом. Это было самым плохим из всех плохих предзнаменований.
По пути в космический центр я, собственно говоря, надеялся, что со мной еще что-нибудь окажется не так, кроме зрения. Я молился, чтобы у меня нашли аневризму или какую-то опухоль, нечто, неподвластное моему контролю настолько, что я мог бы воздеть руки к небу и сказать: «Ну, такова жизнь! Я ничего не могу поделать». Но такой удачи мне не выпало. Я был чистым как стеклышко. Мои внутренние органы были в порядке. Моя задница прошла проверку. Мой слух был абсолютным. Мой психологический тест вернулся с наилучшим результатом — на 100 % в своем уме. Специалисты даже сказали, что уровень моего счастья намного выше нормы. Я был, в общем и целом, счастливым человеком, который мог ужиться практически со всеми людьми, а это хорошие качества для астронавта. Я отвечал всем медицинским критериям для этой работы (а по некоторым — даже превосходил требования), кроме одного.
Я сел рядом с Райнером Эффенхаузером, и он выложил мне все новости, глядя прямо в глаза.
— Ваша острота зрения невооруженным глазом ниже наших требований, — сказал он, — поэтому мы должны признать вас негодным по этому критерию. Также мы не можем откорректировать ваше зрение до 20/20, поэтому мы должны признать вас негодным и по этому критерию. И у вас плоское глазное яблоко. И по этому критерию мы вынуждены дисквалифицировать вас. Простите, но мы не можем вас взять. С такими результатами нет никаких шансов, что вашу кандидатуру будут рассматривать. Вы негодны по состоянию здоровья.
Эти слова прямо-таки повисли в воздухе: негоден по состоянию здоровья. Не «ограниченно годен» и не «нуждающийся в дополнительных обследованиях», а физически и генетически непригодный для службы. Я был просто раздавлен. Десять лет! Десять лет жизни я работал для достижения этой цели. Я даже не знал, злиться мне, огорчаться, нервничать или вести себя как-то еще. Я весь словно оцепенел.
Узнав эту новость, я позвонил Дуайну Россу, главе Отдела по отбору астронавтов, и спросил, могу ли я прийти и поговорить с ним. Я хотел узнать, есть ли что-нибудь — хоть что-нибудь, — что я могу сделать. Дуайн возглавлял отдел по отбору с тех пор, как начались полеты шаттлов. Он был очень сердечным и любезным человеком из тех людей, которых всегда хочется иметь на своей стороне, потому что ты знаешь, что они сделают для тебя все что могут. Он разрешил мне прийти и был со мной очень любезен. Росс сказал:
— Майк, я хотел бы, чтобы вы знали, что мы все были разочарованы, когда вернулись результаты вашего обследования. Не могу сказать, что мы собирались вас взять, но вы определенно были среди тех кандидатов, о которых мы говорили. Возможно, в этот раз вас и не приняли бы, но вы вполне могли бы пройти в следующий раз.
Эти слова разбили мое сердце: я был им нужен. Я был так близок к своей цели! Она была прямо передо мной. Я позвонил нескольким астронавтам из комиссии по отбору и спросил их, не могут ли они также дать мне свои отзывы. Все они потратили время на разговор со мной, и ни один не сказал: «Ой, да оно того не стоит, удачи вам!» Если бы я услышал такие слова, думаю, я бы сдался. Но они так не говорили. Каждый из них нашел время отойти со мной в сторонку и сказать: «Вы знаете, если вы сумеете сделать что-нибудь с глазами, то вам стоит попытаться еще раз».
В тот момент я решил, что, если мне скажут «нет», я готов это услышать. Я не хотел, чтобы мне говорили: «Ой, как жаль, что мы не можем вас взять!» После всего, что я вложил в достижение своей мечты, для того, чтобы я от нее отказался, дверь должна была закрыться полностью и навсегда. Пока она была приоткрыта, пока была хотя бы щелочка, я знал, что не смогу удержаться от попыток. Я зашел далеко и был слишком близок к цели, чтобы сдаться. И мне нечего было терять. Была одна-единственная вещь, которую я должен был сделать, чтобы вернуться в набор, — я должен был научиться видеть.
Показать оглавление

Комментариев: 0

Оставить комментарий